Глава 3. Упала слеза на землю, упала кровь

— Тебе здесь не место, — эти слова становятся первыми, какие слышит Елена в Илионе. Их ей говорит девушка — ее ровесница, чуть выше, чуть крепче, с пышными медно-рыжими волосами. Наверное, такие были у Медузы Горгоны, отстраненно думает Елена. — Ты не права, — возражает она. Девушки стоят в галерее — Парис куда-то умчался, напоследок поцеловав ее в щеку, но не показал, куда идти дальше, и Елена застыла в нерешительности. В какую сторону ей теперь? Она же здесь чужая. И даже не совсем Елена. — Я знаю, что ты мне не поверишь, — кивает девушка. — Но должна была тебе это сказать. Не думай, что я ненавижу лично тебя, просто ты... Станешь причиной всего, что произойдет дальше. — А что именно должно произойти? — интересуется Елена. Ей кажется забавным разговаривать с этой девушкой — то, как она злится, то, как посверкивают ее глаза, как топорщатся кудрявые прядки волос. Пусть говорит дальше — у нее такой красивый голос. — Начнется война, которая продлится десять лет и уничтожит Илион. — Из-за меня? — искренне удивляется Елена. — Твой муж захочет тебя вернуть. Менелай не ее муж — хочет возразить Елена. Но она помнит слова Гермеса: «Никто не должен узнать, что ты не настоящая». Он говорил много всякого — о том, как она будет жить в Илионе, где останется настоящая Елена, но запомнила она только последние слова: — И главное — помни, что ты не человек. Не настоящая, не живая, ты просто призрак. Придет момент, когда тебе нужно будет уйти из этого мира. Так лучше заранее быть готовой к тому, что она здесь ненадолго. — А как тебя зовут? — спрашивает Елена. Девушка удивляется этой неожиданной перемене темы разговора. — Кассандра. И имя очень красивое — похожее на песню. Елена ей улыбается — если они познакомятся чуть ближе, это ведь не значит, что она к Кассандре привяжется? — Ты здесь прислуживаешь? Кассандра улыбается в ответ — впервые с момента, как подошла к Елене. — Я дочь Приама. — Так ты царевна! — Елена всплескивает руками. — А думала — неужели все служанки в Илионе такие прекрасные. Кассандра фыркает, но спорить не начинает. — Парис сейчас разговаривает с отцом, пытается объяснить, как так вышло, что с ним приехала жена Менелая. — Приам будет недоволен, да? Кассандра пожимает плечами. — Сложно сказать. Ему я тоже говорила, что ты погубишь наш город, но он не послушал. Поэтому, думаю, просто из чувства противоречия согласится, чтобы ты осталась. — Я тоже не верю, что именно я стану причиной, — кивает Елена. — Прости, но это звучит глупо. С Кассандрой оказывается очень легко разговаривать — в Спарте Елена не очень любила общаться с царевнами и царицами, впрочем, как и с царевичами, они все казались ей слишком высокомерными. Да что и говорить — она сама была высокомерной. Нет, не она. Такой была та, другая Елена, которая, по словам Гермеса, осталась в Египте. А ее самой никогда не существовало. Значит, она могла быть любой. И могла общаться с кем захочет. — В этом нет ничего плохо, — мягко соглашается Кассандра. — Я давно поняла, что моим предсказаниям никто не верит. — Так это предсказания, а не просто ворчание? — смеется Елена, за что ее награждают осуждающим взглядом. — Предсказание. — А что еще ты видела в будущем? — Елена осматривается в поисках места, куда можно присесть. — Хочешь, я отведу тебя в твои покои? — предлагает Кассандра, а потом протягивает руку. — Ты же сказала, что Парис пока только рассказывает обо мне? — Я знаю, где тебе разрешат поселиться, — Кассандра еще раз ей улыбается — мягко и чуть скупо, слишком серьезно, будто сама пока не решила, как ей к Елене относиться. Удивительно, что она нашла Елену первой. Ее путешествие до Илиона казалось ей сном — собственно, оно сном и было. Парис водил ее по кораблю, хвастался тем, как Илион богат, целовал прямо на палубе, когда смотрела команда — чтобы все видели, какая красавица ему досталась. Но Елена ничего не чувствовала тогда. Кажется, ее даже до конца тогда не существовало. А потом Парис привел ее в свой дворец и ушел, а она наконец-то очнулась. И теперь вот, идет по галереям этого дворца вслед за Кассандрой. Они ведь, получается, брат и сестра — но так сильно не похожи. Парис казался ей слабым, болтливым, нерешительным мальчишкой, которому нужно было подтверждение, что он чего-то стоил, но Кассандра была не такой. К словам, в отличие от слов Париса, не прислушивался никто, но ей это было и не нужно. Будто она просто знала, что права, и Елена ощущала эту удивительную внутреннюю силу, за которой и согласилась пойти. — Ты сказала, что знаешь, что я тебе не поверю, — вспомнила она. — Откуда? Кассандра мягко качает головой. — Может быть, я расскажу тебе попозже. — Это тайна? — Просто я не думаю, что тебе нужно это знать. Елена хмурится. — Тебе кажется, что я глупая царица, которая не сможет понять? — Да, — соглашается Кассандра. — Ты не права. — Будь ты умной, не сбежала бы с моим братом. Что ж, в целом, она права. Решение самое безрассудное на свете — и Елена наверняка на себя бы злилась, если бы помнила, что чувствовала настоящая она, когда решила уехать. Было что-то тоскливое, печальное, что-то, чего та Елена больше не могла выносить. — Мне было... сложно, — неловко отвечает она. Кассандра смотрит на нее заинтересованно. — Что именно? — Быть женой Менелая. И матерью. — Поэтому ты решила стать причиной войны, которая унесет тысячи жизней? — Я не причина, — возражает Елена. — Но Менелай же приедет за тобой. Ты должна была понимать, что он просто так тебя не отпустит. Елена выпускает ее руку и замирает. — Ты не можешь обвинять в этом меня. — Объясни. — Это Менелай решил поехать за мной. И собрать войско. Не я. Ты не можешь винить меня в том, что он не смог смириться с тем, что меня потерял. — Ты... — Даже не меня, а статус, который я давала, — продолжает Елена, усиленно копаясь в своих — чужих воспоминаниях. Там, на самой глубине, было столько мыслей, столько чужой боли, что дыхание перехватывало, когда она пыталась в этом разобраться. — Хорошо, — вздыхает Кассандра. — Я не могу принять твой поступок, но могу понять. И не буду больше тебе ничего говорить. — Ты поэтому не хочешь рассказывать мне о себе, — понимает Елена. — Потому что боишься, что я тоже не смогу принять. — Да, ты права, — легко соглашается Кассандра. — Но сейчас мы не в тех условиях, чтобы это обсуждать. Отец тебя примет, он всегда слишком любил Париса, чтобы ему отказать. Ты останешься жить здесь. Надеюсь, эти десять лет ты будешь счастлива. И мы почти пришли. После этого Кассандра указывает ей на дверь и уходит. Елена долго смотрит ей в спину — идеально прямую, напряженную. Ей так сильно хотелось понять Кассандру — что ей двигало, когда она все это говорила? Что с ней случилось? Почему ее словам никто не верил? Елена ведь понимала, что та могла быть права, но одновременно с этим все в ней сопротивлялось — хотелось спорить, хотелось догнать Кассандру и сказать ей, что-то еще. Объяснить, доказать, заставить ее взгляд перестать быть таким осуждающим и безжизненным. — Вот ты где! — Парис обнимает ее со спины, целует в шею, и Елена от неожиданности вздрагивает. — Тебя кто-то проводил сюда? А у меня хорошие новости — отец разрешил тебе остаться! — Да, Кассандра, — растерянно отвечает Елена, пытаясь выпрямиться в его объятиях, но он держал крепко. — Ты уже с ней познакомилась? — расстраивается Парис. — А я так надеялся, что вы еще долго не встретитесь! Она уже наболтала тебе всякой чуши? Ты только не вздумай верить — просто она обижена на весь мир, вот и несет глупости, чтобы расстраивать людей. — А почему обижена? — Парис все же отпускает, еще раз поцеловав куда-то в затылок, и теперь Елена смотрит ему в лицо. — Аполлон хотел сделать ее своей невестой, но она ему отказала, и за это он ее наказал, — объясняет Парис. — Наверняка до сих пор жалеет, что тогда не согласилась! — Боги не делают смертных своими невестами, — возражает Елена. — Значит, хотел заняться с ней сексом, — пожимает плечами Парис. — Без понятия, если честно, никогда не было интересно, что там на самом деле случилось. Итог-то один — теперь Кассандра говорит всем гадости, и я уверен, иногда сама и подстраивает, чтобы они сбывались! Однажды она сказала одному нашему слуге, что ему на ногу упадет камень — ну не глупость ли! А камень правда упал, я уверен, она его и столкнула. — Ты это видел? — Нет, — весело качает головой Парис. — Тогда не можешь говорить, что так и было. На этот раз Парис хмурится. Ему явно не понравились ее слова — но возражать он ей не хочет. Может быть, он просто удивился, что у нее есть свое мнение. — Я пойду в свои покои, — говорит Елена и отступает на шаг. И как у такой серьезной, смелой Кассандры мог появиться такой брат? Не иначе как боги подкинули Приаму и его жене Гекубе самого непутевого из рожденных духов! Вести о том, что Менелай собирает войско, приходят всего через несколько дней. Их приходит гонец, который бухается коленями о каменные плиты ступеней, а потом говорит — громко, срывая голос: — Будет война! Елена не должна присутствовать в зале в тот момент — но она стоит за одной из колонн и слушает. Сжимает руками подол платья, и браслет тревожно звенят от этого движения. Кажется, в голове громом раздается: «Я ведь так и говорила» Кассандры. Она была права — но пока нельзя быть уверенной, что до конца. Может быть, у Илиона еще есть шансы выжить? И справиться с войском Менелая? Елена плохо помнит свою жизнь в Спарте, но почему-то ей кажется, что воин из него плохой. Она выбегает из залы и идет искать Кассандру. За прошедшие дни она пока плохо привыкла ко дворцу — часто теряется в галереях и залах, смеша тем самым слуг, переживая, что однажды она вообще не найдет выход. Слугам она правда не нравилась — кажется, они восхищались ее красотой, но одновременно считали, что ее не должно здесь. Что она изменщица. Что она обманула мужа, семью, предала саму себя, сбежав из Спарты. И, наверное, они правы — быть ворованной женой так унизительно. Как, впрочем, и унизительно часами плутать по галереям чужого дворца. Кассандру она находит в саду — та сидит у фонтана и заплетает волосы в косу. Сейчас Елена уже знает, что рыжие — это редкость, но от того они особо прекрасны. Солнце их золотит, и кажется, будто всю голову Кассандры окутывает мягкое свечение. Она наклоняет голову, оголяя шею, поднимает руки в двумя тонкими браслетами на запястьях, пытаясь закрепить доплетенную косу. — Давай я тебе помогу, — предлагает Елена. Она садится рядом и забирает у Кассандры косу. — Гонец уже прибыл? — понимает та. — Как ты догадалась? — Иначе ты бы не пришла, — Кассандра усмехается. — Объясни, — просит Елена, наклоняясь и срывая цветок, растущий у них. — Ты уверена, что я не права, а потому старались бы избегать меня, чтобы я тебе не напомнила о твоей вине и ответственности за гибель города. Но, если ты пришла, значит, часть моего пророчества все же сбылась. — Да, — кивает Елена, одновременно вплетая цветок в волосы Кассандры. Те мягкие, и пропускать пряди сквозь пальцы — одно удовольствие. — Ты в смятении. — Ты права, — Елена доплетает косу и закрепляет ее. — Повернись. Кассандра оборачивается — в ее глазах Елена видит что-то осуждающее, мрачное, почти злое. Ну конечно, она все еще винит ее саму во всем, что случилось и случится. Но как же красиво ее темно-синие, похожие на него в шторм, глаза, сочетаются с цветком — таким же голубым, но одновременно с этим совершенно спокойным, ничего не требующим и не ждущим. — Тебе очень идет, — улыбается Елена. Кассандры только фыркает. — Ты хочешь, чтобы я дала тебе ответы, но у меня их нет. А если и появятся, то ты мне не поверишь. — Я хочу, чтобы ты помогла мне спасти город. — И как же? Елена неуверенно пожимает плечами. — Я так плохо в этом разбираюсь, знаешь? В Спарте Менелай никогда не позволял мне заниматься политическими делами. — Это заметно, — сурово замечает Кассандра. — Но вдруг можно делать так, чтобы пророчество правда не сбылось? — Такого еще ни разу не было, — возражает Кассандра. — Спорить с судьбой невозможно. — А почему ты не хочешь просто это проверить? Глаза Кассандры вдруг вспыхивают — это не просто мрачное осуждение, которое было в них и раньше, это искренняя злость, яркая, сильная, взволнованная. — Потому что боги — это не те, с кем можно спорить. Елена закусывает губу. Несколько минут они сидят в тишине. Кассандра проверяет прочность сплетенной косы — вся напряженная, взволнованная, а Елена пытается придумать, что еще можно сказать. А ведь Парис говорил что-то про Аполлона. — Ты расскажешь, что они тебе сделали? — просит она. — Не заслужила, — отрезает Кассандра, а потом встает и уходит вглубь сада. Елена остается сидеть у фонтана одна, пытаясь перебирать варианты. Может быть, она участвовала в каком-то споре и проиграла? Или потребовала у богов что-то, что те не захотели давать? Кассандра могла, наверное — она казалась той, кто готова бросить вызов хоть всему миру. Именно поэтому Елена и захотела попробовать предложить ей разобраться с пророчеством — потому что верила, что Кассандра сможет. — Не обижайся на нее, — вдруг слышит она голос. Это Андромаха — супруга еще одного здешнего царевича, Гектора. Гектор еще раз подтверждал правило, что Парис в семье был паршивой овцой — в отличие от младшего брата, тот был статным, высоким, умным. Елене его представили мельком, как и его жену — такую же высокую, крепкую женщину со скупой, но очень доброй улыбкой. Андромаха появляются из галереи, откуда недавно пришла сама Елена. — Я не обижаюсь. — Тогда ты расстроилась, что не смогла подружиться с ней сразу, — легко соглашается Андромаха. — Неприятно, когда не получается нравиться всем, да? В ее словах нет осуждения — просто легкая, безобидная шутка. Наверное, Андромаха права — Елену всегда все любили. Всегда выбирали ее — потому что она была красива и богата. Она всегда была центром. Но Кассандра не хотела принимать ее только из-за этого. — Ничего страшного, — решает Елена. — Я справлюсь. — Не сомневаюсь, — кивает Андромаха. — Знаешь, когда Гектор только сказал, что Парис привез спартанскую царицу, я разозлилась. Думала, ты будешь глупой, ничего из себя не представляющей. Красивая жена известного мужа — и все. Но оказалось, что это не так. — Ну да, я еще и причина войны, — горько усмехается Елена. Андромаха садится рядом с ней. — Нет, это не ты. Что бы Кассандра не говорила. Виновата не ты, а те, кто решил, что это единственный способ тебя вернуть. Но ты умная. И внимательная. Ну и красивая, конечно, — смеется Андромаха. — Это правда. А Кассандра она... С ней сложно. — Я заметила. — Но тебе не нужно на нее злиться, — качает головой Андромаха. — Она просто... Воспринимает этот мир иначе. — А ты не расскажешь, что на самом деле с ней случилось? Парис говорил мне... свою версию, но она звучала так странно. — Я думаю, тебе стоит подождать, когда Кассандра сама захочет рассказать. Никто, кроме нее, не знает эту историю до конца. Андромаха протягивает руку и касается льющейся из фонтана воды. Она кажется совсем юной — может быть, всего немного старше самой Елены. С загорелой кожей, с жесткими вьющимися волосами цвета темного кирпича, перехваченными обручем. На ней красивое и совсем легкое платье. Зря Андромаха называла ее красавицей — ведь и она сама была прекрасна. — Хорошо, — кивает Елена. — Но ты же не за этим пришла ко мне? — Нет, — соглашается Андромаха. — Но я уже сказала все, что хотела. — Правда? — Я видела, что ты была в зале. И ты не могла не расстроиться от новостей. Елена кивает. — Даже если я не виновата напрямую, часть вины на мне, Кассандра права. — Может быть, — легко соглашается Андромаха. — Но это не значит, что это единственная правда. Почему ты вообще решила сбежать? И только не говори, что из-за Париса, мы обе знаем, что он не тот юноша, ради которого есть смысл бросать всю прежнюю жизнь. Елена вдруг смеется — возможно, впервые с прибытия в Илион, легко и тепло. — Ты права. — Конечно права, сколько я его лет знаю! Всегда думала — бедная та девушка, которая станет его женой, — с готовностью отзывается Андромаха. — Так что? Вместо этого Елена задает свой вопрос: — А ты счастлива замужем? Андромаху этот вопрос, кажется, совсем не удивляет. — Думаю, что да. — А как ты это понимаешь? — Сложно сказать, — задумывается та. — Может быть, потому что я знаю, что мой муж меня любит. — А если бы тебе предложили бросить все и уехать далеко — туда, где тебя никто не ждет, никто не знает, — ты бы согласилась? Андромаха долго не отвечает. Она копает носком туфли землю, а потом закатывает получившуюся ямку обратно. — Не знаю, — признается она. — Может быть, я бы задумалась. — Вот и я задумалась, — соглашается Елена. — Но еще меня не любил мой муж. Точнее... Он любил не меня, понимаешь? А статус, который я приносила. Поэтому выбор был легким — я сбежала. Потому что хотела узнать, каково это — быть свободной. Она говорит это и взволнованно замолкает — откуда в ней эти мысли? Разве они были у той, настоящей Елены? Гермес не говорил, что у нее появятся свои. Или может быть, они все же были у Елены? Это так странно — понимать, что мысли в ее голове ей на самом деле не принадлежат. И не знать, чьи они на самом деле. *** Мать всегда говорила, что Йетер обязана стать женой вслед за старшей сестрой — чтобы найти защиту в муже, чтобы тот берег ее и семью, чтобы гарантировать себе спокойствие. Йетер считала: вот Гюрай станет женой, пройдет пара лет — и можно будет подумать про мужа. Тогда ей исполнится девятнадцать — немного поздновато, но в целом ничего. Она была уверена — в запасе как минимум два года. А Гюрай убили. Мать говорила отстраненно: умерла, но Йетер же знала, что это была не просто смерть. Ее убил. Убил муж. Тот самый, который должен был защищать. И больше двух лет у Йетер не было. — Не обязательно ведь сейчас? — робко спросила она у матери. Та сидела на лавке — тихая и скорбная, будто постаревшая на десять лет после смерти старшей дочери. — Даже если Гюрай... — Скоро будет война, твой отец так говорит, — сухо отозвалась мать. — Тебе нужен муж. — У нас есть отец! Он нас защитит. Йетер слышала, как отец бил вчера мать и кричал: «Если бы ты только смогла родить мужчину!» Он говорил это не в первый раз, но в первый — так отчаянно, будто от этого правда зависела чья-то жизнь. Сейчас мать прикрывает синяки на руках длинной шалью. Она сняла ее с волос — и седые пряди, выбившиеся из косы, упали на плечи. — Он один не сможет. Что это за такая война? Мать рассказывала ей сказки о битвах, но те проходили так далеко — на легендарных полях, и бились там герои с удивительной силой. Отец таким героем не был, великих полей, достойных битв, у них в городе не было. — Я не верю, — нначинает спорить Йетер. — Тебя никто не просит верить или нет, — сурово отвечает мать. — Тебе просто нужно стать женой. Ты осталась у нас одна и обязана дать отцу наследников. Йетер закусывает губу, потом, помедлив, садится рядом с матерью и спрашивает: — Неужели я сама настолько не важна? Почему вы... Ее прерывает пощечина от матери. — Не смей об этом говорить, — она произносит эти слова спокойно, но голос ее звенит от злости. — Почему? — Йетер прижимает ладонь к пострадавшей щеке и старается дышать глубже, чтобы не заплакать. Никогда с ней еще так не разговаривали. Никогда к ней так не относились. Гюрай ругали и били — она была старшей сестрой, обязанной представлять семью, но Йетер не трогали — так почему же сейчас все так изменилось? — Потому что ты не должна спорить. Просто стань женой и роди сына — больше от тебя ничего не требуется. — А от тебя требуется? У тебя же нет сына, — обиженно спрашивает Йетер. Она понимает, что вопрос жестокий, злой, но мать сделала ей больно, и она так хочет сделать ей больно в ответ. Мать вздрагивает. — Я не смогла, — сухо отвечает она в итоге. — Но ты не должна повторить моих ошибок. «И ошибок Гюрай», — неозвученно висит между ними. Йетер боялась спрашивать, правда ли Гюрай изменила мужу. Она чувствовала, что это не было правдой — но и не знала, чем может это доказать. Она все думала — ведь то, что Гюрай убил муж, неправильно. Наказание в любом случае должна приводить в исполнение семья, но тот настолько вышел из себя, что решил сделать все сам. Это было ужасно — страшно и кроваво. Кажется, Йетер до сих пор не могла спокойно об этом думать — все внутри сжималось в тугой черный ком, едва она думала, что никогда больше не увидит сестру. Конечно, врачи говорили, что оне не умерла окончательно и еще может прийти в себя — но никто в это не верил. Потому что это было давно понятное правило — с того света вернуться нельзя. Может быть, это и было к лучшему — ведь тогда Гюрай не придется становиться женой. Но как же сильно Йетер скучает. Ей кажется, будто из нее забрали часть ее самой — важную, ценную, так сильно нужную. Гюрай всегда была ее лучшей подругой, с самого детства. Они вместе играли, вместе выбегали погулять на улицу, Гюрай плела ей косы и рассказывала красивые сказки. Она была так важна — а теперь ее не стало, и Йетер не понимала, что ей делать дальше. Как жить, если половины ее души уже нет? — Гюрай должна была жить, — тихо говорит Йетер. — Но... Она могла бы сказать, что ее убил не просто муж, но и мать с отцом, которые требовали от нее стать женой. Она этого, конечно, не скажет, но внутри все будет болеть. — Поздно сожалеть о том, что уже случилось, — отвечает мать. Йетер вскакивает и уходит из комнаты. Раньше она ощущала это не так сильно, но теперь на нее давит осознание — она обязана соответствовать желаниям матери. Говорить только то, что она хочет услышать, вести себя так, как ей будет приятно. Она же единственная теперь дочь. И должна быть примером. Чтобы не расстраивалась мать. Чтобы гордился отец. Будто на ее лицо нарастает маска — улыбайся, говори мало, нравься людям. Ты больше принадлежишь не себе, а миру, которому ты обязана дать сына. Йетер заходит в свою комнату, закрывает дверь и сползает на пол, закрывая лицо руками. Пальцы дрожат, по ещё горящей от удара щеке ползет первая слеза. Упадёт слеза на землю — прорастут плоды. Упадет на землю кровь — ветви взметнутся к небу. Йетер заплакала — началась война. Упали первые капли крови — к небу взметнулся огонь из пушек. Война началась в июле, когда солнце жгло крыши домов так нещадно, резало глаза и нагревало воду во всех чашках, бочках и реках. Йетер стала женой в начале августа — ей выбрали молодого мужчину по имени Альтан, рассвет, хотя сама Йетер не думала, что он может им стать. Империя* вступила в войну в октябре, когда несколько дней подряд шли холодные дожди. *Имеется ввиду Османская империя или Турция.