Глава 2. Kleine Kinder — kleine Sorgen, große Kinder — große Sorgen

1962

      Утреннюю зарядку проводит Софьян. У Пансиона три группы шевалье: от пяти до одиннадцати лет, от одиннадцати до восемнадцати, от восемнадцати до тридцати. Этьен не показывает, как правильно выполнять приседания, Этьен хуже всех отжимается и тянет носочек. Правильная одежда — спортивный костюм. Неправильная одежда — закрытый купальник на Этьене.       — Шевалье Отесерр, я здесь. Вам интереснее татуировки шевалье Понса? Рассмотрите их в гараже или прачечной. Или на конюшне, куда вы вдвоём отправитесь на отработку после обеда. Шевалье Понсу не привыкать чистить конюшню.       — Да-а-а, — Рено влип. — Слушаюсь, шевалье Лондез.       Шевалье Софьян Лондез знает множество игр на улице и хорошо развит. Лошади его слушаются. Когда очень холодно зимой для лыж, мы плаваем в бассейне на минус первом этаже. Софьян много занимается спортом, но мышц, как у Сета или Грегори, у него нет.       — Люблю грязь, — Этьен неправильно отжимается от земли, двигает только животом. — Настоящий мужчина не боится испачкаться.       — Настоящий мужчина сам стирает своё исподнее, — Жорди поднимает кулак.       — Вы сейчас договоритесь и пойдёте стирать моё исподнее. Я ещё и рубашечек из гаража принесу. Шевалье Беншетри отлично стирает, лучшая стиралка этого года.       — Не завидуйте, шевалье Понс, — Жорди тянется в стороны. — Вы вырастили достойную смену учителя быта. Я и красивый, и в разных мисках стираю белые и чёрные вещи.       — И отвратительно зашиваете дырки на штанах. С оценкой «плохо» по шитью не пойдёте ко мне в помощники.       Шевалье Этьен Понс учит мальчиков быть мужчинами. На его уроках мы учимся языку цветов и копать землю, мыть полы и посуду, отличать по запаху стиральные порошки, вдевать нитку в иголку, дружить с животными, водить машину. «Ваша мадам должна чувствовать себя рядом с Вами женщиной, а не домохозяйкой. Девочек обучают домоводству и кулинарии, но это не означает, что мужские обязанности заканчиваются в постели». Не знаю, что мужчины делают в постели. Спят же? Много лет назад Лоран пролил на Этьена экспериментальное зелье, теперь тот не заходит в класс алхимии. Жорди слышал из соседнего класса крики боли. Этьен улетел к Баптиста в лазарет. Зелье получилось плохим, поэтому кости срослись неправильно. У Этьена короткие, но сильные руки. Баптиста прописал для укрепления костей каждодневные занятия спортом и снадобья зимой. Лоран долгие месяцы просил прощения за пролитый котёл. Этьен не умеет обижаться. Короткие руки не мешают собирать машины в гараже, стирать ковры и по вечерам в выходные ходить по кабакам. Левитация Этьена быстрее Телепортации Софьяна.       Карлос не занимается спортом. Обиженный на скамейке в костюме и галстуке. Бледный после утренних походов в лазарет.       — Нет. Дважды не повторяю, — серьёзный Джанлука меняет лампочки в фонарях у забора. — Я не поставлю подпись на прошение, не заставляйте.       — Ваше одобрение положительно повлияет на директора Фаглэйна, — Сет трясёт пергаментом. По команде Софьяна качаю живот, обхватив голову руками. — Джанлука, пожалуйста. Я устал сидеть без дела. В библиотеке нет книги, которую я дважды не прочитал.       — Субординация, шевалье Крикориан, — лампочка в руке трескается. Джанлука не злится, но дырочек на щеках стало больше. — Радости за Ваше блистательное окончание Пансиона десять лет назад давно нет. Шевалье становится учителем не потому, что так хочет он, а потому что педагогический состав выбирает его на ту или иную должность. Я сказал нет. Третий раз точно не повторю. Вам скучно? Путь свободен, Вы получили необходимое образование. С удовольствием подпишу у директора документ о Вашем переводе.       — Ты просто не хочешь, — Сет приближается лицом к Джанлука и говорит совсем тихо, что приходится напрягать уши и не дышать, — отпускать меня и становиться со мной на равных. Удобно вертеть мальчиком, а, Джанлука?       — Замолчи, — челюсти сжаты.       — Мою судьбу решает Франк, а не ты. Я к директору. Встретимся на собрании. Там, а не в другом месте, — Сет отходит к тропинке с гадкой улыбкой.       «Малышка Пиаф», — зовёт мысленно Джанлука.       Рыже-белая кошка с чёрными ушами спрыгивает с дерева. Крутит длинным хвостом, как будто это ядовитая змея. Сет слышит рычание и убегает в Пансион, но не успевает закрыть дверь. По звукам из холла Малышка Пиаф разрывает костюм и кусается.       — Ой, о-о-о-ой, — заваливаюсь набок, держась за голову.       — Эй, ты чего? — Рено перестаёт качать живот. — Тебе плохо?       — Голова, — жмурюсь. — Не знаю. Больно.       Почему я услышал мысли Джанлука?       Солнце ярко светит в глаза. Небо сливается с облаками. Два лица. Два цвета. Голоса булькают. Тёмно-зелёный — спортивный костюм Софьяна, серый в клеточку — костюм Джанлука.       — Видите меня? Слышите? — ладони Джанлука на щеках. — Сейчас пройдёт. Голова закружилась, сердце быстро бьётся. Дышите. Не прекращайте дышать.       Служанка в кепке и коричневом фартуке подаёт Софьяну стакан воды. Садовница, помощница Этьена, следит за порядком на улице. У неё сложное имя, я зову её «садовница».       Лето прошло, учебный год начался. На каникулы к некоторым приезжают родители, несколько взрослых шевалье сами приезжают к родителям. Иногда и учителя исчезают из Пансиона на долгие дни. В шесть лет я знаю названия дней недели и месяцев, но плохо считаю на пальцах. Шестилетних шевалье обучают магии, поэтому мы с Рено впервые поднимаемся на урок заклинаний и ритуалов. Этикет, гуманитарные науки, быт, танцы и атлетика продолжаются. «В Пансионе разностороннее обучение, в жизни шевалье умеют и писать, и колдовать», — говорил Джанлука, когда помогал с домашним заданием.       — В класс не заходить без меня, если не хотите попасть в ловушки. Услышу вопли, заставлю собирать капли дождя с потолка. Все капли.       «Carmina et ritus» на двери в тёмном коридоре. На третьем этаже три класса и три комнаты.       — Он страшный, да? — шепчет Рено.       — Не знаю. Он злой. У него злое лицо.       Для меня в Пансионе другой страшный колдун. Я боюсь спрашивать старших шевалье и Джанлука что он ведёт. В самом тёмном углу не видно таблички. Там его класс. Потому что дальше даёт уроки Лоран.       Шевалье Грегори Карузо не застёгивает пиджак и не носит галстуки. Чёрные волосы до плеч всегда мокрые, широкие брови лежат на глазах. Страшный колдун непонятный, Грегори пугающий.       — Нантар, Отесерр, выполненное задание на мой стол, — он проходит между длинными партами и шкафами с банками и корешками. На каникулы нам задали сделать словарик с рунами.       Класс заклинаний и ритуалов очень мрачный, на окнах толстые шторы, чёрные пол и стены. Левитирующая доска, дощечки, схемы, с потолка свисают пучки трав. Здесь магия. Грегори бросает пиджак на первую парту. Рукава белой рубашки собраны, пуговицы расстёгнуты до груди. В Пансионе запрещено ходить в таком виде. От пальцев до плечей татуировки. У Этьена смешные надписи и голые женщины, у Грегори магические символы и руны.       — Оба сели за дальнюю парту и не попадайтесь мне на глаза. Открыли тетради. К следующему уроку выучить десять базовых заклинаний. Спрошу всех. Не ответите — заставлю жрать мел пачками.       Сет рассказывал, что Грегори может ударить, влепить пощёчину и заставить есть не только мел, а Франк ничего ему не сделает. Жан-Луи и Люсьен против таких наказаний. У Грегори громкий и грубый голос. Если шевалье допустит ошибку, крик учителя слышен на первом этаже. «Заклинания и ритуалы — важные предметы, нельзя относиться к ним несерьёзно, — наставлял Сет, когда мы стирали в прачечной. — Внимательно слушай Грегори, не допускай ошибок или принимай их по-взрослому. Не бойся его, даже когда он дьявольски зол. Хорошо учи предмет и никогда не благодари Грегори. Все шевалье ему благодарны. Он знает, что без его уроков мы попросту не сможем колдовать».       — Ананд, пять ошибок в слове, где всего шесть букв! — Грегори проверяет тетради. — Ты слепой или тупой?! Тяжело списать с доски?!       — Извините, шевалье Карузо, — Карлос вжимает голову в плечи.       — Засунь себе в задницу извинение или подотрись тетрадкой! Писать сначала нормально научись. Я не буду глаза ломать от твоих каракуль! Куда ты смотришь на уроке?! Ответь, Ананд! — удар кулаком по столу. — На доску смотри и на меня, а не плавай в фантазиях, где на тебя не орут за невнимательность! Это твоё отношение? Получай моё отношение, — Грегори мнёт тетрадку: — «Ardere», — слышу в его голове. Рука загорается. Огонь перед носом Карлоса. — Переписать весь материал к следующему уроку!       «Aqua pura», — читаю про себя заклинание на доске.       Мокрый насквозь Грегори подскакивает. Сожжённая тетрадка падает на стол.       — Это ты сделал? — глубокая полоска между бровями. Такое лицо Сет называл «дьявольски злым»? — Ты?! Отвечай, ублюдок! — он хватает за пиджак.       — Нет. Нет. Не я! — Карлос сильно пугается.       — Кто облил меня водой?! — Грегори выходит из-за стола, оглядывает с ненавистью класс. Ищет. — Кто облил меня водой, кретины?! Никто, — успокаивается. — Никто! — не успокаивается. — За мной, дубина, — тащит за воротник заплетающегося в ногах Карлоса.       — Кто наколдовал? — спрашивает Бастьен в тишине.       — Я все буквы забыл. Какое заклинание? — Рено бледный, хотя всегда с желтизной.       — Нет, — я же всего-то прочитал про себя, а не колдовал.       Карлос не возвращается. Грегори проверяет тетрадки до звонка в молчании.       После урока из кабинета директора выходят Карлос и Малышка Пиаф.       Шевалье Жан-Луи Жафри ведёт французский язык, латынь и чтение. Библиотека на первом этаже наполнена разными книгами и журналами для маленьких и взрослых, с картинками и без.       — В кого был влюблён стойкий оловянный солдатик из сказки Андерсена? — Жан-Луи обводит взглядом класс. — Никто не знает? Шевалье Ананд?       — Да, шевалье Жафри? — Карлос в помятом пиджаке встаёт из-за парты.       — Может быть, в неказистого утёнка? — вскидывает кулак, запрещая смеяться.       Карлос раскрывает рот, чтобы ответить «да» или «нет».       «В танцовщицу», — рассматриваю стоящего шевалье.       Он широко распахивает глаза и быстро моргает:       — В танцовщицу.       — Замечательно. Танцовщицу кабаре?       «Бумажную».       — Бумажную. Она из бумаги сделана.       «Балерина! — вспоминаю. — Она была, как солдатик, на одной ноге, но у неё была вторая нога, но солдатик не увидел».       — И танцевала, — по-доброму улыбается Жан-Луи.       — Балет, — тихо говорит Карлос. — Солдатик влюбился, потому что не увидел у неё вторую ногу. Она была красивой.       — Похвально, шевалье Ананд. Вы читали летом книжки. Успешно начинаете учебный год. Я ставлю «отлично» за урок.       Карлос садится за парту и закрывает ладонями рот. Не смотрю на него.       После урока Рено спешит в уборную. У лестницы меня окликает Карлос.       — Зачем ты это сделал? Помог мне. Я слышал твой голос в голове.       — Я… я ничего не сделал. Про себя отвечал на вопросы Жан-Луи.       — И пристально смотрел на меня. Ты был в моей голове.       — Нет.       — Да, Нантар, — он подходит с кулаками. Почему назвал по фамилии, а не «мартышка»? — Так зачем?       — Зачем что? Читал Андерсена летом? Потому что задали. Я не только Андерсена читал. Я люблю читать книжки с картинками, потому что они с картинками. И балерина была красивой. Они умерли в конце.       — Кто?       — Солдатик с балериной. Грустная книжка.       Карлос разжимает кулаки:       — Ты облил Грегори?       — Да. Я испугался, что ты загоришься. Как солдатик. Грегори отругал тебя в коридоре?       — Он больной на голову. В Пансионе все привыкли к его выходкам. Разбил стул в кабинете Франка. Можно сказать, что мы не попали под гнев Грегори.       — Мы? — я не колдовал в классе.       Вышедший из уборной Рено показывает руками, что спустится по другой лестнице, чтобы не пересекаться с Карлосом и чтобы не спасать меня от него.       — Это наша тайна. Спасибо, Нантар, — засовывает учебник по чтению под пиджак.       — Почему ты вечно толкался и обзывал меня?       — Потому что мои родители тоже мертвы, но ты почему-то не страдаешь по своим. Мне обидно. Я скучаю по родителям.       — Я был совсем маленьким, когда они умерли. Не помню их. Не знал, что у тебя тоже нет родителей. Прости.       — За что? — Карлос приподнимает брови.       — За то, что считал тебя злым и что тебя не любят в Пансионе.       — Я, — дотрагивается до лба. — У меня бывает такое. Сложно объяснить. Я чувствую себя ненужным здесь. Магия очень слабая, пишу плохо, не люблю читать, спортом нельзя заниматься, вилку неправильно держу. Понимаешь?       — Этьен задал описать хризантемы. Поможешь найти их в саду?       — Да. Да, — со вздохом. — Мне это не трудно. Я перепишу у тебя базовые заклинания?       За спиной Карлоса страшный колдун с Малышкой Пиаф, позади них Баптиста. Заметив испуг, Карлос отводит меня от лестницы.       — Мы мешаем пройти.       Страшный колдун спускается по ступенькам, словно нас рядом нет.       — Спасибо-спасибо, — благодарит Баптиста.       — Отнесём учебники в комнату? Следующий урок у Люсьена.       — Хорошо.       Он пытается со мной подружиться или я хочу с ним дружить? Может, из нас получатся друзья? Карлос старше на три года, выше на голову, худой. Наверно, не подружимся.       — Зачем по утрам ходишь к Баптиста? — спускаюсь за ним по лестнице.       — Я болею. Болезнь не лечится. Баптиста даёт горькое зелье. Поэтому мне нельзя заниматься спортом.       — О-о.       — Не переживай, это не заразно.       Между комнатами младших и старших шевалье замирает служанка в серых чепчике и фартуке. У неё тоже сложное имя, но по цвету я узнаю помощницу Джанлука.       — Прошу всех шевалье, — она говорит голосом Джанлука.       — О, объявление, — Карлос останавливается.       — Собраться в главном зале.       Карлос вырывает у меня учебник и исчезает в нашей комнате.       — Кинул на свою кровать, потом разберём. Идём.       Тридцать пять шевалье выстраивается полукругом перед потухшим камином. Карлос встаёт рядом со мной, Рено влезает между Никки и Аленом. Рено не понимает, почему я с Карлосом. Перед нами учителя и директор.       — Минуточку внимания, уважаемые шевалье, — Франк вскидывает руки. Рыжие брови пушатся.       С краю Грегори и страшный колдун. Люсьен хмурый, кисти в замке за спиной. Баптиста переглядывается с цветами в высоких вазах. Хромой Лоран поскальзывается, но Этьен его удерживает под «спасибо-спасибо, занесло». Софьян прячет большие пальцы в карманах шерстяной жилетки. Жан-Луи быстро стирает крошки с губ — успел что-то перехватить на кухне. Джанлука приказывает Малышке Пиаф сесть у ноги. Джанлука хмурый, как Люсьен — вместе хмурятся.       — Рад сообщить наиприятнейшую новость и поздравить одного шевалье с долгожданным назначением.       «Ты думаешь о том же, о чём и я?» — Карлос косится на меня.       «Что Сет не просто так улыбается и стоит с Франком?»       «Что царапины на его лице в каком-то смысле заслужены».       Для пущего наказания Джанлука делает так, чтобы царапины Малышки Пиаф долго не заживали, и даже мази Баптиста не помогают.       — Шевалье Крикориан становится учителем точных наук, — объявляет Франк. — Он научит вас математике и физике.       — Не прошло и семи лет со смерти Макарелля, — Лоран кряхтит и смеётся на ухо Жан-Луи.       — Да упокоит верховная его душу, — Жан-Луи по-африкански крестится.       — Окстись! — шикает Баптиста. — Говорить такое, когда стоишь в одном ряду с…       — Поздравляем шевалье Крикориана! — Франк поднимает руку Сета.       Мы радостно хлопаем. Люсьен хлопает не ладонями, а пальцами, недовольно закатив глаза. Джанлука делает два хлопка и отворачивается. Грегори ударяет по плечам скрещенных на груди рук. Лоран улыбается во все зубы.       «Будет здорово», — Карлос подставляет ладонь, чтобы я хлопнул.       — Так-так-так, — читаю по искривлённым губам Грегори. Моя радость за Сета пропадает.       Тишину главного зала нарушает страшный колдун:       — Kleine Kinder — kleine Sorgen, — наклонившись вперёд, обводит ботинком доску в полу, — große Kinder — große Sorgen.       — И не говори, — Грегори пристально смотрит на меня.

═━ 𝕯𝖊𝖗 𝕾𝖈𝖍𝖒𝖊𝖗𝖟 ━═

1959

      — Живее, Франк. Понимаю, ты не молод, но я на пять веков старше, — всхлипы сбоку. — Вытрись. Успеем наплакаться. Назад не вернуть произошедшее. Я неоднократно объяснял, почему мы так поступаем.       — Замолчи, — Ариель закрывает уши ладонями. — Я впервые хочу ударить тебя от всей души.       — Не я виноват. Ты знаешь.       Франк погружает шевалье в глубокий сон и формирует новые воспоминания. Тоже самое проделывает через стены со старшей возрастной группой.       — Нет, у окна ему будет дуть, — Ариель останавливает меня на полпути.       Тёплый, мягкий, в пансионской пижаме. Сладкий. На полдник пьёт молоко с печеньем из какао, по выходным требует булочки с изюмом и карамелью. Завтракает в семь утра, просыпается в шесть и мне не даёт поспать. Я любил его по-немецки честно, Ариель баловала по-французски.       Франк не вмешивается в прощание. Ариель плачет, не скрывая сокрушающего горя. Я укутываю его одеялом и целую в щёчку.       — Süßer, — не удерживаюсь и снова целую: — Die Sahneschnitte.       Ариель льёт слёзы на тёмные волосы и шепчет ласковые слова.       — Идём, — тяну за руку в коридор. — Разбудишь детей.       Франк закрывает комнату. Ариель прислоняется к стене, еле держится на ногах.       — Frau, ты режешь меня слезами.       — Нужна помощь Баптиста? Успокоительное, снотворное?       — Нет. Сами справимся. Она останется в Пансионе. Утром проверим, как он очнётся и… — поднимаюсь с корточек.       Я чувствую боль. Свет в уборной мигает чёрным. Без очков вижу незримое и потустороннее, муки и обречённость.       Карлос. Глаза навыкате, пижамная рубашка на груди мокрая от воды, белее сахара, который Гертруда положит ему в чай на завтрак. Он позавтракает не дома, в новом доме, не с папой и не с мамой. Карлос пятится. Останавливаюсь. Передо мной замирают со страхом в посиневших руках.       — Тебе плохо?       — Да, — выдыхает Карлос.       — Зелье?       — Бап… Шевалье Тарбурьеш, — быстро исправляется, — дал другое зелье. Меня тошнит после отбоя.       — Живот болит? — кивок. Карлос прикладывает ладонь к боку. Селезёнка увеличена. — Зелье действует. Надо потерпеть. Сочувствую. Ты видел? — вскидываю бровь.       Боится ответить, но через секунды произносит:       — Да. Мне нельзя было видеть. Простите.       — Он учится с тобой. Он — шевалье, очень маленький. Он рос в любви и не знает, что такое боль.       Шаги в коридоре. Франк. Выставляю в сторону руку: «Не иди».       — Он давно в Пансионе. Я без очков и вижу, Карлос. Не угрожаю, не предупреждаю. Веди себя, как обычно, и помни, что в эту ночь я был без очков.       В моей комнате Ариель отвешивает сильную пощёчину. Губы надуты, пальцы каменные, глаза опухли. Переживает и не может смириться.       — Прости, — прижимает руку к груди и тупит провинившийся взгляд.       — Прощаю, — говорю бесстрастно. Она имеет право меня бить, потому что я порой заслуживаю. Не попрекаю её в агрессии и не злоупотребляю слабохарактерностью. Со мной безумно сложно, без Ариель смертельно уныло.       Она висит на шее мешком с костями. После её смерти не сделаю служанку-любовницу. Волосы на затылке закручиваются от мокрых пальцев, слёзы капают на воротничок рубашки, ушная раковина запотела от горячих всхлипов.       — Он жив и здоров. Не умер, не пропал. Ариель, — обвиваю талию, — он с нами, но теперь по-другому.       — Ненавижу тебя. Вольф, зачем ты его принёс мне?       — Зачем оставила? — она от злости мнёт ткань на плече. — За этим я и принёс его. Мы были нужны друг другу в одинаковой степени, — прижимаюсь губами к виску. — Мы есть у него, а у нас есть он. Я присмотрю за ним. Мальчику пора становиться шевалье и колдуном.