Глава 1. Geduld bringt Rosen

1960

Франция, Онфлёр, Пансион Благородных Шевалье

      Маленькая стрелка на настенных часах встаёт на двенадцати, я вылезаю из-под одеяла под сопение Рено на соседней кровати. Подтягиваю пижамные штаны и не надеваю тапочки. Ступаю по скрипучему полу.       — Утром я пожалуюсь на тебя Джанлука. Если он не накажет, пойду к Франку. Франк точно не одобрит твои ночные похождения.       Карлос спит близко к двери. Как-то Джанлука пошутил, что у Карлоса чуткий сон, поэтому он сторожит дверь, следит за нарушителями. Джанлука добрый, старый и немного строгий, смешно шутит по утрам, когда младшие шевалье не встают. Джанлука не шутит, когда в комнату впускает Малышку Пиаф.       В Пансионе я дружу со всеми ребятами, даже со старшими шевалье, но Карлос не хочет со мной дружить. Он плохо себя ведёт, часто получает наказания. Гертруда называет его «хулиганом», когда он дежурит в столовой, а Ренэйт придирается к уборке душевых. Наверно, Карлоса все не любят в Пансионе.       На цыпочках быстро прохожу освещённый коридор, пробегаю главный зал — нет Малышки Пиаф! — и столовую. Замираю у кухни, потому что слышу голос Франка.       — Сколько живу, впервые сталкиваюсь с сенсацией, если это слово актуально в данном событии. На моём веку такие не рождались. Как будто волшебный мир перевернулся в животе. Ха-ха. Ты не мог ошибиться?       — Я умею отличать мёртвого от живого, — стук вилки по тарелке, — обыкновенного духа от человечного призрака. У девочки нет нитей жизни, но есть судьба. Неужели в кои-то веки подумали обо мне?       Узнаю второй голос. Говорящий с Франком — страшный человек, не шевалье, странный и непонятный. Тёмный колдун.       — Представляю лицо нашего побитого господина, — скрип дерева. — С одной стороны, огромная радость, а с другой — великое горе.       — Он счастлив. Слёзы лились не от горя, а от волнения и тревоги.       К стене у стола приставлена палка с вырезанными рунами. Чёрный плащ висит на спинке стула. Франк в блестящем халате и разрисованных тапочках опирается на второй стул. Непривычно видеть директора не в костюме и со вставшими на голове волосами. Страшный колдун, ясно по одежде, не ложился спать.       — Девочку занесли в летопись?       — Обязательно. Я провёл с ними четыре часа. Не выполнил свою работу, но шабаш получил новую ведьму.       Учителя не разговаривают друг с другом и учениками на «ты», не называют по именам. «В высшем обществе свои правила и порядки», — учит Люсьен. Почему-то он не предупреждал, что на кухне после отбоя «высшее общество» забирает всех «Вы».       — Девочка будет обучаться в Пансионе? Будь это мальчик, я бы взял его на обучение.       — Исключено. Девочке необходимо особое воспитание, — глотки. — Этим займутся родители и Совет.       — Не без тебя.       Франк наклоняется в сторону, и я вижу спящую у холодильника Гертруду. Она-то мне и нужна! И холодильник. Но как? Как выгнать колдунов и получить то, что приготовлено для меня?       — Мы же оба понимаем значение рождённой девочки, — нет-нет-нет, не садись. — Ты не молод, — почему вы разговариваете на кухне ночью? Не пойти ли вам к тебе в кабинет или комнату? — Твоя служба ша… — Франк поворачивает лицо. Я успеваю спрятаться и поджать пальцы на ногах. Меня здесь нет. Меня здесь нет. — Почему ты не спишь? — тихий директорский тон.       Выхожу из-за угла с опущенными в пол глазами. Пальцы на ногах поджаты, на руках — переплетены. Вилка не стучит по тарелке.       — Простите, директор Фаглэйн и фон Шла… Шаф… — мне трудно произносить его фамилию.       — Почему не в тапочках? — Франк говорит, как Джанлука, когда разобьёшь тарелку в столовой или упадёшь на скользком полу. Как Джанлука, когда застанет плачущего шевалье. Как папа, которого нет. У шевалье разные родители, но в Пансионе папа один и это Джанлука. — Когда снимаешь ботинки, надевай, пожалуйста, тапочки.       — Гер… — назову имя, она очнётся. Маленьким шевалье запрещено будить служанок. Киваю на повариху: — Она приготовила мне торт. Я обещал прийти в двенадцать.       — В двенадцать? — Франк хмурит пушистые брови. — Ночью лучше есться? До отбоя нельзя было поесть торт?       — До отбоя другой день.       — А какой сегодня день?       Он смотрит на страшного колдуна в чёрных очках. Сет рассказывал, что директор умеет говорить и не двигать губами.       — Твой день рождения, — с грустью. — Что ж, проходи. Сделать чай?       Директор сделает чай шевалье? Что-то не на французском.       Двигаю стул к окну, чтобы не сидеть рядом со страшным колдуном. Он возвращается к ужину, который пропустил, и будто не замечает меня. Непонятный. Не видел его без очков.       Франк ставит передо мной кремовый торт и кружку, поджигает пальцами четыре свечи.       Я уже ничего не хочу. Как загадать желание и попробовать торт, когда тут директор и страшный колдун? Плохой, очень плохой день рождения.       — Не будем тебе мешать, — Франк треплет по голове. — Ни с кем не делись.       И со страшным колдуном, которого ты оставил? Белый крем не почернеет от взгляда под очками?       Свечки текут, курица с корочкой не несёт яйца во рту, вон там слева на тарелке немного пюре. Гремлю ложкой в кружке, мешаю сахар и не мешаю страшному колдуну. Мы мешаем друг другу, но делаем вид, что не мешаем.       Желание нельзя загадывать вслух. Рено загадал вслух «Не ходить на уроки неделю!» Не исполнилось.       Вдыхаю много-много воздуха.       «Хочу…»       Ножки стула царапают пол. Страшный колдун включает воду в раковине. Желание не засчитано, потому что я не успел загадать или мне не дали загадать.       Он забирает плащ и палку с рунами:       — Gertrude, — уходит из кухни.       Скелет в костюме прислуги набрасывается на меня с поцелуями и объятиями.       — У какого сладкого мальчика сегодня день рождения? У тебя? Зацелую-зацелую-зацелую.       «Хочу увидеть маму с папой», — задуваю свечи.       Маленькая стрелка на настенных часах встаёт на семи, большая — на тройке. Дверь в комнату открывает Джанлука. В детстве Сета и Жорди, как и в моём, команды «Отбой» и «Подъём» не выкрикивали. Джанлука не кричит и не ругает. «Авторитет — достоинство настоящего шевалье», — говорит Сет, помогая младшим с уроками.       — Время сна подошло к концу, — Джанлука проходит вдоль кроватей, дёргая за ноги. — Встаём, идём умываться, заправляем кровати и одеваемся. Не обманывайте. Десять часов сна достаточно для молодого организма, — он останавливается посередине комнаты. Шевалье не спят, но из кроватей не вылезают. — Так-так, это напоминает бунт. Ваша не взяла, — повышает голос: — Малышка Пиаф, будьте любезны, Вас заждались.       Она не появилась, но шевалье тут же выпрыгивают из кроватей. Малышка Пиаф выпускает длинные когти и рычит, тихо переступая порог комнаты, хитрым взглядом обводит мальчиков у прохода. Большая кошка с волосами на кончиках ушей слушается только Джанлука. «Степная мадам в мужском Пансионе», — как говорит Сет.       Быстрым шагом — потому что шевалье не бегают — восемь мальчиков в пижамах идут умываться. Из соседней уборной выходит Сет в одних штанах и при виде меня широко улыбается.       — Кто повзрослел? — взъерошивает волосы. — Вы повзрослели? Стали совсем взрослым, скоро переселитесь к старшим шевалье.       Джанлука морщится. Ему не нравится, что Сет без рубашки.       — Шевалье Крикориан, — строгий голос, — в таком безобразном виде разрешено ходить в душевой и личной комнате при условии если Вы — учитель, но никак не в общественном коридоре. Лестно, что уроки шевалье Лондеза идут на пользу, однако нормы приличия ни я, ни директор Фаглэйн не отменяли.       — Я Вас услышал, шевалье Миалаче, — Сет склоняет голову. — За завтраком обязательно предложу директору Фаглэйну свою кандидатуру на пост учителя, к примеру, точных наук, чтобы иметь личную комнату, где я буду ходить в чём мать родила и не пускать гостей. С Вашего позволения, — пристально смотрит на Джанлука, — я немного раздражён после бритья, кожа на теле… горит.       — После завтрака моете посуду без магии, чтобы не быть раздражительным. Не забудьте погладить рубашку и начистить ботинки. Я тщательно проверю.       Джанлука не злой, но его нельзя не слушать.       — Зубы сами себя не почистят, — подгоняет меня в спину. — Не грейте уши. Когда у Вас начнёт расти щетина, тогда и поговорим.       В уборной смех и плескание водой. Свободная раковина рядом с Карлосом. Карлос долго чистит зубы и не смеётся.       — Мартышка, — толкает в плечо, из-за чего я чуть не падаю. — Вкусный был тортик? — вешает полотенце на плечо и уходит.       Малышка Пиаф обнюхивает перед комнатой — проверяет. Джанлука наклоняется к шепчущему на ухо Карлосу — тот жалуется на меня.       — Не смотри на него в день рождения, — подбадривает Рено. — Он не испортит твой день рождения.       — Я разберусь с этим, — Джанлука пропускает Карлоса. — Шевалье Ананд, напоминаю, шевалье Тарбурьеш ожидает в лазарете.       — Вы будете каждый день мне напоминать?! — злится. — Я помню без напоминаний. Не первый год в Пансионе, не первый день хожу к Тарбурьешу! — Малышка Пиаф запрыгивает на плохо заправленную кровать. Когда на Джанлука кричат, она защищает хозяина.       — Шевалье Тарбурьешу. Вы не первый год учитесь, но не научились обращаться к шевалье.       Мы с Рено самые маленькие, но он быстрее меня одевается. Я последний, потому что долго заправлял кровать и запутался в галстуке.       Джанлука не даёт выйти из пустой комнаты. Садится на корточки и заново завязывает галстук.       — Первое, чему обязан научиться шевалье, — это завязывать галстуки и шнурки, — проверяет ботинки. — Со шнурками мы справляемся, с галстуками возникают сложности.       — Шевалье Крикориан научился завязывать его в семь лет.       — Поменьше слушайте, что говорят старшие шевалье и берите пример с учителей.       — Шевалье Ананд пожаловался на меня? — опускаю глаза на ботинки.       — Я попрошу шевалье Матера поменять тему урока и рассказать, как в обществе воспринимают ябед, — Джанлука держит за плечи. — Посмотрите на меня.       Он очень взрослый, с коричневыми волосами и глазами, с дырочками на щеках и полосками вокруг рта. На его костюме маленькие квадратики. Таких огромных носов я не видел ни у одного шевалье. Джанлука — воспитатель и не мой папа. Он поднимает высоко над полом и целует в щёки. «У него на стене висит календарь, где отмечены дни рождения всех шевалье», — откуда Сет знает, если нам запрещено заходить в комнаты учителей?       — Малышка Пиаф, проводи шевалье Нантара к классу гуманитарных наук.       Рыже-белая кошка с чёрными ушами оглядывается на ступеньках. На втором этаже садится у двери с табличкой «Humanitatis».       — Спа… спасибо, — низко кланяюсь.       Старшие шевалье пугают младших, что в теле кошки злая ведьма, и за плохие поступки верховная превратила её в животное. Я не верю, потому что Джанлука сказал не верить.       Уроки подошли к концу. Время обеда. Летом уроки лёгкие и короткие. Из главного зала вижу Жорди в фартуке. Правило Гертруды — надевать фартук, когда накрываешь на стол.       — Ой, шумно, — в Пансион заходит Этьен с мокрыми руками. Или машины разбирал, или в земле ковырялся. — Ой, как шумно! — снимает широкую кепку. — Где же хвалёная дисциплина?       — Убежала от нас в Ваш гараж, — Люсьен кивком зовёт его в столовую. — Берегите её, она нам ещё нужна.       Толчок в плечо. Падаю на колени, больно ударяюсь.       — А-а-й! — ладонь поцарапал об пол.       — Мартышка опять следит за учителями, — насмешливый голос Карлоса, — и не смотрит по сторонам.       Перед завтраком толкнул, перед обедом толкнул, перед ужином толкнёт. В детстве Сета шевалье мазали ночью губы зубной пастой. Лучше паста, чем синяки и царапины. Лучше жуки в трусах, чем Карлос.       Меня переступают. Чёрные брюки, блестящие ботинки. Чёрный пиджак и чёрные волосы. Страшный колдун без палки. Не оглядывается. Идёт в столовую. Пропустил завтрак, не пропустит обед. Не толкается, но не лучше Карлоса.       — Устали? Решили посидеть? — надо мной склоняется огромный Жан-Луи. У него тёмная кожа и большие руки.       — Я… я упал, — показываю ладонь.       — Советуют после падения подниматься. Я предложу помощь, а Вы попробуете не отказаться.       Жан-Луи доводит до столовой, поддерживая за локти, и сажает к Рено. Перевязывает руку платком из нагрудного кармана Баптиста.       Джанлука и Люсьен проверяют сервировку, Этьен вешает на стул широкую кепку. По лестнице спускаются Франк и хромой Лоран. За столом свободные места рядом со страшным колдуном и Жан-Луи.       Ладонь щиплет из-за платка. У Баптиста волшебные платки и бинты. Карлос не сводит с меня взгляда.       — Geduld bringt Rosen, — говорит в усы страшный колдун. Он часто разговаривает не на французском. Не знаю, понимают ли его в Пансионе и зачем он делает так, чтобы его не понимали.       Джанлука хмыкает, прикрыв глаза. Франк садится к страшному колдуну и объявляет начало обеда.

═━ 𝕯𝖊𝖗 𝕸𝖊𝖎𝖘𝖙𝖊𝖗 ━═

1956

Франция, Кан

      Она приучила носить строгие пиджаки с галстуками, чтобы со мной на прогулке чувствовать себя «очень комильфо». Жизнь с Ариель в Кане сочетает джаз, кафе, морепродукты и кальвадос. Французы не слушают Вагнера и Прокофьева. Соотечественники расстреляли бы меня, узнав, что я танцую по вечерам под «еврейскую музыку». Ариель столетиями олицетворяет Францию. Увлечённая смертью Мадонна сошла с фрески на кладбище и обустроила утончённое гнёздышко в Нижней Нормандии. Мужчина в семье главный, но у нас не семья. Моё слово сближает и расторгает. Мужчине старой закалки тяжело ужиться с молодой женщиной. Ариель ездит на работу, я бездельничаю — так считают соседи. Осуждающие не понимают, чем можно сутками напролёт заниматься дома.       Неужели война закончилась одиннадцать лет назад? Не верится. Когда же смертей в мирное время станет меньше?       — Как ни посмотрю на тебя, ты чем-то занимаешься, — на соседнем участке Тьерри. Высокий и с щетиной. — Сбавь обороты, месье, а то моя меня заставляет поменять сантехнику.       — Это гормоны, — забиваю колышки для забора. — Поменяй, лишним не будет, а мадам приятно.       — Поможешь? Не сделать приятно моей мадам, а…       — Точно не сегодня. Я обещал Ариель разобраться в погребе. В выходные свободен от домашней рутины.       Девять утра, урок у совершеннолетних через два часа. В грязных штанах и рубашке перемещаюсь через камин в комнату Пансиона.       — Brunhilde, — служанка просыпается. — Einen Anzug.       Приняв душ и переодевшись в требовательность и изысканность, спускаюсь на первый этаж.       — Der Meister, — Гертруда встаёт у тумбы, держа в руках очищенные на обед овощи.       — Einen Kaffee.       В Кане нет погреба, где я не наведу порядок. Жена не встречает мужа-бездельника. Ужин в разобранную постель и не лучшая сантехника — моя забота. Предпоследний автобус приезжает в одиннадцать.       — Хык, — естественная реакция на уставшую ведьму с сумочкой от Диор в кресле.       — Что означает твоё «хык»?       — Ты сама выбрала этот район.       — Чтобы соседи не задавали вопросов.       — Тогда мне не задавай вопросов, — делаю поправки в реестре.       Скинув каблуки и оставив сумочку в кресле — спасибо, верховная, за сумочку! — Ариель пересаживается на кровать и принимается за ужин, приготовленный не мной. Протянутая рука — намёк на ласку, которую я изредка могу себе и ей позволить. Откладываю перо на тумбочку к очкам и притворяюсь любящим мужем, соскучившимся за день по жене.       Ариель любит меня с французской отдачей, я по-немецки исполняю её прихоти. Покупка сумочки от Диор не в арийской натуре. Нам «очень комильфо» два столетия.