Глава 6. Как узнать новый город

Елена решает начать с изучения города. Это кажется правильным — понимать место, где она живет сейчас, научиться чувствовать его. Так она сможет придумать, как его защитить — в самом лучшем случае. В худшем — хотя бы сможет понять, что в нем такого особенного. Почему люди выбрали именно этот клочок суши так близко у моря, чтобы построить здесь свои дома. И, конечно, для этого она зовет с собой Кассандру. Отыскивает ее во дворце, хватает за руку. Разве могло быть иначе? — Пойдем гулять? — спрашивает ее Елена и улыбается. Обычно никто не может ей отказать — и почему бы не попробовать воспользоваться этим? Внутри все взволнованно сжимается — Елене кажется жизненно важным попытаться сблизиться с Кассандрой, объяснить ей, что та может довериться, принять, осознать, что Елена готова помочь. Это так же важно, как и понять Илион. А, может быть, Кассандра и есть сам Илион — его душа и сердце, и спасти его значит спасти и Кассандру. Кассандра, кажется, ненадолго теряется от такого напора, но потом кивает. — Давай. И сама берет ее руку в свою. Елена знает — из-за этого на нее будут коситься, будут шептаться по углам. Кассандра царская дочь, но больше она известна как сумасшедшая, чьим словам нельзя верить. Что же скажет им то, что сбежавшая от мужа царица дружит с ней? Одна другой лучше — подумают люди, молва волной донесет вести до Париса. Но какое ей дело до Париса, когда ее мир сейчас расцветает, а дышать становится лугче? Но разве это важно, если с Кассандрой так спокойно и легко? Если кажется, что она так хорошо ее понимает? Никакого. Поэтому пусть его не будет в мыслях Елены как можно дольше. Сначала они идут к фонтану — Елена давно мечтала до него добраться, видела его из окон дворца — дети играли около него и брызгались водой. Елена садится рядом с ним — прямо на землю, пачкая свои дорогие одежды, — касается рукой водной глади. А потом, лукаво улыбнувшись, плещет в сторону Кассандры. В какой бы ужас пришел Менелай, если бы увидел ее сейчас! Но его она тоже выгоняет из своих мыслей. Только Илион и Кассандра — суровый и прекрасный город, который он хочет понять всем сердцем, и гордая удивительная царевна, к которой сердце тянется само. — Ты чего! — смеется та и сама создаёт волну брызг. Садится рядом, прямо на колени, платье сползает с плеча, но Кассандра этого не замечает. — Ты так редко улыбаешься, — замечает Елена. — Совсем не дело. Кассандра смущенно закусывает щеки изнутри, чтобы спрятать толкьо возникшую улыбку, но получается у нее не очень — Елена прекрасно видит, что та радуется. — Неужели в Спарте царевнам можно так играть с водой из фонтана? — удивляется Кассандра, проводя рукой по воде. Бросив попытки спрятать улыбку, она пытается отвлечь от нее разговорами. — Наверное, нет, — задумывается Елена. — Но кто же мне запретит. — А мне не разрешали даже дворец покидать, — Кассандра заправляет за уши мокрые волосы. Елена протягивает руку и поправляет их, хотя, конечно, легкий хаос совсем не вредит облику Кассандры, наоборот, делает только краше. — Тогда самое время это исправить, — подмигивает ей Елена, создает еще одну волну брызг, а потом со смехом убегает от фонтана, придерживая намокший подол платья. Кассандра бежит за ней, их туфли стучат по вымощенным дорогам города. До вечера они бродят по улицам — покупают финики и едят их, болтают о детстве, Елена затаскивает Кассандру к одному старому заброшенному домику, и они долго сидят на крыше и разговаривают. — У тебя было очень интересное детство, — решает в итоге Кассандра. Елена только недавно рассказала ей, как сбегала из дома и гуляла по улицам Спарты, как переодевалась мальчишкой и обманывала служанок, как лазила по деревьям и падала с них. Да, наверное. Елена хотела бы согласиться с Кассандрой, сказать ей, что детство бывает вот таким — беззаботным, счастливым, и выросла она такой же легкой, доброй, но это не совсем так. И будет неправильно не объяснить всего. Елена прикусывает губу и несколько минут подбирает слова — как объяснить все Кассандре? Как подобрать слова? Она никогда не описывала произошедшее никому — родители знали и так, а больше никому этого и не сообщали. Казалось, что то событие ей приснилось — она никогда не давала ему названия, а потому не знала, какими словами можно описать произошедшее. Но сказать хотелось. Хотелось придать старому воспоминанию плоть и форму, запомнить, как звучат фразы и с какой тяжестью они оседают на землю. Хотелось понять, что она это не придумала, и если она это скажет — ее прошлое обретет форму. — Однажды меня похитили, — говорит в итоге Елена. — Пирифой и Тесей. Они были... уже стары, но решили, что должны сделать своими женами дочерей Зевса. Кассандра ничего не говорит, но смотрит на нее внимательно, чуть хмурится. — Это было так страшно, знаешь, — тихо продолжает Елена. — Мне было всего десять. Кассандра пододвигается чуть ближе и гладит ее по плечу. Елена вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. — А кто вернул тебя обратно? — спрашивает Кассандра. — Мои братья. На сегодня достаточно. Может быть, однажды у нее будет достаточно мужества, чтобы рассказать больше, но пока достаточно того, что есть сейчас. Слова жгут горло, скребутся, пытаясь забраться выше, и дышать становится тяжело. Елена всхлипывает и утыкается лбом Кассандре в плечо. Кажется, будто она вернулась в прошлое и снова стала беспомощной девочкой, которая не знает, что с ней случится дальше. Она не хотела это вспоминать, сначала надеялась вообще никогда не рассказывать Кассандре об этом. Но та была рядом — слушала, смотрела так внимательно, что Елене показалось несправедливым, что та не знает. Несправедливым, что не знает больше никто. Она должна была сказать! Должна. Как же Елена ненавидела это чувство беспомощности, потерянности, сколько бы отдала, чтобы его не ощущать! Или не она? Елена ведь и забыла, что это не ее эмоции. Имеет ли тогда она право их испытывать? Или она обманывает себя, и никакого ужаса не было? Эта мысль окатывает ее словно холодной водой — может быть, она правда все придумала? Вспомнила что-то не так? Там ведь была совсем другая Елена — так имеет ли она вообще право об этом говорить? — Моим предсказаниям никто не верит, потому что я отказалась от близости с Аполлоном, — вдруг говорит Кассандра, кажется, ощутив ее тревоги и сомнения. — И за это он меня проклял. Елена обнимает ее — первая, как можно крепче, гладит по спине. В этот жест она вкладывает все — свое отчаяние, страх, недоверие самой себе, веру в Кассандру. — Парис рассказал мне, но он... Говорил об этом немного иначе. — Он считает, что я сама виновата, — горько соглашается Кассандра. — Глупости! Виноват тут только Аполлон, — уверенно отвечает Елена. — И Пирифой с Тесеем, — соглашается Кассандра. — Ты должна верить себе всегда. Ты знаешь, что происходило тогда, так, как не знает больше никто. Тебе может не верить кто угодно, но ты обязана верить себе, понимаешь? Елена кивает. Она понимает. Даже Кассандре, которой не верил никто, могла опираться на себя, потому что она знала, что она права. Может быть, она тоже так сможет. Если однажды расскажет ей всю историю — услышит ее сама и поверит, что та правда случилась. Елена обнимает Кассандру еще раз. — Спасибо тебе, — тихо говорит она. От Кассандры пахнет чем-то цитрусовым и горьковатым, волосы лезут в лицо, и хочется чихнуть. Елена на мгновение зарывается лицом в ее кудри, а затем с сожалением отрывается. Почему нельзя обнимать ее вечно? Чувствовать, что они единое целое — сердце к сердцу, душа к душе, чутко настроенные музыкальные инструменты, способные ощутить малейшее колебание воздуха рядом? — Я буду тебе верить, — обещает Елена. — Всему, что ты скажешь. Ты — не только твой спор с Аполлоном, ты... — она замолкает, не в силах подобрать слова. Ей часто говорили, что она красивая и восхитительная. Менелай называл ее своей царицей, Парис — его красивой девочкой, но она никогда не верила в искренность подобных признаний. Будто люди просто говорили то, что от них хотели услышать. Но как же Елене вместить в обычные слова нежный трепет, когда хочется улыбаться и смеяться, когда она видит Кассандру, слезы, полные странного восхищения от ее уверенности и силы, тепло от касаний рук, искры внутри от их споров, желание доказать, объяснить, увидеть, как отчуждение в глазах Кассандры сменяется счастьем и доверием. Она целует ее — сначала робко, а потом, когда Кассандра не отстраняется, увереннее. Они падают на горячую крышу, залитую закатным пунцовым солнцем. Смотри, как Кассандра сама выбирает ту, с кем она хочет быть! Елена целует ее в губы, в щеки, в лоб, утыкается носом в шею, замирает на пару мгновений и чувствует, как Кассандра гладит ее спину — ласково и щекотно. Она так долго боялась даже подумать об этом, а теперь не представляет, как могла сомневаться. Елена поднимает голову, осторожно ведет пальцем на переносице Кассандры, потом по ее лбу. — Ты такая красивая, — шепчет она. Кассандра снова едва уловимо хмурится, и Елена целует морщинку, прося ее разгладиться. Какое же это удивительное счастье — быть возможной ощущать ее так близко. Знать, что теперь они ближе, значимее друг для друга. Что, если теперь что-то попытается встать между ними, это будет гораздо сложнее осуществить. — У тебя так красиво светятся глаза, ты знала? — спрашивает Кассандра. Нет, Елена не знала. — Кажется, будто они у тебя из золота. И все это золото только ее, Кассандры. — Теперь буду знать, — смеется Елена и целует ее еще раз. — Ох, я так давно думала об этом, но так боялась! Кассандра прижимает ее к себе сильнее. — Я тоже, — она замолкает на мгновение. — Но думала... — Ты много всего думала, я знаю, — фыркает Елена. — Ты помнишь, я не могу просто забыть про свой город, — шепчет Кассандра. — И... — Я обещала тебе, что мы будем за него бороться. Елена ловит руки Кассандры, сжимает их в своих, целует костяшки. — Ты не сможешь защитить нас всех одна, — возражает Кассандра. Наконец-то она готова это обсудить! А нужно было всего лишь ее поцеловать. — Я дочь Зевса, не забывай это. Жена Менелая, любовница Париса. Эти слова вязнут тяжестью где-то в горле. — Ты Елена, — возражает Кассандра. — В первую очередь просто Елена, — а потом добавляет тише, — моя царевна. С того дня их отношения меняются в корне — если раньше Елена надеялась, что Парис придет к ней, хотя и не ждала уже этого, то теперь она забывает эту глупую, кажущуюся сном надежду. Зачем ей Парис, если теперь она может быть рядом с Кассандрой? Целовать ее, обнимать, смеяться ее шуткам, бегать по полям, держа ее за руку, а затем долго лежать средь высоких зарослей травы, обнимая ее. Слушать ее рассказы про Илион в спальне, мерить царские головные уборы, пить неразбавленное горькое вино, а потом пьяно болтать всякие глупости про то, что волосы Кассандры так похожи на солнце на восходе. — Ну, это уже слишком! — смущенно смеется Кассандра. — Неправда, — в голове какая-то удивительная легкость, кажется, подскочи она сейчас — и смогла бы улететь так далеко, как захотела бы. Елена встает, делает пару шагов, но путается в подоле платья и со смехом падает на Кассандру. Пусть она ловит — а Елена уверена, что Кассандра обязательно сможет поймать. И Илион раскрывается с ней совершенно иначе. Кассандра, пусть и говорит, что редко видела жизнь за стенами дворца, хорошо понимает свой город, знает, какие люди в нем живут, что их волнует. Елена подбирает им неброские наряды, и они часами гуляют по улицам. — Мы представимся братьями или друзьями? — спрашивает Кассандра, набрасывая на свои волосы ткань. Ей очень идут короткие мужские одежды, открывающие икры, плечи, шею, и Елена даже не сразу слышит вопрос, отвлекшись на мысли, как красиво бы звучал смех от щекотки Кассандры, если бы она сейчас попробовала поцеловать ее колени и бедра. — А? — Елена задумчиво поднимает голову. — Думаю, пусть все знают, что мы влюблены, — соглашается Кассандра и целует ее. И пусть думают — какая разница? Ведь эти люди все равно не узнают в двух худеньких парнях царевен, которые со дня на день ждут прибытия эллинских кораблей. Впрочем, ждать можно сколько угодно, только Елена все равно оказывается не готова к дню, когда эллины высаживаются на берег Илиона. Она слышит, ощущает всем телом — как тяжёлый щит падает на песок, как тяжело встает на него Одиссей. — Чувствуешь? — шепчет Елена и бросается к утесу. Они с Кассандрой снова пришли на поля, и с них так хорошо становится видно, как из лёгкого тумана выплывают корабли. — Нет, — качает головой Кассандра и подхватывает Елену, которая закрывает лицо руками и начинает медленно опускаться на землю. Менелай приехал за ней. И она слышит это, ощущает всем телом — будто внутри все начинает скручиваться от страха. От понимания, что ей все же придется сделать выбор между Менелаем и своим прошлым и Илионом. И что Кассандра действительно была права. — Значит, все же начнется битва, — понимает Кассандра. — Менелай пожалеет, что решил попробовать меня вернуть, — обещает Елена. И прикрывает глаза, позволяя страху внутри заполонить все ее нутро, а потом раствориться в ее злости. *** Сестра Лотаря Герда оказывается маленькой, полной девушкой со смешными светлыми кудряшками. Она бежит к Йетер первая, с радостными причитаниями ее обнимает — она ниже ее на полголовы, а ведь Йетер никогда не считала себя высокой. — Герда, — представляется она. — Мой брат говорить, что его жена из Турции, я учить слова, — и смущенно улыбается. — Получается очень хорошо, — улыбается Йетер, но, судя по задумчивому выражению лица Герды, та не очень хорошо понимает. Лотарь что-то спрашивает у неё на немецком, и Герда начинает лопотать, приподнявшись на носочки от волнения. Брата она сначала берет за руки, а потом, видимо, решившись, тоже обнимает. — Мама вышла в магазин, — переводит потом Лотарь, когда Герда успокаивается и отходит от него. — Оставь свои вещи в спальне, а потом я покажу тебе дом. Лотарь и Герда совершенно не похожи — он крепкий, высокий похожий на деревянный брусок, а Герда маленькая и мягкая, как игольница. Йетер даже не может поверить, что они родные брат и сестра. Один кажется таким спокойным и сосредоточенным, а другая вьется вокруг птичкой, наверное, знай она язык, то болтала бы еще активнее. Герда даже подхватывает несколько сумок Йетер, и та тянется, чтобы их забрать, отнести самой, но Герда ловко убегает вперед, прижимая сумки к себе. — Не нужно, — качает головой Лотарь. — Герда любит всем помогать. — Разве ей не тяжело? Лотарь неопределенно пожимает плечами. — Просто не мешай ей. Ей так нравится. Зато вот оказывается, что матери не очень. С фрау Дельвиг Йетер знакомится через полчаса — та заходит в дом решительно, хлопнув дверью, и весь первый этаж заполняется стуком ее каблуков. — Матушка, — Лотарь выходит к ней первый, и фрау Дельвиг целует его в щеку, приобнимает за плечи. Йетер она только кивает, что-то спрашивает на немецком у сына и скупо, едва заметно улыбается. Йетер неловко переминается с ноги на ногу, не понимая, рада ли она ее приезду или нет. Может быть, ее вообще не хотят тут видеть? Через пару минут в прихожую выбегает Герда, подхватывает сумки, принесенные матерью, и несет их в сторону кухни. Фрау Дельвиг следует за ней, бросив на Йетер последний взгляд. — Не переживай, — тихо говорит Лотарь, приобнимая ее за плечи, от чего Йетер вздрагивает. — Ты ей нравишься, просто она не хочет это показывать. — А вдруг нет? — Все будет хорошо, — улыбается Лотарь и качает головой. Но Йетер уже в этом не уверена. Она до сих пор невероятно утомлена поездкой — сначала на пароходе, потом на поезде, потом в ужасно тарахтящей машине. Кажется, что у нее болит каждая косточка, а голова тяжелая-тяжелая — скоро перевесит, и Йетер упадет на пол. Тревожит и то, что Лотарь должен вернуться на службу. Он сказал ей, что сначала будет служить в Берлине, заниматься чем-то, связанным с передачей информации, но разве же это гарантия того, что он навсегда тут и останется? И вот сейчас, пока Лотарь ее обнимает, Йетер чувствует тяжесть его рук на плечах — та прижимает ее к земле, давит. Будто она — каменный идол, врастающий в землю, идол, на котором совершают пожертвования богине брака. О, пусть ее муж останется жив, пусть у них родится сын — тот, кто сможет защитить семью, продолжить род. Который сможет вернуться в Турцию и забрать ее родителей сюда — Лотарь выплатил им большие деньги, даже если война докатится до их улиц, они смогут спастись, но Йетер все думает про оставленную ей маму, и на сердце становится горестно и больно. Если бы в ее мире существовали волшебные летающие ковры или драконы! Она бы победила любого из них, а потом вернулась обратно. Пока Йетер стоит и смотрит в стену, пытаясь осознать, что может больше никогда не увидеть маму, Лотарь куда-то уходит, зато из кухни снова выбегает Герда. — Ты грустный. — Грустная, — поправляет Йетер. Герда удивленно склоняет головку. — А я неправильно сказала? — Род не тот. Герда задумчиво кивает. — Ты грустная? — повторяет она. — Все хорошо, — Йетер мягко улыбается, но Гердца только хмурится. — Не грустить. Все есть хорошо. Ее смешные попытки выучить язык Йетер немного веселят, и она перестает думать о матери. Мысли переключаются на другое — на сестру, на свадьбу, на то, что теперь ей придется жить в совсем чужом городе. — Давай я помогу тебе? — предлагает она Герде. — Выучить язык. А ты поможешь мне выучить ваш. Кажется, Герда понимает вопрос, потому что радостно кивает. — Давай! — восклицает она и складывает руки на груди — как святые на фресках. Йетер видела такие в христианских соборах. Да и сама Герда похожа на святую — и своими пышными светлыми волосами-нимбом, и нежным, взволнованным выражением лица. — А покажешь мне улицу? — Сейчас? Йетер качает головой. Нет, точно не сейчас. Только после того, как она смоет с себя пыль всех дорог, поплачет, обнимая себя за плечи и думая о том, что рано или поздно придется объяснять фрау Дельвиг, что сына у нее пока не будет, так как не было и первой брачной ночи, а потом заснет. На как можно дольше, надеясь, что когда она проснется, Гюрай уже вернется, и можно будет отправиться спасать маму в Турцию. Плакать не получается из-за усталости, а когда Йетер просыпается, конечно, никакой Гюрай не застает. Весь следующий месяц Йетер тратит на то, чтобы научиться принимать свою новую жизнь. Их улица в Берлине узенькая, темная из-за балконов, нависающих прямо над прохожей частью, но чистая и красивая — с этих же балконов свисают цветы, которые иногда даже достают до макушек, если проходить рядом. Герда ответственно показывает ей и эту улочку, и фонтан, которым она заканчивается, и несколько магазинов рядом. — Дальше не идти, — говорит Герда. — Заблудиться. Йетер, успевшая понять, что германские города больше похожи на лабиринты, склонна с ней согласиться. Но ей хватает и того, что ей уже показали — она знакомится с соседями: немолодой парой, чьи дети давно уехали в другую часть города, ближе к заводу, где они работают, поэтом, снимающим чердак в одном из домов. Кажется, этому поэту нравится Герда, но та едва ли все это замечает — впрочем, Герда не замечает многое. Она так вдохновлена, кажется, самой жизнью, что ее совершенно не интересует то, что кто-то может вдохновляться ей самой. Иногда она даже забывает саму Йетер, когда, увлекшись, начинает рассуждать на немецком о чем-то и уходит далеко вперед, но потом бегом возвращается, причитает, извиняется, и дальше они идут рядом. Но Йетер не злится — потому что на Герду злиться невозможно. А вот фрау Дельвиг пока не обращает на нее внимания — хотя вся улица давно твердит о «красивенькой турецкой девчонке, невесте молодого Дельвига». «Жене», — поправляет всегда Йетер, восхищая их своим знанием немецкого. Хотя чем тут восхищаться? Она знает не так много, а то, что знает, довольно просто. — Я не нравлюсь твоей матери? — все же спрашивает Йетер Лотаря. — Она просто не хочет, чтобы ты... — тот задумчиво замолкает. — Считала себя особенной и стала из-за этого слишком гордой. Не переживай, она привыкнет. Пока что слишком горда только сама фрау Дельвиг, но Йетер решает не жаловаться. Наверное, все матери во всех странах одинаковые — чтобы заслужить их любовь, нужно почувствовать всю больше от осознания, что ты их разочаровала. — Хорошо, — кивает Йетер. Лотарь целует ее — нежно, кажется, готовый отстраниться, если она не захочет. Йетер и не хочет, но помнит — она обязана родить сына. Потому отвечает на поцелуй, чувствует, как Лотарь расшнуровывает ее платье — гораздо более ловко, чем это пока умеет она сама. Делает глубокий вдох — впервые с утра, когда Герда помогла ей затянуть корсет. Платье падает на пол.