И падая, я понял, что лечу

И вот, в этой серебристой тишине, где даже воздух казался сотканным из лунной пыли и обещаний, раздался шаг. Тяжёлый, уверенный, властный. Знакомый. Тисс не обернулась, лишь замёрла, вжимаясь спиной в шершавую кору древнего дерева, словно пытаясь раствориться в нём. Она узнала эту поступь - ритм, от которого сжималось всё внутри, смешивая страх, предвкушение и тот самый запретный трепет, что она тщетно пыталась загнать в самые тёмные уголки сознания. - Не спится, леди? — голос Ша’арнеза прорубил тишину, как клинок. Он возник из тени, огромный и неотвратимый. Лунный свет лег на высокие скулы, резкую линию челюсти, застывшую в усмешке. Его глаза, тёмные, как сама ночь, пылали изнутри каким-то сокровенным огнём, выхватывая её из мрака, пригвождая к месту. - Или кошмары преследуют ту, что смеет вызваться укротить детище небес? Он подошёл так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом кожи, дыма и дикой магии. Тисс попыталась выпрямиться, собрать остатки гордости. - Просто… воздух спёртый в покоях. Решила подышать. - Лжёшь, - отрезал он мягко, без упрёка, словно констатируя факт. Его палец, грубый и шершавый, провёл по её щеке, поднимая подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. Она вздрогнула от прикосновения, от его внезапной, пугающей нежности. - Я вижу тень за твоими глазами. Она кричит громче, чем ты. Страх - это не слабость. Это топливо. Я научу тебя сжигать его в полёте. Его слова висели между ними, густые и тягучие, как мёд. Он не отпускал её подбородок, и его взгляд скользнул ниже, к пульсирующей точке на её шее, где бешено стучала кровь. - Завтра, - прошептала она, пытаясь отвести взгляд, но не в силах это сделать. - Мы продолжим завтра. С восходом. - Завтра, - он повторил за ней, и в его голосе зазвучала тёплая, опасная насмешка. - «Завтра» - это утешение для слабаков, которые боятся сегодня. Уроки в небе - это одно. Но есть другие… более насущные. Он отпустил её подбородок, но прежде чем она успела сделать вдох, его руки обвили её талию, прижали к себе с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Мир опрокинулся. Твёрдая каменная плита скамьи холодно упёрлась в её спину, а его тело стало единственным источником огня в внезапно ледяном мире. - Ша’арнез… - успела выдохнуть она, и в этом звуке было и сопротивление, и мольба. - Молчи, - его голос прозвучал прямо у уха, низкий, бархатный, полный невыносимой власти. - Ты боишься высоты. Боишься падения. Боишься сна. Позволь же мне дать тебе нечто реальное. Нечто, что заставит забыть обо всех остальных страхах. Его губы обожгли кожу её шеи. Горячие, влажные, безжалостные. Он не целовал - он заявлял права. Помечал территорию. Каждое прикосновение было одновременно болью и наслаждением, унижением и вознесением. Тисс вскрикнула, её пальцы впились в его плащ, пытаясь оттолкнуть, но тело предательски выгнулось навстречу, ища большего жгучего контакта. - Я… я должна… - её голос сорвался в стон, когда его зубы слегка сжали нежную кожу, предвещая синяк, метку, которая будет напоминать о этой ночи ещё долгие дни. - Ты должна лишь чувствовать, - прошептал он, и его дыхание смешалось с её прерывитым дыханием. - Чувствовать мой гнев, мою силу… мою страсть. Ты думала, это лишь об учёбе? О долге? - Он оторвался на мгновение, его глаза пылали всего в сантиметре от её. В них она увидела бурю - дикую, первозданную, ту самую, что носят в душе все приручённые драконы. - С первого дня, когда я увидел, как ты дрожишь, но не отступаешь, я понял. Ты не добыча. Ты вызов. И я приму его. Его фантазия в эту секунду была ясна как день. Он видел не её, эльфийку-чужестранку, а саму суть непокорности. Он видел, как она, оседлав зверя, становится не просто всадницей, но частью бури, его отражением в небе. И в этой ярости полёта, в этом единении со стихией, рождалось нечто иное, не поддававшееся контролю. Нечто, что заставляло его, Ша’арнеза, летуна, сжимать руки на её талии так, словно он боялся, что она ускользнёт не только из сада, но и из его жизни. - Ты научишься летать, - его губы вновь приникли к её коже, оставляя новый, ещё более яростный поцелуй-укус чуть ниже уха. - Потому что я буду там, сзади, держа тебя. Потому что мой гнев станет твоим щитом, а моё желание - крыльями. Ты будешь парить, потому что я не позволю тебе упасть. И потому что падение - это слишком лёгкий конец для нас обоих. Тисс закрыла глаза, позволив тьме сомкнуться вокруг. Кошмары растворились, сожжённые жаром его кожи. Мир сузился до грубой каменной плиты под спиной, до влажного ночного воздуха и до губ, выжигающих на её шее карту его одержимости. Не было ни империи, ни долга, ни страха перед завтрашним днём. Была только эта всепоглощающая, пугающая страсть, дикая и поэтичная, как полёт на краю бури. И она, сдавшись, впилась пальцами в его волосы, уже не зная, пытается ли оттолкнуть его или притянуть ещё ближе, боясь, что это безумие вот-вото закончится. Его дыхание было горячим на ее влажной коже, каждый выдох - клятвой, выжженной прямо в плоти. Тисс больше не пыталась сопротивляться. Ее тело, предательски податливое, выгибалось под ним, встречая яростную лавину его поцелуев не стоном отчаяния, а глухим, сдавленным стоном признания. Признания в том, что эта боль, эта метка - именно то, чего жаждала ее запутавшаяся душа. - Ты видишь? - его голос прорвался сквозь зубы, сжатые в подобии улыбки, когда он следил, как на ее фарфоровой коже проступает багровый цветок только что оставленной отметины. - Это реально. Это сейчас. Никаких снов. Только ты, я и камень, что помнит дыхание древних драконов лучше, чем все книги в этой проклятой библиотеке. Одной рукой он все так же прижимал ее к плите, своей могучей тяжестью укрощая любую возможную попытку бегства. Другой - обвил ее шею, большой палец нежно, почти с почтением, провел по пульсирующей артерии, чувствуя подушечкой бешеный ритм ее сердца. Ритм, который он завел, как самый искусный мастер настраивает свой инструмент. - Ты дрожишь, - констатировал он, и в его голосе прозвучало низкое, довольное урчание. - Но не от страха падения. Ты дрожишь от предвкушения взлета. Он снова наклонился, и на этот раз его губы нашли ее губы. Это был не поцелуй утешения или нежности. Это было завоевание. Его язык грубо вторгся в ее рот, требуя, отнимая, вкушая ее, как нектар запретного цветка. Вкус его был дымным, пряным, с горьковатым привкусом дикой магии и чистой, неразбавленной власти. Тисс ответила ему с той же яростью, впиваясь пальцами в его плечи, в массивные мышцы, игравшие под тонкой тканью рубахи. Она кусала его губы в ответ, и солоноватый вкус крови смешался со слюной, став их общей клятвой, их странным, изувеченным обетом. Он оторвался, дыхание его сбилось. Глаза, черные и бездонные, пожирали ее запрокинутое лицо, полуприкрытые веки, распухшие, алые губы. - Завтра, - прошептал он, и слово обрело новый, пугающий смысл. - Когда мы взмоем ввысь, и ветер будет вырывать из груди крики… ты вспомнишь этот камень. Ты вспомнишь мое дыхание на своей шее. И ты не побоишься. Он медленно, невероятно медленно отпустил ее, отступив на шаг. Ночной воздух хлынул между ними, ледяной и резкий после его всепоглощающего жара. Тисс едва удержалась на ногах, ее колени подкосились. Она прислонилась к холодному камню, пытаясь перевести дух. Ее шея пылала, каждый засос пульсировал срамным, восхитительным напоминанием. Ша’арнез стоял перед ней, могучий и недвижимый, как сама скала. Его взгляд скользнул по ее фигуре, задержался на открытой, помеченной им шее, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное, глубоко удовлетворенное. - Иди, - приказал он тихо, но в его голосе больше не было прежней повелительности. Теперь в нем звучала усталая, почти что ласковая грубость. - Иди и спи без кошмаров. Пусть тебе снится только грохот крыльев моего дракона и жар моих рук. Всё остальное… не имеет значения. Он развернулся и растворился в тенях так же внезапно, как и появился, оставив ее одну в серебристом свете луны - с пылающей кожей, перевернутым миром внутри и с новым, куда более реальным и опасным долгом, витающим в ночном воздухе, смешанным с запахом его кожи и ее собственной крови. Оставшись одна, Тисс не двинулась с места, прижатая к камню невидимыми цепями. Холод плиты просачивался сквозь тонкую ткань платья, но он был ничто по сравнению с внутренним пожаром. Она медленно подняла дрожащие пальцы и коснулась кожи на шее. Прикосновение было болезненным, почти невыносимым, и в то же время заставляло её содрогнуться от нового всплеска жара. Каждый засос был как клеймо, выжженное не гневом, а чем-то гораздо более опасным, что граничила с безумием. Она зажмурилась, и перед внутренним взором поплыли образы. Не кошмары, что мучили её прежде, а иные, живые и пугающие своей яркостью картины. Он - точно дракон, - пронеслось в её воспалённом сознании. Тот же неукротимый нрав, та же грубая, первозданная сила, что сокрушает всё на своём пути. Его гнев это пламя, вырывающееся из пасти, а его молчаливая ярость это биение крыльев, поднимающих бурю. И так же, как древнего зверя, его невозможно приручить. Можно лишь… отдаться надежде, что он не испепелит тебя в порыве своей мощи. Но в её фантазиях он не испепелял. В её фантазиях, рождённых безумием этой ночи, он подхватывал её на могучие крылья. Не на спину приручённого ящера, а на саму бурю, что он собой олицетворял. Они парили в кромешной тьме, где звёзды были осколками льда, а ветер выл песню, полную дикой тоски. И она не боялась. Потому что падение начиналось не тогда, когда тело теряло опору, а тогда, когда душа теряла точку отсчёта. Чувство к нему это и есть падение, осенило её с пугающей ясностью. Это головокружительный полёт в пропасть, где нет низа, ни верха, только стремительное, пьянящее кружение. Это ветер, вырывающий крик из самой груди. Это холод разреженного воздуха и обжигающий жар его рук, единственное, что не даёт разбиться. Это ужас от осознания, что земли под ногами больше нет и не будет. И это… освобождение. Она представила его лицо в полёте не искажённое яростью, а сосредоточенное, прекрасное в своей суровой отрешённости. Глаза, прищуренные от ветра, видели не её, а путь, только путь. И в этом была его суть. Он был стихией, явлением, и просить его о любви было бы так же бессмысленно, как просить бурю о пощаде. Но можно было лететь в его сердцевине, слиться с ним в одном порыве, стать частью его безумия. Тисс наконец оттолкнулась от камня, её ноги понесли её прочь от этого места, но не в покои, а глубже в сад, к ручью. Она опустилась на колени на влажный мох и заглянула в тёмную воду, пытаясь разглядеть в своём отражении перемену. Та же эльфийка, те же черты… но в глазах стоял уже не страх, а ошеломлённое, испуганное принятие. Принятие падения. Она коснулась отражения в воде, и круги размыли её образ. Он не даст мне упасть подумала она с внезапной, иррациональной уверенностью. Потому что мое падение это его полёт. И пока он желает видеть меня в небе, я буду лететь. Даже если это убьёт. Луна, холодная и безразличная свидетельница, плыла по небу, наблюдая, как Тисс бредет по спящим галереям замка. Её шаги были беззвучны на отполированном вековыми шагами камне, эхо её мыслей громче любого звука. В ушах всё ещё звенел его шёпот, на шее пылали его метки. Клеймо, ставшее странной, извращённой броней против ночных ужасов. Она не видела роскоши залов, не замечала сонной стражу у дальних арок. Она шла, ведомая внутренним смятением, и её ноги сами вынесли её в ту самую, восточную галерею, что вела к библиотеке. Сюда редко заходили ночью. Воздух здесь был неподвижным и густым, пахнущим старым пергаментом и тишиной, которой не бывает в местах, часто посещаемых живыми. И тогда она увидела её. У самого окна, в столпе лунного света, стояла полупрозрачная фигура. Платье из струящегося тумана, бледные, неземные черты, и глаза огромные, полые, словно две луны, отражающие лишь вечную печаль. Это была принцесса Фэнуаль. Мёртвая. Не окровавленная и яростная, как в кошмаре, а призрачная, хрупкая, застывшая в вечном ожидании. Тисс замерла, сердце её сжалось, но уже не от страха, а от щемящей, леденящей жалости. Призрак не смотрел на неё. Он смотрел сквозь неё, в какую-то бесконечно далёкую точку прошлого. - Он любил лунные лилии, - прошептал призрак, и его голос был подобен шелесту засохших листьев, звучащему прямо в сознании. - Говорил, их серебро напоминает ему мои глаза… Тисс не дышала. Она понимала, что это не угроза. Это была тень, застрявшая... - Он клялся, что небеса будут у наших ног… - голос призрака дрогнул, заколебался, как дым. - Но небеса оказались холодными. Такими холодными… Тисс сделала шаг назад, желая убежать, но ноги не слушались. Она была прикована к месту этой тихой, беззвёздной драмой. - Долг… - прошептала она сама того не желая, вспомнив слово из своего кошмара, слово мёртвого короля. Призрак встрепенулся. Его пустые глаза медленно, невыносимо медленно, повернулись к ней. В них не было ненависти. Лишь бесконечное, всепоглощающее недоумение. - Кто… ты? - прошептал призрак, и его форма заколебалась, стала расплываться. - Ты пришла… за долгом? Все приходят за долгом… Тисс почувствовала, как её разум начинает тонуть в этой ледяной меланхолии. Она готова была закричать, но горло сжалось. Мир сузился до этого призрачного видения, до шепота из мира иного, затягивающего её в свою вечную зиму. И вдруг тёплая, живая тяжесть на её плече. - Леди Тисс. Голос был твёрдым, ясным, прорезавшим морок, как сталь. Призрак вздрогнул, его форма дрогнула и растаяла в лунном свете, словно её и не было. Тисс резко обернулась, задыхаясь. Перед ней стоял принц Тай. Его лицо было серьёзным, но без тени укора или страха. Его пальцы мягко, но неотпускающе сжимали её плечо, возвращая её плоти реальность. - Вы… вы видели? - выдохнула она, голос её дрожал. - Я видел, что вы разговариваете с пустотой, - ответил он спокойно, его взгляд скользнул по её бледному лицу, по её широко раскрытым, потрясённым глазам. Он не увидел следов на её шее - тень спала её. - Это была она… Фэнуаль… -прошептала Тисс, всё ещё не в силах прийти в себя. - Она говорила… - Призраки всегда говорят одно и то же, - тихо прервал её Тай. Его большой палец непроизвольно провёл по её ключице, успокаивающим жестом. - Они повторяют свою боль, снова и снова, пока не сотрутся сами и не сотрут тех, кто их слушает. Вы не должны их слушать, леди. Он внимательно посмотрел на неё, и в его обычно твёрдом взгляде мелькнула тень тревоги. - Вы дрожите. Ночь холодна для одиноких прогулок. Позвольте проводить вас. Его присутствие было глотком свежего воздуха после удушья потустороннего. Он был якорем, брошенным в бушующее море её смятения. И в тот миг, глядя на него, на его спокойную, уверенную силу, такую разную от дикой, всепоглощающей бури Ша’арнеза, Тисс почувствовала не relief, а новую, странную тяжесть на сердце. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и позволила ему повести себя прочь от призраков, как тех, что бродят по галереям, так и тех, что плодятся в глубинах её собственной души. Тишина в покоях принца Тая была иной, нежели в остальном замке. Она была густой, бархатной, наполненной мерцанием единственной лампады, отбрасывающей золотистые блики на резные деревянные панели и тяжелые шелковые драпировки. Воздух пахнул сушеными травами, дорогим деревом и едва уловимым, пряным ароматом, что всегда витал вокруг самого Тая ароматом власти, ответственности и сдержанной силы. Он привел ее сюда, не спрашивая, не предлагая иного выбора. Его рука на ее спине была непоколебимо твердой, ведя сквозь лабиринты спящих коридоров, словно он был лоцманом в бурном море ее смятения. Двери его личных апартаментов закрылись с тихим, но окончательным щелчком. - Здесь вас ничто не потревожит, - произнес он, и его голос, обычно такой четкий и командный, здесь, в этой интимной полутьме, звучал приглушенно, почти ласково. - Ни призраки прошлого, ни… другие кошмары. Он подвел ее к низкому дивану, уставленному шелковыми подушками. Тисс молча опустилась на них, её тело, всё ещё напряжённое от пережитого, бессильно утонуло в мягкости. Она чувствовала на себе его взгляд - тяжёлый, изучающий. Он видел её бледность, тень испуга в глазах, но его взгляд скользнул мимо следов на её шее, будто не желая признавать их существования. - Ваше Высочество, я… я не могу принять такую милость, - попыталась она протестовать, но голос её был слабым, лишённым всякой убедительности. - Милость? - он мягко парировал, наливая ей из серебряного кубка густого, тёмного вина. - Нет, леди Тисс. Это не милость. Это необходимость. Вы ключ к спасению империи. Ваше благополучие мой прямой долг. Как принца. - Он сделал небольшую паузу, протягивая ей кубок. - И как человека, который… ценит ваш дух. Он не стал говорить больше. Не стал говорить, что видел, как она отшатнулась от призрака, и в её глазах читалась не детская боязнь, а глубинный, экзистенциальный ужас одинокой души, столкнувшейся с вечной пустотой. Не стал говорить, что желание укрыть её, защитить от всех призраков и внешних, и внутренних вспыхнуло в нём с такой силой, что затмило всякую осторожность. - Останьтесь здесь, - сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как просьба, высказанная с непривычной для него уязвимостью. - Здесь безопасно. Спите. Я буду неподалёку. Он отошёл к резному письменному столу, давая ей пространство, но его присутствие по-прежнему заполняло комнату, было таким же осязаемым, как и тёплый воздух. Тисс, повинуясь его воле, выпила вино. Сладковатый, терпкий напиток разлился по жилам теплом, усмиряя дрожь. Усталость, как чёрная вода, накрыла её с головой. Веки отяжелели, дыхание выровнялось. Последнее, что она видела перед тем, как погрузиться в забытьё, это его профиль, освещённый дрожащим пламенем свечи, сосредоточенный и невероятно одинокий. Она уснула. Сначала сон был бездонным и пустым. Но затем из тьмы стали проступать образы. Не кошмары. Нечто иное. Ветер. Рев ветра, вырывающий душу из груди. И тепло. Грубое, живое тепло за её спиной. Могучие руки, сковывающие её бёдра, впивающиеся в плоть с такой силой, что должно быть больно, но боль эта претворялась в чистейший восторг. Запах кожи, пота и дыма. Запах бури и свободы. И голос. Низкий, как грохот подземного грома, проникающий прямо в кости, заглушающий рёв урагана. - Держись, - шептали ему губы у самого её уха. - Лети со мной. Во сне её губы шевельнулись. Сначала беззвучно. Потом родился шёпот, едва слышный, выстраданный, полный тоски и невыразимой муки. - Ша’арнез… Имя прозвучало в совершенной тишине покоев, как удар хлыста. Принц Тай, сидевший за столом и изучавший карту, замер. Перо выскользнуло из его пальцев, оставив на пергаменте кляксу, похожую на кровавую рану. Он медленно поднял голову. Он не ослышался. Он сидел недвижимо, превратившись в изваяние из плоти и боли. Его взгляд, тёмный и непроницаемый, был прикован к спящей. К её лицу, на котором теперь играла не тень страха, а странная, страстная мука. К её губам, приоткрывшимся для шепота чужого имени. К её руке, бессознательно сжавшейся на подушке там, где, должно быть, в её грезах лежала рука другого. И тогда ледяная молния ревности пронзила его насквозь. Не жгучая, яростная, как у дикаря, а холодная, мертвящая, как у того, кто всегда знал свою цену и своё место и вдруг обнаружил, что его место уже занято. Летун, один из лучших, его друг и соратник. Его руки оставляли синяки на её коже. Его имя она кричала во сне. А он, принц, наследник престола, предлагал ей защиту, безопасность, свою неприкосновенную обитель. И получал в ответ лишь вежливую, отстранённую благодарность и сон, полный другого. Он встал. Тишина вокруг него зазвенела, напряглась, как струна. Он подошёл к ложу и смотрел на неё, на эту хрупкую, такую нужную ему эльфийку, что уносилась в снах к тому, кто олицетворял собой всё, против чего боролся его упорядоченный мир. Он видел теперь всё. Связь, возникшую между ними, был не просто учителем и ученицей. Это была связь двух стихий, двух половин одного безумия, которое он, со своим долгом и рассудком, никогда не смог бы ей предложить. Его рука сжалась в кулак. Не для гнева. От бессилия. От понимания, что можно завоевать империю, но нельзя завоевать сердце, которое жаждет не трона, а полёта на краю гибели. Он ревновал. Не как мужчина к женщине, но как порядок к хаосу, как земля к небу, как тишина к громоподобному рёву дракона. Утро пришло холодным и безрадостным. Солнечный свет, льющийся в высокие окна столовой, казался блеклым, лишенным тепла. Принц Тай уже сидел во главе стола, погруженный в изучение донесений. Его поза была безупречно прямой, лицо высеченным из мрамора, лишенным всякой эмоции. - Леди Тисс, - произнес он, не поднимая глаз, когда она вошла. Его голос был вежливым, отстраненным, как скольжение льда по стеклу. - Надеюсь, вы хорошо отдохнули. Он не предложил ей сесть рядом. Не спросил о её самочувствии. Пространство между ними, ещё вчера наполненное невысказанными намёками и тихим пониманием, теперь зияло ледяной пропастью. Тисс, всё ещё не оправившаяся от ночных видений и его странной, внезапной холодности, молча заняла место напротив. Завтрак прошёл в гнетущем молчании, прерываемом лишь звоном приборов. Она пыталась заняться привычными делами прогуляться по библиотеке, перечитать свитки о драконах, но слова расплывались перед глазами. Всё её существо было напряжено, будто ожидало грома. И гром грянул. В её покои влетела служанка Олл, круглолицая девушка, обычно полная сплетен и смеха. Сейчас же её глаза были круглыми от испуга. - Леди, леди! - зашептала она, захлебываясь. - Слух по замку ползёт, словно змея! Говорят, со Генэш впал в немилость! Сам принц приказал, что ему надлежит к полудню покинуть замок и отбыть на дальнюю заставу, к самым диким склонам! Насовсем! Мир закачался. Кровь отхлынула от лица Тисс, ударив в виски. Немилость. Отбыть. Насовсем. Слова обрушились на неё каменной глыбой. Это была её вина. Принц заметил... догадался. Ну, конечно, он всё понял. Его холодность за завтраком. Может она во сне говорила, промелькнуло в мыслях Тисс. Цена за одно произнесённое во сне имя оказалась чудовищной. Не думая, она сорвалась с места и побежала. Она летела по коридорам, сметая с пути ошеломлённых слуг, не чувствуя под ногами холодного камня. Её сердце колотилось, выбивая один-единственный ритм: Успеть. Успеть. Успеть. Она выбежала на тренировочный утёс. Ветер, всегда яростный и неукротимый здесь, встретил её воем, вырывая слёзы из глаз. И он был там. Он стоял спиной к ней, глядя в пропасть, где кружила в вышине его крылатая подруга. Его фигура, обычно такая незыблемая и мощная, сейчас казалась… собранной. Сконцентрированной на ярости. Вокруг суетились несколько оруженосцев, укладывая его нехитрый скарг в дорожные мешки. Он не обернулся на её шаги, но его спина напряглась, будто он почувствовал её приближение кожей. - Уходи, - прорычал он, его голос был низким, как предгрозовой гул. - Это из-за меня? - выдохнула она, останавливаясь в нескольких шагах, едва переводя дух. - Из-за прошлой ночи? Он резко обернулся. Его лицо было искажено не просто гневом, а чем-то тёмным и смертельно опасным. Глаза пылали, словно угли, готовые испепелить её на месте. - Из-за тебя? - он издал короткий, жёсткий, лишённый всякой веселости смех. — Ты возомнила себя центром вселенной, эсшайка? Принц решил, что слишком близко подпустил меня к его драгоценной игрушке. Решил убрать с глаз долой. Всё просто. - Это не правда! - крикнула она, и её голос сорвался на визг от отчаяния. - Я не игрушка! И ты… ты не должен улетать! - Не должен? - он сделал шаг к ней, и его тень накрыла её целиком. В его движении была хищная, несущаяся угроза. - Кто ты такая, чтобы говорить мне, что я должен? Ты, которая лишь я отвернулся оказываешься в покоях другого мужчины? Она отшатнулась, будто от удара. - Это не так… я…же его фаворитка - слова застревали в горле, бессмысленные и жалкие. - Молчи! - он рыкнул, и его рука молнией впилась в её плечо, притягивая её к себе так грубо, что у неё хрустнули кости. Его лицо было всего в дюйме от её, его дыхание, горячее и горькое, обжигало её губы. - Ты получила свой урок? Получила свои впечатления? Наигралась в опасность? Теперь беги обратно, к своему принцу. Его слова жгли больнее пощёчины. В её глазах вспыхнули слёзы ярости и обиды. И чего-то ещё. Какого-то дикого, неконтролируемого протеста. - Я никуда не побегу! - выкрикнула она, и сама не зная, откуда берётся сила, она рванулась на него, не чтобы оттолкнуть, а чтобы… приблизиться. Её руки вцепились в складки его кожаного доспеха, её тело прижалось к его груди в отчаянном, яростном порыве. И это стало искрой, брошенной в бочку с порохом. С рычанием, в котором смешались ярость, боль и неистовая, испепеляющая страсть, он накрыл её рот своим. Это был не поцелуй. Это было сражение. Это было падение с самой высокой скалы. Это было поглощение. Его губы были жёсткими, требовательными, почти жестокими. Они не ласкали, а заявляли права, отнимали, уничтожали всё вокруг, оставляя только вкус его — дымный, дикий, запретный. Она ответила ему с той же яростью, кусая его губы до крови, впиваясь в него, пытаясь вобрать в себя всю его боль, всю его ярость, весь его огонь. Его руки срывали с её плеч лёгкую накидку, грубые пальцы впивались в её тонкую рубашку, угрожая разорвать ткань, обнажив кожу для жадных, жгучих прикосновений. Её собственные пальцы запутались в его волосах, притягивая его ещё ближе, ещё неумолимее. Мир сузился до рёва ветра, до хриплого дыхания, до вкуса крови и соли на губах, до всепоглощающего жара двух тел. И в этот миг, на самом краю, раздался кашель. Сухой, нарочито громкий, полный неловкого укора. Они оторвались друг от друга, как опалённые. Из-за груды ящиков с снаряжением появился коренастый, могучий дварф из личной стражи Тая. Его лицо под густой бородой было красно не от смущения, а от явного неодобрения. - Леди Тисс, - произнес он хрипло, избегая смотреть на Ша’арнеза. - Его Высочество требует вашего присутствия. Немедленно. Воздух выстрелил ледяной иглой. Секунду царила полная тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, прерывистым дыханием. Тисс отступила на шаг. Всё её тело горело, губы были распухшими, а на шее, поверх вчерашних, алел новый, свежий след. Но в её глазах, ещё секунду назад полных страсти, теперь вспыхнул холодный, ясный огонь. Она не опустила взгляд. Не попыталась прикрыть растрёпанную одежду. Она выпрямилась во весь свой рост, отведя рукой выбившуюся из причёски прядь волос. Движение было исполнено такой внезапной, ледяной гордости, что даже Ша’арнез, всё ещё пылавший яростью и желанием, на мгновение замер. - Идёмте же, - сказала она дварфу, и её голос прозвучал удивительно ровно и твёрдо, без тени дрожи. Она повернулась, чтобы уйти. Но на краю утёса остановилась. И обернулась. В последний раз. Её взгляд встретился со взглядом Ша’арнеза. В его всё ещё пылающих глазах бушевала буря, ярость, ненависть, непотухшая страсть и что-то ещё… что-то похожее на уважение. На прощание. Ни слова не было сказано. Ни одного звука. Только ветер выл свою вечную песню между ними. Затем Тисс резко кивнула. И ушла, не оборачиваясь больше, унося с собой вкус его крови на губах и память о падении, которое было прекраснее любого полёта. Ярость, что несла её по коридорам, была жгучей и слепой. Она не видела изумлённых лиц придворных, не слышала их шёпот. Кровь всё ещё гудела в её висках, смешиваясь с рёвом ветра с утёса и жгучим воспоминанием о том поцелуе, что обжёг ей губы и душу. Двери в кабинет принца она распахнула с такой силой, что они с грохотом ударились о стены. Тай стоял у карты, всё так же спокойный и невозмутимый. Казалось, он её ждал. - Ваше Высочество! - её голос сорвался, хриплый от бега и ярости. - Вы… вы посмели! Он медленно повернулся. Его взгляд был тяжёлым, усталым, но в глубине стальным. - Я посмел что, леди Тисс? Исполнить свой долг? Отослать человека, который забывает о своём месте и своих обязанностях? - Его место было там, где он был нужен! Мне! - выкрикнула она, и сама ужаснулась этой искренности, этой обнажённой правде, вырвавшейся наружу. - Вы поступили как мальчишка, которому не дали поиграть с любимой игрушкой! Вы не имели права! - Я имею право! - его голос впервые зазвенел, в нём прорвалась наружу сдерживаемая эмоция. - Я принц этой империи! И вы… вы находитесь под моей защитой! А он… он… - Он что? - она сделала шаг к нему, её глаза сверкали зелёным огнём. - Он опасен? В отличие от этой… этой бутафорской игры в фаворитку, которую вы затеяли! Она видела, как дрогнула его маска. Как что-то болезненное и живое мелькнуло в его глазах. - Это не игра, Тисс, - произнёс он тише, и в его голосе вдруг послышалась та самая уязвимость, что была в ночи. - Для подданных - да. Но для меня… - Для вас я всего лишь инструмент! - перебила она его, и её слова падали, как удары кинжала. - Инструмент для укрепления власти, для связи с Эсшаем, для вашего спокойствия! Но я вам ничего не обещала, принц! Ни-че-го! Моё сердце, моя душа они не принадлежат вам по праву вашего титула! И вы не можете ссылать людей только за то, что они осмелились прикоснуться к тому, что вы для себя присмотрели! Она повернулась, чтобы уйти. Больше не было сил. Только пепел на губах от его поцелуя и ледяная пустота внутри. - Тисс. - Его рука легла на её плечо, пытаясь удержать. Она рванулась, но он был силён. Он развернул её к себе. Его лицо было бледным, а в глазах бушевала настоящая буря, боль, ревность, отчаяние и та самая запретная страсть, что он так тщательно скрывал. - Я не могу позволить ему… - начал он, но не закончил. Вместо слов он действовал. Он притянул её к себе и прижал свои губы к её губам. Этот поцелуй был полной противоположностью тому, что был на утёсе. Он не был яростным и разрушительным. Он был отчаянным. Умоляющим. В нём была вся накопленная сдержанность, вся тоска по чему-то настоящему, вся безумная надежда, что силой можно удержать то, что ускользает. В нём была тихая, страшная мольба: «Останься. Выбери меня. Полюби меня». И это было хуже всего. Тисс замерла на мгновение, парализованная неожиданностью и жуткой, пронзительной нежностью этого жеста. А потом… потом по её жилам ударила новая волна ярости. Ярости за его высокомерие, за его боль, за то, что он осмелился коснуться её так, после всего, что он сделал. Её рука взметнулась с неожиданной силой и резкостью. Громкий, сухой щелчок шлепка прозвучал в идеальной тишине. Её ладонь отпечаталась на его щеке, оставив алеющий след. Тай отшатнулся, отпустив её. Его глаза были широко распахнуты от не столько боли, сколько от абсолютного, неподдельного шока. Он прикоснулся пальцами к покрасневшей коже, не веря произошедшему. Никто и никогда… Тисс дышала тяжело, её грудь высоко вздымалась. В её позе не было страха. Только ледяное, безжалостное достоинство. Они стояли друг напротив друга, замершие в хрустальной, звенящей тишине, где алое пятно на щеке принца кричало громче любых слов. Между ними рухнули все условности, все договорённости, обнажив голую правду: он - наследник престола, израненный своей же запретной страстью, она - чужестранка с волей из закалённой стали, которую нельзя ни купить, ни завоевать приказом.