Глава 7. Убивающие любимых

Однажды к Елене приходит Гермес. Тогда она лежит на песках и смотрит в звездное небо. Ночью пустыня остужается, и начинает казаться, что ее обволакивают волны. Остаются только одна и эти звезды — и во всем мире больше нет никого. Можно вспоминать прошлое, мечтать, придумывать, чем она сможет заняться, если однажды покинет Египет. Обдумывать слова Протея и искать в них двойное дно. Гермес садится рядом — Елена даже не чувствует, скорее, понимает, что теперь тот рядом. Закрывает глаза, чтобы ненароком не увидеть — она прекрасно знает, чем расплачиваются люди, желавшие увидеть богов. Но что делать, если бог сам никак не может забыть про нее? Хоть бы сказать, конечно, что Гермес ее обманул, начать ругаться, но Елена понимает, что смысла в этом нет — потому что попытаться переспорить Гермеса как пытаться зачерпнуть воду рукой. Любая история о богах скажет — это невозможно. — Менелай однажды приплывет за тобой, — обещает Гермес. Очередная сказка, которую он для ее сочинил. Елена только хмыкает. Какое ей дело до того, что произойдет однажды, если тяжело ей сейчас? Протей может сколько угодно помогать ей, дарить подарки, обещать, что все будет хорошо, только Елена не хочет этого внимания. Она просто хочет лежать на песке, не думать ни о чем, не пытаться понять, чего она хочет на самом деле. И совершенно точно не желает вообще когда-либо видеть Менелая. Она уже узнала, каково это — жить без него, так зачем ей возвращаться обратно? — Ладно, — равнодушно отзывается она. — Ты не веришь? — удивляется Гермес. — Мне все равно. — Тебе же тут не нравится. Кажется, Елене не нравится уже нигде. Она везде чужая — чужой она была во дворце в Спарте, пусть тот и принадлежал ей по праву рождения, чужая она сейчас здесь. Слоняется призраком по залам, не способная найти тех, кому она правда будет нужна. Даже Протею нет. Протей взволнован пришествием нового бога, много говорит со жрецами — те величественно ходят по галереям дворца, осматривают Елену с головы до ног, их голоса сухие, речь скупая. Жрецы Елене не нравятся, но это чувство тоже очень далёкое, будто его испытывает не она, а какая-то другая женщина. — Ничего, — тихо отзывается она, а потом вдруг спрашивает, — а ты знаешь, что это за новый бог должен прийти сюда? — Конечно, — с готовностью отзывается Гермес, и даже голос его становится более радостным, будто он готовится рассказать веселую историю. — Кто он? — Увидишь, — озорно отвечает Гермес. Елена даже может представить, как сверкают его глаза. Она никогда не пыталась взглянуть на Гермеса, но знает, что у него непослушные кудри, из-под которых лукаво смотрят светлые глаза. Гермес не прекрасен, но ему и не нужно быть таким. Он — вольный ветер, который не знает дома, не знает своего настоящего и будущего. Но знает так много о мире, который его окружает, из которого он сам состоит. А Елене, конечно, ничего из этого не расскажет. — Он опасен? — Нет! — восклицает Гермес. — Он удивителен. — Протей очень беспокоится. — Ох, дорогая, для него он может быть опасен, а говорил я про тебя. Тебе никакой бог не способен навредить, — Гермес, кажется, всплескивает руками. Может быть, он предлагает ей взглянуть на него, но Елена умная и знает, что это ловушка, и поймать себя она в нее не позволит. Гермес смеется, и Елена подавляет желание подсмотреть в щелку между глазами. Нет. Не сегодня. Вообще никогда. — Но сейчас я тут, — возражает она, пытаясь добиться более внятного ответа. — Не забивай этим свою прекрасную голову, — Елена вздрагивает. До этого Гермес так никогда с ней не говорил. Внутри начинает клокотать обида, и она жмурится, чтобы не вскочить и не сбежать. Прекрасную голову! Как будто чего-то большего она не достойна. Вытерпеть Гермеса. А потом она разберется сама. — Не буду, — тихо отвечает она. Гермес больше ничего не говорит и вскоре пропадает. Может быть, он тоже понял, что она разозлилась. Наверняка понял, потому что он был умным. Хитрым. Опасным, хотя Елена не хотела себе в этом признаваться. Она должна была быть осторожной, но бояться его не должна. Елена встает, отряхивает одежду и идёт в храм — если кто-то и знает про нового бога, то жрецы. Она знает одного из них, Харву. Тот служит в храме Анубиса, их бога смерти. Елену забавляет тот факт, что египтяне считают, что смерть может подчинить мужчина, но сам Харва ей почти нравится. Он тихий, спокойный, рассудительный. В нем нет желания покорять, какое ощущается у других знакомых ей мужчин, и это хорошо. Он молод и, кажется, хорошо знает Протея, потому что несколько раз осмеливался с ним спорить. Обычно жрецы терпеть не могли царя только за его спиной. Харву она находит прямо на входе в храм — тот стоит, уперев руки в бока, и смотрит куда-то вперед. Елену он замечает сразу и улыбается ей. — Что вам понадобилось, царица? Елена поднимается по ступенькам, переводит дыхание. — Что ты знаешь про нового бога? — она могла бы начать разговор издалека, но попытки общения с Гермесом уже порядочно ее утомили. Харва не перестает улыбаться, но заметно напрягается. — А что ты о нем слышала? — Что он может быть опасен. — На самом деле... — Харва пожимает плечами, — лучше тебе спросить об этом Протея. Он... Понимает это лучше. — Он же не жрец. — Протей говорил, что ты знаешь, что он, — Харва заминается. — Не совсем обычный человек. Елена отчетливо ощущает беспокойство в его голосе. — Ты думаешь, что этот новый бог может ему навредить? — Не знаю, — Хавра беспомощно пожимает плечами. Елене впервые кажется, что он не сильный жрец, которого в этой стране чтят почти как фараона, а обычный мальчишка, который переживает за тех, кто ему важен. Если так подумать, Хавра ведь едва ли сильно старше ее самой. — Нужно тогда это выяснить, — уверенно говорит она ему. — Протей ничего не говорит. — А что знаешь ты? Хавра пожимает губы, пытаясь решить, что можно ей рассказать. — Мы нарекли его Дионисом, — произносит в итоге он. — Так его называет Протей. И я не знаю... Он его опасается, хотя хочет сделать вид, что нет. — А что чувствуешь ты? — допытывается Елена. Хавра смотрит на нее — прямо ей в глаза. — Ужас. *** Кажется, Ахилла в Аиде ненавидят уже все души. Он разговаривает громко, ходит быстро, волнует мертвых. Спорит с Персефоной, пытается смастерить из камня меч, угрожает Гекате властью своей матери. Гюрай смотрит на него издалека, не желая подходить ближе. — Он не опасен, — говорит ей Геката. — Просто заносчивый мальчишка. — Я знаю. — И мне показалось, что вы даже нашли общий язык. — Наверное. Геката гладит ее по плечам. — Не волнуйся ты так. — Не волнуюсь. И вдруг Геката смеется. — Ты похожа на недовольную птичку, знаешь? — и легонько тыкает ее в щеку. — Что тебя так беспокоит? — Он так похож на моего жениха, — признается Гюрай. — Не внешне, конечно, а поведением. Будто в каждое мгновение готов пытаться убить. Такое... ощущение опасности, понимаешь? — Да, — Геката кивает. Гюрай понимает, что ее опасения глупые — они же уже мертвы, она знает, что сильнее Ахилла, что знает больше, но глубоко внутри до сих пор живет ужас. А если он ей навредит? А если скажет что-то такое, что она не сможет пережить? Гюрай жмурится, трет руками глаза, а потом снова смотрит на Ахилла, который прямо сейчас пытается смастерить лодку из обломков дерева на берегу. Зачем ему лодка — сказать сложно, не уплыть же он хочет, правда? Но наблюдать за этими бесполезными попытками даже забавно. — Он хочет тут кого-то найти. — Его близкого, Патрокла, — кивает Геката. — Почему тогда до сих пор не нашел? — Потому что Патрокл уже ушел слишком далеко, он не хочет помнить и не хочет возвращаться. Гюрай качает головой. Если этот Патрокл не хочет возвращаться, тогда зачем этого так ждать? Если он так Ахиллу важен, почему тот просто не может этого принять? Тоже уйти вслед за ним? Геката вздыхает. — Я понимаю, о чем ты думаешь. И я согласна. Но Ахилл... Пока не может этого понять. Геката уходит, а Гюрай остается — и сидит у скал еще несколько часов, наблюдая, как доски уносит течение, а Ахилл, боящийся заходить в реку, злится, ломает их о колено, о чем-то приглушенно ругается. Тогда она встает и подходит ближе. — Зачем тебе лодка? — Если я не могу уйти вглубь Аида, то должен попробовать уплыть, — отвечает Ахилл, даже не поднимая голову. — Ты не можешь? — удивляется Гюрай. — Почему? — Как будто можешь ты. — Конечно. Гюрай могла ходить везде — и по берегу реки, и по скалам, и дальше-дальше-дальше, туда, где жили души, давно не помнящие о себе ничего. Аид пускал ее, кажется, даже радовался, если она хотела узнать его лучше. Ахилл все же смотрит на нее и недоверчиво хмурится. — Глупости какие. — А как ты понимаешь, что не можешь пройти дальше? — Я просто плутаю по одним и тем же дорогам, — Ахилл пожимает плечами. — Это сложно не заметить. — Поэтому ты не можешь найти... Патрокла? Ахилл устало садится на песок. — Да. — Но ты можешь принять свою судьбу, и тогда Аид пустит тебя дальше. — Но я не смогу вернуться. Какой же он глупый и упрямый! — Куда ты собрался возвращаться? Ты же мертв, — Гюрай всплескивает руками. — Разве это совсем невозможно? Ты же сама сказала, что однажды сможешь вернуться. Гюрай садится рядом, и несколько минут они молчат. Она даже не знает, что ей ему еще сказать — Ахилл упрямый, как баран, наглый, считающий, что он самый умный. То, что втемяшилось ему в голову, уже оттуда не выкинешь. — Давай я попробую его там найти, — предлагает она. Ей даже кажется, что однажды они уже обсуждали что-то похожее, но с Ахиллом сложно угадать — тот вечно злится, вечно пытается что-то придумать, а от того так сложно понять, что она может для него сделать. — И ты правда хочешь этого? Не особо — Гюрай сложно было проводить много времени с мертвыми, потому что они ничего не помнили, ничего не хотели, ничего не знали, и казалось, будто она продиралась сквозь паутину, — но если это поможет Ахиллу, то почему нет? — Я могу попробовать. Как он выглядит? Ахилл удивленно хлопает глазами, а потом мешкает с ответом. — Прекрасно? — неуверенно отвечает он, и Гюрай весело хмыкает. — А если точнее? Оказывается, что-то Ахилл все же делать не умеет — описывать людей. Патрокл выходит, по его словам, высоким, обычным мужчиной, с темными волосами. Гюрай подавляет в себе желание сказать, что вот ее жених выглядел точно так же, но Патроклом совершенно точно не был. В конце концов, можно попробовать спросить у Гекаты. Впрочем, она чувствовала, что главное будет — почувствовать, потому что души часто не были похожи на самих себя при жизни. Чем сильнее воля, тем дольше они держались, но это не значит, что Патрокл смог бы оставаться таким же, каким был в день смерти. — Я поищу его, — обещает Гюрай. — И приведешь сюда, — требовательно напоминает Ахилл. — Ну конечно! — Кто тебя знает, — хмурится он, но выглядит более приветливо, чем раньше. И правильно — а то вдруг она откажется, и тогда надежда пропадет окончательно. — Так а куда ты плыть-то собирался? — все же интересуется еще раз Гюрай. Ахилл пожимает плечами. — Никуда. Либо я смог бы вернуться обратно, либо утонул и точно забыл бы про него навсегда. И тогда Гюрай понимает. — Ты его любил. Ахилл вздрагивает. — Это... Заметно? — Нет, — Гюрай улыбается. — Но мне кажется, что иначе ты бы не хотел так отчаянно его найти. Ахилл кивает. — Мы были знакомы с детства, сначала не так близко, но потом... Многое поменялось, хотя по-настоящему я узнал его только с началом войны. — Ты можешь рассказать, — отвечает ему Гюрай. Торопиться им некуда — могут говорить сколько угодно, раз в этом мире все равно не течет время. Они договорят через дни и месяцы, а потом Гюрай отправится искать Патрокла — и пройдет всего мгновение. И Ахилл рассказывает — о том, как сначала они отчаянно ругались, как Патрокл припоминал их встречи в прошлом, как тяжело было в первые недели под Троей. Как Патрокл смеялся, и как смешно подпрыгивали его кудри при ходьбе. Как он впервые поцеловал его — ночью, когда они стояли у самого берега. Впервые он не раздражает Гюрай — оказывается, когда Ахилл говорит о чем-то, что его по-настоящему радует, он улыбается, его лицо становится мягче, ощущение угрозы становится слабее. Он печально смотрит на черные воды Стикса, прикрывает глаза. — Он погиб из-за меня, — тихо говорит Ахилл. — Из-за того, что я был слишком упрямым. Гюрай очень хочет сказать «Так ты и сейчас такой», — но решает, что пока не будет. Потом еще доведется поругаться с Ахиллом — и она выскажет ему все, что думает. А пока пусть погрустит. — Мне жаль, — только и говорит она. — Что, не скажешь, что на самом деле я не виноват, а это все боги? — смеется Ахилл. — Уверена, ты все же виноват, — отзывается Гюрай, и Ахилл невесело хмыкает. — А ты когда-то любила? — спрашивает вдруг он. Гюрай качает головой. — Нет. У меня был жених, но я не любила его. Меня... заставили выйти за него замуж. Но он подумал, что я ему изменила, и убил меня. — Почему? — Ахилл чуть хмурится. — Он таким образом надеялся защитить честь своей семьи. — Убийством своей жены? — Да. — Ты говорила, что родом из страны, которую я не знаю, что это значит? Глупый мальчишка! Пытается понять, где же живут так, как Гюрай только что описала. — Когда ты умер, эта страна еще не появилась. — Ты... Богиня? Гюрай смеется. — Нет. Будь она богиней, разве бы кто-то осмелился ее убить? Впрочем, может быть и осмелился бы. Она говорила про свой брак с Персефоной — еще только когда появилась в Аиде. Они сидели в тронном зале на ступеньках, Персефона заплетала свои волосы в косу, а Гюрай смущенно сидела рядом — она тогда еще так боялась ее и не понимала, почему Персефона позвала ее поболтать. — Ты злишься на своего жениха? — спросила Персефона. Гюрай подтянула к себе колени, положила на них подбородок. — Не знаю. Мне грустно от того, что он не поверил мне, — Гюрай задала встречный вопрос. — А ты рада, что стала женой Аида? Персефона рассмеялась. Перекинула косу за спину. Она казалась совсем молодой — веселой шумной девчонкой, которая вот-вот бросится вперед, задирая подол, чтобы тот не путался в ногах. Неужели ей не тяжело жить здесь, в этом пустом, одиноком месте? — Я бы не смогла стать царицей Аида без жениться бы на нем, — туманно отозвалась Персефона. — Я рада править этим местом, и этого достаточно. — Это не ответ на вопрос, — нахмурилась Гюрай. — У меня его нет, — покачала головой Персефона. Сейчас она вспоминает этот диалог и все думает — ведь Персефона тоже умерла, чтобы стать женой Аида. Согласилась навсегда остаться в этом месте, чтобы править. Разве можно любить того, кто ее убил? Интересно, будет ли Патрокл рад увидеть человека, за которого умер? Обрадуется ли Гюрай, если однажды увидит своего мужа тут, в мире мертвых? — Может быть, однажды я расскажу тебе про свою страну, — обещает она Ахиллу. — Если смогу найти Патрокла и вернуться.