Страница четвертая: Крах

      Каменные стены Хогвартса оставались равнодушными. Они всегда были такими – ни сражения, ни радости, ни чужие крики не оставляли на них следов. Виктор шел по пустым коридорам, чувствуя, как с каждым шагом гул крови в висках становится сильнее.       Он не должен был возвращаться. Не должен был быть подле неё. Но хуже всего было то, что он всё ещё хотел этого – видеть её, слышать её голос, даже если тот отравлял и обжигал.       Шрамы под одеждой саднили, вспоминая её прикосновения. Он сжал кулаки. В голове эхом звенели её слова: «Ты не имел права выбирать за меня! Ты просто трусливый эгоист».       Эгоист. Может, так оно и есть. Он ушёл тогда, потому что боялся, что та его новая жизнь, в которой он оказался, оттолкнет её. Навредит ей. Он всегда оглядывался, ожидая ловушки от своего прошлого. И всё равно оказался здесь, спустя годы, по горло в крови.       Башня встретила его прохладой. Высокие своды, запах пыли, открытое ночное небо. Луна висела прямо над ним, бледная и чужая, и казалось, что смотрит в душу. Виктор сел на каменный парапет, достал из кармана смятую пачку. Щелчок зажигалки, красноватый огонёк – и в лёгкие ворвался едкий дым. Он втянул его до боли, чтобы заглушить пустоту внутри. Я всегда возвращаюсь к тебе. Почему он это сказал? Кто его за язык дергал?       Он с силой выдохнул, выпуская клуб дыма в холодную ночь. Где-то глубоко внутри копошилось чувство – не злость, даже не обида, а отчаянное, болезненное желание. Семь лет он учился не чувствовать. Семь лет он твердил себе, что всё кончено. И он правда держался. Но и её фото в скрытом заклинанием нагрудном кармане тоже держал.       Разве могло на войне быть что-то красивее лица любимой? Первой, единственной?       После их встречи в Испании он пытался прийти в себя. Но стоило ей посмотреть на него теми самыми глазами – и он снова рухнул.       Он вытянул руку вперед и легко обвел пальцем темную метку на предплечье. Ненавистную, перебитую множеством татуировок, но стабильно никуда не девающуюся.       Мужчина отвел взгляд от своей же руки и прикрыл глаза. И даже так он всё ещё видел её.       Её глаза преследовали его даже сейчас.

***

      Дверь заскрипела. Виктор резко поднял голову, уже готовый послать того, кто его потревожил. Но слова застряли в горле. На пороге стояла она.       Гермиона вошла тихо, будто боялась нарушить тишину ночи. В руках у неё не было ни привычных книг, ни свитков – только сама, уставшая и всё равно слишком живая для этих стен. И вправду, было бы удивительно, приди она с книжками, ночью на Астрономическую башню в свой же день рождения. Они замерли. Несколько секунд слышно было только, как трещит сигарета в его пальцах.       — Конечно, — усмехнулся он, сбросив пепел. — Кто ещё мог сюда прийти?       — Я не думала, что ты здесь, — её голос был ровным, но она отчаянно пыталась скрыть внезапно накрывшую её дрожь. — Ну или уже ушел…       — Да? — Виктор пожал плечами. — Зачем? Чтобы ты могла снова притвориться, что тебе всё равно? Она нахмурилась, шагнула ближе.       — Это не я притворяюсь. Это ты! Ты появляешься, как ни в чём не бывало, после трёх лет молчания – и думаешь, я буду вести себя так, будто ничего не случилось?       — Ты права, — хрипло ответил он. — Но не думай, что ты единственная, кто страдал.       — Не тебе говорить мне о страдании! — Гермиона повысила голос. — Ты сбежал! Ты оставил меня, будто я была чем-то… использованным!       Виктор резко встал, гасить сигарету даже не стал – бросил её под ноги и наступил каблуком. Их разделяло всего несколько шагов. Он чувствовал её дыхание.       — Ты ничего не знаешь обо мне, Гермиона, — прорычал он. — Ничего.       — Тогда скажи! — она подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Скажи хоть раз правду! Или ты опять убежишь?              Он не выдержал. Всё напряжение, вся злость и тоска, накопленные за годы, взорвались в одно мгновение.       Виктор шагнул вперёд и схватил её за запястья. Она успела только вдохнуть, и в тот же миг его губы обрушились на её губы.       Поцелуй был резким, почти грубым – так целуются не из нежности, а из ярости. Он будто пытался заставить её замолчать, заставить забыть все обвинения.       Гермиона ударила его кулаками в грудь, но вместо того чтобы оттолкнуть – лишь вцепилась в его одежду. Она ответила на поцелуй с такой же злостью, с тем же отчаянием, и это было хуже любого заклинания.       Его пальцы скользнули в её волосы, крепко сжав затылок. Её ногти впились ему в плечи, и он застонал сквозь поцелуй, опуская вторую руку на её талию. Виктор вдруг подхватил её и посадил на перила, прижимаясь к ней как можно ближе. Девушка немедля обхватила его ногами. Мир исчез. Башня, луна, стены – всё растворилось. Остались только они: горячие руки, сбивчивое дыхание, тела, прижатые друг к другу так близко, что казалось, между ними уже нет воздуха.       Она что-то пыталась сказать – выкрик, упрёк, но он снова прервал её губами.       — Заткнись, — прохрипел он, лишь на пару секунд разрывая поцелуй.       Они шатались, холодный осенний ветер разбивался об их разгоряченных тела, и если бы он не держал её так крепко, она бы рухнула. Его пальцы на её талии, на бедрах, в волосах, её ноги, прижимающие его к себе как можно ближе – всё это было чересчур. Слишком.       И вдруг – будто кто-то вылил на них ведро ледяной воды.       Гермиона оторвалась первой. Губы распухшие, дыхание сбивчивое, глаза блестят от злости и чего-то ещё, чего она не хотела признавать. Она оттолкнула его и спустилась с перил, поправляя одежду. Удивительно, даже забыла, что высоты боишься, поганая грязнокровка.       — Мы не должны были… — выдохнула она. — Это не повторится. Виктор замер. А потом горько усмехнулся, облизнув губы, на которых ещё горел её вкус.       — Конечно. Она отвернулась. Шаги гулко отдавались по каменному полу. Дверь за ней закрылась с глухим щелчком, оставив его одного среди дыма и лунного света.       Виктор сел обратно на парапет, зажал лицо ладонями и сдавленно рассмеялся – низко, безрадостно.       Это не повторится.       Он знал, что это ложь. Но кому она врала? Ему? Или всё-таки самой себе?

***

20 сентября 2002       Утро наступило с отвратительным привкусом недосказанного. Гермиона пришла в кабинет первой – и сразу же почувствовала, как её бросает в дрожь от воспоминаний о башне. Губы всё ещё будто горят, даже зубы сводит, стоит ей вспомнить, как Виктор держал её за талию, как воздух резал грудь, пока они целовались так, будто хотели выжечь друг друга изнутри.       Она села за свой стол, перебирая свитки с домашними заданиями учеников, но руки предательски задрожали.       И вот – дверь скрипнула, и он вошел. Слегка влажные волосы после душа, рубашка на полурасстёгнутой пуговице, и вечно сопутствующий ему запах табака. Виктор тоже замер, увидев ее.       — Утро, — спокойно поздоровался он.       — Утро…       Какое-то время они делали вид, что заняты: он перекладывал бумаги, она притворялась, что читает и пишет. Но напряжение висело в воздухе таким густым облаком, что дышать становилось тяжело.       — Мы должны… — начала Гермиона, но он перебил:       — Забыть?       Он испытующе вглядывался в её лицо, будучи уверенным, что она согласится с этим. Но всё равно слепо пытался надеяться, что ошибается. Что она не захочет забыть. Идиот.       — Да, — она кивнула. — Это была ошибка. Он хмыкнул, чувствуя, как леденеет в груди. Глупая, глупая надежда.       — Ошибка, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Прекрасно. Забудем.       У Гермионы внутри все сжалось. Да. Он согласился с этим. Ну а чего она ожидала? Что он бросится признаваться в любви, набросится на неё прямо в кабинете? Чушь. Заманчиво, конечно, но… нет.       И они больше не обсуждали это. Каждый прятал свою боль в уголках глаз и жестах — он закинул ноги на стол и зажег сигарету, игнорируя ее протесты, она слишком резко опустила чернильницу.       Но молчание вовсе не о смирении и безразличии. Это всего лишь заминка. Призрачный барьер, который обязательно спадет.

***

21 сентября 2002       Её босые ноги нависло над холодным полом коридора, и по плитам расползлась тень. Белая кожа сияла в темноте, длинные волосы – как поток чернил, струились по плечам. На груди горела необычная руна – живая, яркая, мерцала алым огнём. Она не отражала свет – она его впитывала, вытягивала из воздуха.       — Свободна… — голос низкий, шершавый, почти звериный. — Наконец-то…       Её первый вдох был долгим, болезненным, как у утопающего, вырвавшегося из воды. И вместе с этим вдохом в замке стало холоднее. Она медленно пошла по коридору. Тьма словно тянулась за ней, растворяясь в изгибах её фигуры. Картины вдоль стен зашептались, их персонажи тревожно переглядывались. Один старый маг попытался перекрестить её, но полотно само вспыхнуло и погасло, оставив лишь чёрный след. Она коснулась стены кончиками пальцев. Камень зашипел, как кожа под ожогом.       — Много лет… много веков… — шептала она. — Я ждала. Я смотрела. Я слушала.       Её голос не отражался от стен – наоборот, стены будто впитывали его, подавляли. Её разрезанный рот не открывался, но тем не менее её голос звучал отовсюду.       Она остановилась у витража. Серебро луны легло ей на лицо. Красота её была неестественной: слишком правильные черты, слишком тёмные глаза, в которых читалась пустота. И улыбка. Тонкая, холодная, как порез. Покрытая порезами.       — Мне нужен сосуд. — Она коснулась груди, где руна пульсировала красным. — Мне нужно тело, чтобы удержаться в этом мире. Кто? Кто подойдет?       Тень скользнула за её спиной. Она подняла голову. В коридоре мелькнула фигура ученика, почему-то оказавшегося ночью за пределами спальни. Она повернула голову вслед – хищно, слишком быстро. Шаги его отдалялись. Она двинулась за ним.       Её движения были плавными, бесшумными, почти змеиными. И всё же вокруг слышался странный звук – как шорох сухих листьев, как скрежет когтей по стеклу. Коридоры становились уже, длиннее, будто сами стены тянули её туда, к её жертве.             Юноша свернул за угол и остановился, пытаясь нащупать пароль для портрета. Едва заметное дрожание рук. Он обернулся – и увидел её. Она стояла в нескольких шагах. Тень скрывала её лицо, только руна горела красным. — К-кто вы?.. — голос сорвался. Она не ответила. Подошла ближе. Он попятился, наткнулся спиной на стену. Рука его метнулась к палочке, но она была быстрее. Одним движением – тонким, почти неуловимым – она приложила пальцы к его губам. И тишина вернулась. Он пытался закричать, но голос застрял в горле, не сумев вырваться из ставшего зашитым белыми нитями рта. Она наклонилась. Её губы почти коснулись его уха. — Ты – всего лишь начало. Первый. Прими же свою участь с достоинством… Руна на её груди вспыхнула ярче, и воздух вокруг наполнился запахом гари. Юноша выгнулся, будто его пронзило током, и на его коже начали проступать линии. Сначала тонкие, красные, как царапины. Потом они углубились, расширились, образуя ту самую руну. Он захрипел, глаза закатились. Она закрыла глаза и вдохнула глубоко, с наслаждением. Сила входила в неё вместе с его жизнью. Его тело обмякло и осело к её ногам. На груди парня осталась кровавая печать – знак её власти. — Одной жертвы мало. — Она подняла голову, её глаза светились красным. — Мне нужен сосуд. Она замерла, словно прислушиваясь. Где-то далеко, в другой части замка, она почувствовала сердцебиение. Чёткое, уверенное, слишком сильное для обычного. Она знала его давно. Наблюдала за ним из-за стекла. Она прижала ладонь к груди, где пульсировала руна. — Да... Прекрасно… И она двинулась дальше, скользя по коридорам, оставляя за собой мёртвый холод и тени. Хогвартс вздохнул, скрипя стенами. Картины отворачивались, доспехи шевелились, но никто не решился встать на её пути. Сосуд. Кто? Кто подойдет? Кто же? Может, ты, дорогой читатель?