Geschichte 3. Die Nazis in Nizza

1940

Франция, Дюнкерк

      Песочные пляжи усыпаны трупами союзников и беспечных. Французы, англичане и бельгийцы одинаково принимают спасение — грязными, ранеными, обескровленными, изнеможёнными атеистами. Бог спускается с небес, когда ты молишь об освобождении. Кара небесная падает облаком железных птиц.       — Софьян! — Дарофф разрывает горло на «Королевском нарциссе». Уплыл далеко из Ада. — Софьян, не будь дурако-о-о-м!       Рядовой зовёт капрала, юнец беспокоится за опоздавшего. Моргана отдала жизнь за восемнадцатилетнего Дароффа. Андалузская богиня защитила побережье. Белый ангел пал за считанные минуты до всемирного спасения. Со мной от начала до конца, но конца не видно за уплывающим «Королевским нарциссом».       «Тебя ждут дома, пуалю. Не возвращайся и не геройствуй. Я не хочу через двадцать лет увидеть инвалида или твою могилу», — провожаю с пляжа.       — Найди меня в Кампани и пожми руку, карабинер, — рядовые уводят Дароффа на перевязку ран.

дᴇᴩжиᴄь зᴀ ʙоᴧну, дᴇᴩжиᴄь зᴀ ʙᴇᴛᴇᴩ!

ᴨодняᴛь ᴨᴀᴩуᴄᴀ, ᴄᴀнᴛиᴀно!

ᴇᴄᴧи боᴦу уᴦодно, ʙᴄᴇᴦдᴀ ᴛоᴧьᴋо ʙᴨᴇᴩёд!

ʍы дойдёʍ до ᴄᴀн-ɸᴩᴀнциᴄᴋо

      Впереди простор Ла-Манша и мнимая мирная жизнь. В воздухе клубы дыма от взрывов и залпов. Песок пахнет углём и сгоревшей формой. По виску течёт кровь. Что шляпа, что каска — не остановят пулю. На войне всадник — кавалерист без шашки. Нас выручали твоя манёвренность и моя Телепортация, Моргана. Дарофф поражался, как я ускользал от обстрелов без единой царапины. На войне колдун — солдат с оружием. В карабине Бертье два патрона, под ободком на шляпе обойма. Этого не достаточно, чтобы заглушить крики умирающих и добить крайних.       Голоса стихли. Позади побоище и выжженный пласт непокорённых.       — Капрал Лондез? — яркий акцент на согласных. На Родине не говорит по-французски.       Опускаю Бертье и шляпу, падаю на песок. В Дюнкерке чисто, в Дюнкерке всё кончено.       — Ты ранен? — Вольфганг осматривает с головы до ног. В кожаном плаще с косой и торбой за спиной. Жнец не носит немецкую форму. — Касательное на виске и дырка в ботинке.       — Сколько? — небо над ним серого цвета.       — Много-много тысяч погибших.       — Хочу яблок. Год не ел отцовских яблок.       — Твой отец жив и здоров. Волнуется за тебя.       Вольфганг стирает с лица пепел и грязь. Офир Лондез выращивает в Живерни яблони и не водит сына на пруд с кувшинками.       — В Дюнкерке расцвёл нарцисс, — Вольфганг сдувает песчинки с бутона на лацкане.       — Я увидел её год назад на звёздном небе. Она учится в школе и поливает жёлтые нарциссы в саду. Любит историю мира и не любит французский язык. Она маленькая. Зачем ей побитый капрал? Сад Моне, японский мост, водяные лилии. У меня нога прострелена, — не могу пошевелить правой стопой.       — Молодой капрал, герой Франции в двадцать три года, колдун из Живерни. Завидный жених, — Вольфганг достаёт из внутреннего кармана бутылёк с прозрачной жидкостью и моток бинтов. — Сам или мне? Души в торбе не спешат покинуть бренный мир. Виктуар Гарсон просит выпить арманьяк за его смерть и твою жизнь.       — Лейтенант, — сжимаю переносицу, прикрыв глаза. — Хочу спать. Оставь меня, Вольф. А-а-а! — шиплю от жжения. Вольфганг промывает спиртом рану.       — Яблоки, нарциссы, арманьяк, — заматывает бинтом. — Я отведу тебя в безопасное место, где подают бесплатный алкоголь. Воспротивишься — заберу в личное пользование Моргану.       — Разве жнецы скачут на призрачных лошадях?       — Не использовал на уроках скелеты лошадей. Извини, мой юмор порой неуместен. Я закопаю Моргану в песок и очищу от брани пляж. Угости меня после войны яблоками месье Лондеза и не расстраивайся, глядя на звёзды.       Оттягиваю прорезь плаща и, кроме рубашки с галстуком, не нащупываю пиджак или мундир.       — Кто?       — Гауптштурмфюрер СС фон Штафенхаген.

1947

Франция, Кампань

      За столиком в генгетте шумный мальчишка травит байки о военных подвигах. Вспоминает не свои заслуги, а восхищается потерянным на пляже в Дюнкерке.       — Ему было за двадцать, давал фору Мессершмиттам в небе. На белой Моргане нёсся по песку, отстреливая бошки. В одной руке заряженный Бертье, в другой — поводья. Не угонишься за чёртом. Смотришь на него — вот он, вдалеке, отвернёшься — он уже сбоку от меня ставит Моргану на дыбы. Быстрее и опаснее пули. Не француз, лихой ковбой. За капрала! — выпивает стакан абсента.       Поддерживаю его сидром за барной стойкой. Подстриженный, без шляпы, в куртке. Побережье защищено.       — За ублюдка, — Дарофф плачет, — забытого в Дюнкерке. За ковбоя на белом ангеле.       Дослужился до сержанта. Получил мелкие ранения, не свихнулся. На взрослом лице глубокие шрамы, сильные руки работают с наковальней.       Выпившие приятели за столиком смолкают при виде меня. Не скажешь, что я прошёл войну от начала и до конца.       — Пуалю.       Узнав голос, Дарофф резко оглядывается и переворачивает стул от опьянения и нахлынувших чувств.       — Карабинер, — в слезах бросается на шею.       — Моргана гуляет по побережью. Над Дюнкерком синее небо.

1950

Франция, Кап-Ферра, Палома

      Я ждал двадцать три года, чтобы увидеть её, и восемь лет, чтобы любоваться. По вечерам, когда заходит солнце, из воды выходит она. Не любит столпотворения и шумные компании, на французском говорит без акцента и от француженок не отличается, но в Паломе она снимает одежду и привычку казаться «своей».       Я — турист или дознаватель, я молчу. Красоту не комментируют. Двое на галечном пляже без ветра и корзинки с фруктами. Незнакомцы за скалами. За два года после её совершеннолетия видел в Паломе пять раз. Не воздыхатель, не преступник, не неудачник. Загорелый в плавках с соломенной шляпой на животе. Учитель в отпуске, шевалье восхищается мадам.       Шатенка. Выжимает волосы на берегу. Заметила меня. Не стесняется обнажения, не заигрывает, не позирует. Капли стекают с ключиц на грудь, задерживаются на сосках и через секунды пропадают в песке. Прозрачные линии на бёдрах и боках. Совру, если скажу, что меня не впечатляет. Я полюбил её не за стройную фигуру, женственные формы, лазурные глаза с оттенком лукавства, родинку у пупка. Десятилетняя девочка поливала жёлтые нарциссы в саду, тридцатипятилетняя мадам пройдёт за мной за ручку над прудом с кувшинками.       Мы приходим в Палому за умиротворением. Независимая и неотразимая находит его в бирюзовой глади и не отвечает взаимностью гуляющим яхтсменам. Капрал со шрамом на стопе проваливает попытку свести бёдра, выгнутые из-за верховой езды.       Она одевается под нежным взглядом. Не здороваемся, не заговариваем, не прощаемся. Два года. У меня нет яхты, катамарана, лежака, машины и медалей за отвагу.       Она уходит с пляжа, устремив взор на каменные виллы. Нечестный шевалье знает о мадам больше положенного. Я не дам любовного совета, потому что влюблён в тебя.       Под ободком соломенной шляпы нет обоймы для Бертье. Я прошёл войну от первого до последнего дня, чтобы июльским вечером погрузиться в неизменную французскую классику.       Моя мадам водит машину и не имеет магических способностей. Дурак в море вызывает искреннюю улыбку. В мокром платье садится в кожаный салон и уезжает домой в Ниццу. Моя жена — музеолог.

1952

      На летних каникулах в Пансионе генеральная уборка. Этьен из шланга моет класс «Humanitatis», Жан-Луи спасает книги и портреты писателей. Эльза выставляет в коридор кровати из лазарета. Ренэйт мылит щётками стены.       — Иди на хер! — этажом выше. Хлопок двери, стены дрожат.       Арбен бледнеет, как поганка. Малышка Пиаф забирается на шифоньер.       — Это уже выходит за рамки, — Джанлука забирает у Арбена ластик, которым он стирал полосы на полу. — Идите на улицу, шевалье. Пожалейте его. Он сейчас спустится.       По лестнице бежит Моттет, сдерживая слёзы. Грегори не жалеет ни подростков, ни учителей.       — Я подниму вопрос о его профпригодности. Франк месяц не подписывает жалобы от родителей и не отчитывается о принятых мерах. Ссылается на, дословно: «Это же Грегори. Он этот…». А мне что отвечать бабушке Моттета? Извините, у нас поехавший учитель работает? На неделе нагрянет мадам по танцам. Грегори и её пошлёт?       — А вы для профилактики заставьте его встретить мадам. Вдруг он лоялен к женщинам, мы не знаем наверняка. Моттет по жребию вытащил уборку в классе ритуалов?       — Да, — Джанлука ловит с шифоньера Малышку Пиаф. — Обрадовался и огорчился. Мальчику нравится ритуалистика, но как ею заниматься, когда ритуалист — Грегори? Ты всё?       — Угу. Лошади и детские развлечения на вас. Сигилд убралась в конюшне вчера, в моей комнате только пыль протереть и окно на ночь закрывать, — передаю ключ.       Этьен в закатанных штанах и с выключенным шлангом на плече переходит в класс «Habitus et modus».       — Э, а ты куда намылился красивым? Не виляй, не в конюшню. Опять филонишь на уборке.       Льняные брюки и рубашка, лёгкие ботинки, шейный платок и шляпа, пиджак перекинут через сумку.       — У меня фиксированный отпуск.       — Ты — козёл. У меня слов нет, в уме ругательства. Софьян, ты — мерзкий жук.       — Этьен, я привезу тебе мешок вкусных яблок, — подмигиваю Джанлука. Я всех шевалье угощу деревенскими фруктами и овощами.       — Ты — вонючий скарабей в ящике с мумией. Мне два мешка картошки и один яблок, — балуется с ручкой шланга. — Уходи быстрее, пока ты меня не сильно бесишь, а то оболью, и хрен красивым поедешь в свою вкусную деревню, — направляет напор воды в класс, насвистывая услышанную в генгетте песню про девушек и пиво.       — Проверьте и его на профпригодность. Пока, — жму руку Джанлука. — До августа.       Офир Лондез на веранде подписывает мешки и короба. Седовласый, сухой, в поношенных штанах и шерстяной рубашке. Соседи упрекают меня, что я редко навещаю старого отца, и лезут с советами по лечению артрита. «Зазнался твой Софьян, — умничает Элизабет через дорогу. — Выбился в люди, испортился. Чего тебя не перевезёт в большой город?» Пройдоха Элизабет завидует стабильному урожаю и выкошенной лужайке. «А чего к тебе внуки не приезжают? Бросили бабку. Раз приехали на пару дней, покувыркались в Живерни и след простыл. Кто зазнался в Париже? Не трожь моего Софьяна. Он найдёт могилу матери и через пятьдесят лет, а твои внуки не удосужатся приехать на похороны противной бабки», — отец не принимает близко к сердцу упрёки и неправду. «У меня внуки есть. Ты до смерти останешься вдовцом и обузой-отцом».       Он с рождения в Живерни. Я не завожу разговор об Онфлёре. Не переедет, не бросит деревню и нажитое. Покорно принимает снадобье от артрита и клянётся, что выкуривает в сутки две сигареты.       — Сходил бы познакомился с девицами. Чего отпуск впустую просидел у моей задницы?       — Да с кем знакомиться? У твоих подружек выросли внучки? — ем яблочные оладушки с жирным крем-фреш. — Я знаю всех мадам и мадмуазель в Живерни.       — Гляньте, какой придирчивый! Старые ему не интересны, с новыми лениво обменяться парой слов. Соф, чем старше ты становишься, тем меньше времени уделяешь противоположному полу.       Он бросает карандаш на стол и хрустит больными коленками, поднимаясь в полный рост. Со старческим вздохом опирается на перила веранды. Я помню его высоким, поджарым, молодым. Мама была от него без ума. Без неё отец буквально сошёл с ума.       — Я свыкся с тем, что не дождусь внуков, — стоит ко мне спиной. — Не ругаюсь, не переубеждаю, принимаю твоё решение. Мне осталось недолго. После моей смерти не сойди с ума. Одному тяжело.       Запиваю полдник остывшим чаем. Элизабет в доме через дорогу подсматривает в окно. Завтра поползут сплетни, что сын вновь оставил старого отца.       — Я умышленно иду к сумасшествию от любви. Моя жена — музеолог.       Отец оборачивается с удивлённым выражением:       — Жена? Когда? Почему меня не познакомил?       — Самому бы познакомиться.

1955

      — Опять красивый! — Этьен с миской постиранного белья. Жорди с ковром скрывается в прачечной.       — Не видел Вольфа? Подёргал двери комнаты и класса — тишина. На службе, наверное?       — На кухне. Но я тебе ничего не говорил.       — Потому что недавно оттуда? — опускаю взгляд на заляпанные шоколадом брюки.       — Бёдра сдвигай, когда смотришь в глаза симпатичной мадам, — напирает миской. — В компании мужчины мадам смотрит не только в глаза. Не ради кобылы же нарядился.       На кухонном столе эклеры, саварены, профитроли. У Гертруды настроение «всех накормлю десертами».       — Фон Штафенхагена нет? Мне сказали, что он на кухне. Видимо, я не так понял. Не подскажешь, где его найти? Важный вопрос.       — Der Meister в библиотеке по неотложному делу. Вы его несильно побеспокоите, если не выдадите секрет.       Между дальними стеллажами, куда не падают солнечные лучи и не ходят ученики, Вольфганг прелюбодействует с запрещённой книгой и печеньем-человечком. Облизывает губы, собирая крошки, и вздыхает-стонет. Нога отставлена назад и подвёрнута. Многовековая национальная педантичность не затрудняет наслаждаться любимой едой. Вольфганг бывает гуманным и забавным.       — Имбирный пряник. Хочешь? — приподнимает книгу, за которой спрятана тарелка с человечками. — От теста и кремов я полнею. Ариель не нравится.       — А настоящая причина почему ты ешь пряники в библиотеке?       — На кухне проходной двор, в соседней комнате Грегори поливает лианы пестицидами, в классе Николя чистит Уве.       — Да. Твои увлечения портят репутацию учителя. Я прошу о помощи. Как по-немецки: «Украшение коллекции не часы Богарне, а Вы»?       Вольфганг всматривается в шейный платок. Обдумывает, подбирает простые слова для незнающего, проклинает меня, потому что отвлекаю от пряников. Сложная натура.       — Ich kann nicht aufhören, an dich zu denken.       — Подожди, запишу.       Палка ложится на плечо. Руны загораются. Приятная вибрация в голове.       — Ты запомнил.       Она работает экскурсоводом в музее на вилле Массена, построенной задолго до нашего рождения. Отучилась в Парижском университете и вернулась в Ниццу, ставшую ей новой Родиной. Пожилая мать не выращивает жёлтые нарциссы в саду. Младший брат женился на еврейке. Времена изменились. Нет правильных и оккупантов.       На блузке бейджик: «Эвелин Тавель». Фройляйн выросла в мадам.       Они переехали из Штутгарта в апреле 1945-о после последнего письма отца семейства. Его сбережения, его возможности, его связи. Он получил ответ и принял ампулу с цианидом. Не слабак. Расчётливый. Живым офицеру не покинуть захваченный Берлин.       Я не назову его предателем, поганым разоблачителем и безумным гением. Он сделал всё, чтобы не быть подводным камнем жены и детей. В Ницце на семью Тавель не смотрят с пренебрежением. Они не нацисты, их муж и отец был исследователем и оккультистом.       Пропускаю экскурсию. До закрытия музея двадцать минут.       В Ницце тепло, в Дюнкерке в это время было сурово. Неизменным остаётся жёлтый нарцисс на лацкане. Я наблюдаю за ней, как в Паломе. Она прощается с последним туристом. Немка во Франции давно не туристка.

я ʙᴇᴩнуᴄь однᴀжды, нᴀᴦᴩужᴇнный ᴨодᴀᴩᴋᴀʍи

ᴨодняᴛь ᴨᴀᴩуᴄᴀ, ᴄᴀнᴛиᴀно!

ʙᴇᴩнуʙɯиᴄь, я ᴨойду уʙидᴇᴛьᴄя ᴄ ʍᴀᴩᴦо

и нᴀдᴇну ᴇй обᴩучᴀᴧьноᴇ ᴋоᴧьцо нᴀ ᴨᴀᴧᴇц

      Мою жену зовут Эвелин. Она носит очки, потому что читает много старинных документов, и широкие брюки, потому что стройные и загорелые ноги отвлекают путешественников от истории Наполеона.       В пустом зале каблуки ботинок стучат колоколом предзнаменования. Эвелин поднимает взгляд от витрины на твидовый пиджак, следом на лицо. Нарцисс, лицо. Лицо, нарцисс. Сколько раз мы виделись и не сталкивались? Сколько на нас было одежды вечерами в Паломе?       Я бы представился и предложил погулять по саду, но жёлтый нарцисс на лацкане скажет больше.       Эвелин отступает и с изумлением прикладывает руку к солнечному сплетению. Я появился в 1948-м в Паломе и пришёл к тебе спустя семь лет. Через три года ты станешь моей женой.       — Ich kann nicht aufhören, an dich zu denken, — произношу без акцента.       — Софьян.

═━ 𝕯𝖊𝖗 𝕿𝖔𝖉𝖊𝖘𝖊𝖓𝖌𝖊𝖑 ━═

1942

Германский рейх, Вевельсбург, замок Вевельсбург

      Стены сотрясаются от ударов в дверь. Нельзя же так будить. Я не маленький мальчик, чтобы взрослые дяди будили меня. Не в одиночестве провожу ночи.       — Штандартенфюрер! Откройте, штандартенфюрер!       — Тома-а-а-ас, — в горле хрипит после сна. Тянусь в кровати и оказываюсь в объятиях обнажённой девушки. — Хм-м, интересно.       — Дело срочное. Штандартенфюрер, я вхожу.       Штурмбаннфюрер в чёрной форме и начищенных сапогах удивляется утренней картине в комнате свободного мужчины.       — Разговор наедине.       — В ванную, — подгоняю девушку. — Воду погромче сделай. Я позже подойду.       Томас отворачивается от обнажённости в пользу мебели в стиле ампир. Томас женат четырнадцать лет, воспитывает сына и дочь. Виляя бёдрами, модель с глянцевой обложки эротического журнала ускользает в ванную. Что я в ней нашёл?       — Кто это? — а кто это?       — Не знаю. Пришла вчера, уйдёт сегодня.       — И имени не знаешь?       — Не спросил на досуге, был занят другим. Я же тащу женщин в кровать в зависимости от имени, — протираю сонное лицо.       — Удо, а теперь серьёзно. К нам едет, — фюрер, — оккультист. Прибудет после обеда.       — Славно. Ты — оккультист, я — оккультист. Вместе мы — оккультисты.       Томас ударяет по ляжке, приводя в чувства и вызывая у меня смех.       — Не смешно. О. К. К. У. Л. Ь. Т. И. С. Т. Понял?       — Да, по буквам говоришь без запинки.       — Фон Штафенхаген.       Я резко сажусь, широко раскрыв глаза:       — Оккультист?.. Почему раньше не сообщили? Почему не за месяц? О таких приездах сообщают за полгода.       Томас снимает фуражку и приглаживает вспотевшие волосы:       — Потому что рейхсфюрер на объезде лагерей, а оккультист возвращается с раскопок.       — Быстро подчистить замок! — подхватываю с пола трусы. Ай, культю отлежал. — Я проверю документацию, оккультиста наверняка заинтересует динамика экспериментов.       — Удо?       — Да? Монокль не видел? В гостиной оставил, что ли?       — Сделай что-нибудь с девушкой в ванной и усами. Не все офицеры живут по твоему принципу.       Я — свободный, зрелый мужчина, штандартенфюрер, герой. У меня много девушек и по утрам встают усы колом.       После обеда, пожирая осеннюю грязь, к воротам подъезжает роскошный Бенц.       — Высшее руководство, — усмехается Томас от нервов.       Штурмбаннфюрер СС фон Штафенхаген — не типичный ариец и оккультист. Не пользуется личным водителем. Из машины выходит офицер в идеальной форме и чёрных круглых очках. Деревянная палка с символами мало смахивает на трость аристократа.       — Штандартенфюрер СС Мориц и штурмбаннфюрер СС Рунге к Вашим услугам, — представляю я. — Добро пожаловать в штаб-квартиру. Как доехали?       Томас стучит каблуками сапог, приветствуя прибывшего. Фон Штафенхаген протягивает мне ладонь.       — Долго из Испании. В родном рейхе благодатная осень. В натуре педанта прохлада и ливни.       Примерно моего роста, бледнолицый с чёрными усами и бородкой, некрепкого телосложения. Увлекается историей, нациями, преданиями, мистикой. Младше меня по званию, но в его присутствии неуместно высокомерие. Главный оккультист рейхсфюрера не носит далматику и священные письмена на коже.       Фон Штафенхаген смотрит на каменную кладку первого этажа замка. Ниже. Тонкие губы сжаты в полоску. На секунду мне кажется, что золотая оправа очков чернеет, но это озорной солнечный луч выскочил из облаков.       — Покажите мою комнату и заберите чемодан из машины, прежде чем загнать в гараж.       Он вызывает необъяснимое тяготение и страх. Мало говорит, многое подмечает и видит. Не удивительно, что рейхсфюрер ему доверяет и потакает.       — Подземелья снабжены всеми удобствами для исследований. Отдельная библиотека и кухня, комнаты наблюдений, зоны с испытуемыми.       — Почему дети? — фон Штафенхаген проходит вдоль камер, охраняемых солдатами и инспекторами.       — Из-за особенностей умственного развития. Дети не загрязнены.       — Я ожидал услышать: «Дети слабые, легко подаются манипуляции». Откуда забираете?       — Тюрьмы, лагеря, захваченные деревни. Сироты. Мы предоставляем им дом, еду, внимание.       — Лучше стать подопытным, чем поймать пулю в лоб или умереть от голода, — подмечает очевидную правду. — Голод перекручивает желудок, бессонница вкалывает иголки в мозг. Необыкновенный гуманизм. Что в этой комнате?       В зоне яркий свет. Три стены, низкий потолок, пол и стекло. Зона выживания.       — В сутки им даётся час на сон. Остальное время инспектор следит, чтобы они бодрствовали. Тяжёлое исследование. Доктор ожидал отрицательную динамику.       — Если эксперимент заведомо неуспешный, зачем его начинать?       — Чтобы подробно изучить все стадии и повторить, опираясь или изменяя полученные данные.       — Как их зовут?       — Уве и Констанце. Уве — пять лет, Констанце — десять.       — Выйдите, — фон Штафенхаген подзывает детей жестом.       Они измотаны и не верят в добрые помыслы людей в форме. Голодные мечтают о куске хлеба, раненые — о прекращении страданий, брошенные — о любви, сироты — о родителях, бодрствующие — о мягкой постели и вечном сне, где будут еда, любовь, родители и безграничность.       Девочка выглядит презентабельно, мальчик совсем плох. Молодой не значит выносливый. Маленький значит слабость.       Фон Штафенхаген вытаскивает из нагрудного кармана мундира флакон с прозрачным содержимым и подносит Уве.       — Вода со вкусом мандарина. Выпей. У тебя сухие губы.       Уве тянет руку, но Констанце перехватывает. Мы не дикари, не даём подопытным яд, чтобы облегчить страдания. Исследовательский интерес.       — Не бери у него ничего, — шепчет Констанце, со страхом смотря на нас.       — Ты хочешь пить. Это вкусная вода. Выпей полностью.       Уве обкусывает губы. Треск-треск-треск. Так трещит кожа на губах и кости матери в Маутхаузене. От предателей избавляются, детей предателей изолируют. Уве выпивает флакон.       — Шнапс? — предлагаю в кабинете.       — Бокал вина, если можно, — фон Штафенхаген садится на диван. — Слышал, у Вас категоричное отношение к смерти.       Передаю бокал. Не приемлю алкоголь, бар в консоли для гостей.       — Не к самой смерти, — опускаюсь в кресло за рабочим столом. — К убийствам. Не могу спустить курок, не могу убить человека. Национальность не играет роли. Детская травма, — подношу ко рту чашку чая. Снимаю запотевший от пара монокль. — В Первую войну выслушал достаточно негатива от сослуживцев.       — Ваш брат тоже воюет? Рейхсфюрер как-то рассказывал мне о нём.       — Нет. Он с трудом передвигается и имеет сложности в выполнении некоторых действий, — приподнимаю культю. — Пережившие Первую войну, герои.       На чёрной форме фон Штафенхагена Немецкие кресты в серебре и золоте, два за военные заслуги, Железные обоих классов, орден Железного креста. Кто из нас герой. Мои Железный крест 1-о класса и значок «За ранение 1-й степени» смехотворны.       — У Вас всё впереди, — он чувствует на наградах оценивающий взгляд. — Вы молодой.       — Мне — пятьдесят шесть. Дожить бы до конца войны.       — Я же говорю молодой. Доживёте. Все мы доживём.       Словно невзначай, он достаёт из кармана флакон с прозрачным содержимым и подносит на свет. В замке тусклое освещение, но фон Штафенхаген не снимает очки.       — Вода со вкусом мандарина? Зачем дали Уве?       — Чистая вода из святой реки со слезами многодетной матери, расстрелянной с тремя сыновьями и четырьмя дочерьми в Нидерландах. Хельюидис.       — Для чего Вам её слёзы?       — Это всё, что я мог сделать, — убирает флакон. — В Вашем распоряжении есть женщины?       — Прислуга в комнатах офицеров и на кухне.       — Я о других, — колючая, как чёрные усы, ухмылка.       — А-а. Да, у меня есть… связи.       — Замечательно, — он встаёт с дивана, опираясь на палку, и забирает фуражку. — Пришлите в десять часов.       — Критерии?       — Педант закроет глаза на несоответствие его критериев. Любая.       Перед сном мажу кремом покрасневшую от манжета культю. За окном ливень. Проведу ночь один. Небольшой перерыв от физических нагрузок. Вру. Когда в замке высшее руководство, глупо думать об утехах. На журнальном столике письмо в Дрезден. В ведро. Глупо спрашивать у брата, как у него здоровье.       Стук в дверь как предупреждение. В трусах и майке поднимаюсь с дивана. На Томасе лица нет.       — Уве умер.

═━━═

      Оставляю очки на каминной полке и перехватываю палку за шафт. Рассыпаюсь в дым.       В подземелье смена солдат на посту и инспекторов. После девяти вечера свет в комнате Уве и Констанце увеличивается. Из-за недосыпа мальчик не чувствует мой запах.       — Я же говорила, чтобы ты не брал у него ничего, — Констанце вжимается в холодную стену.       Опускаюсь на колени перед лежащим на полу. Чёрные круги под веками до щёк, белки красные, кожа на шее покрылась сухой коркой. Инспектор фиксирует действия за стеклом.       «Я не причиню вред, Уве. Идём, — протягиваю руку ладонью вверх. — Мама ждёт», — мои мысли слышат оба ребёнка.       — А я? — тихо спрашивает Констанце, опасаясь инспектора.       «Остаёшься здесь. Пока. Мама ждёт тебя позже».       — Мама в лагере. Ты проводишь Уве в лагерь?       «Нет. Ваша мама в другом месте. Там Уве будет хорошо».       — И мне? — слеза вытекает из уголка глаза.       «И тебе. Пару дней, Констанце».       Уве вкладывает ладонь в мою. Взмахиваю косой над головой. Инспектор стучит по стеклу и зовёт мальчика.       К комнате направляется женщина в промокшем плаще. Высокая, утончённая, голубоглазая. Опережаю её, телепортируясь в гостиную.       — Штурмбаннфюрер, — приветствует. В позднее время чёрные очки носят слепые или умственно отсталые.       — Прошу.       Под плащом она не голая и в длинном платье местами симпатичная. Немцы любят блондинок, моя фаворитка — салемская ведьма. Вдали и безопасности. Скучает, как я по ней.       — Удовольствие получишь. Не обещаю, что понравится. Разрешаю трогать тело, но не лицо. На вопросы об очках не отвечаю. Проходи в спальню.       Я пережил столько войн и забрал бесчисленное количество душ. Не судите меня за измену. На седьмом веку жизни забываешь, что такое любовь.       — Герр Мориц весьма сентиментальная натура, — в кабинете Томаса читаю корешки книг по истории старой Германии, потягивая из бокала предложенное вино.       — Штандартенфюрер близко к сердцу воспринимает утраты. Обвиняет шестой десяток жизни.       — Учёные — люди с холодной головой. Не все эксперименты проходят успешно. Я понимаю эфемерность герра Морица.       — Штандартенфюрера волнует пропажа трупов, а не закрытие эксперимента.       — В замке Вевельсбург мистическая атмосфера. Пропали трупы, в комнатах поселятся новые живые подопытные.       Позавчера не стало Констанце. Ночью из импровизированного морга исчезло два трупа. Удо Мориц с почестью носит нацистскую форму и сжигает во дворе несовершеннолетних. Непокорный ариец, непостоянный в любовных интригах, тщеславие родителей, закоренелый холостяк, мечтающий умереть в постели с удовлетворённой простушкой. У Удо интересная судьба.       Томас стоит рядом, но взор устремлён на стол с недописанным письмом. Аудиенция с высшим руководством важнее ласковых слов жене и детям.       — Ещё?       — Нет, благодарю, — отдаю пустой бокал. — Я не напиваюсь. Холодная голова, — стучу по виску. — Книжная коллекция поражает. Признаться, сначала не разглядел в Вас ценителя.       — Вы меня не задели. К сожалению, мою тягу к истории разделяет только дочь. С удовольствием делает уроки в библиотеке, а супруга обходит стороной святую святых семейства Рунге.       Томас проводит пальцами по бокалу на стеклянной полке. С улыбкой и тоской вспоминает семью.       — Где они живут?       — В Штутгарте, — отвечает быстро, едва дослушав вопрос.       — Давно не виделись?       — Три года, — стирает ладонью усталость с лица. — Много работы. Возможно, к Рождеству штандартенфюрер отпустит меня домой. Тяжело быть семьянином на войне.       — Письмо предназначено им?       — Да, — дотрагивается двумя пальцами до сложенного листка.       — На днях буду проездом, могу доставить. Не сомневайтесь в надёжности.       — Вы? Штурмбаннфюрер? Доставите письмо? — унижает, оскорбляет, не доверяет.       Томас по натуре скромный и верный. Мы выглядим на одинаковый возраст и носим одно звание, но Томас не вольничает. В его кабинете не звучит пропаганда, в его доме в Штутгарте не поднимается вопрос о вступлении маленького Шенке в Гитлерюгенд. Запрещённый гуманизм и неповиновение идеалам.       — Герр Мориц в Первой войне доставлял письма. Это не помешало ему засесть в Вевельсбурге. Я закончил здесь дела. Благодарю за приём. Удачной работы.       На задних сиденьях Бенца два трупа в мешке посыпаны кислотным порошком и содой. Во внутреннем кармане мундира конверт с письмом. На пассажирском плачет Мириам.       — До войны я работал учителем и после продолжу, — на коленях палка с горящими рунами. — Твои дети принесут пользу. Шевалье и я бережно относятся к экспонатам.       «В голове не укладывается, чем ты занимаешься. Мои дети стали экспонатами».       — Ты умерла в газовой камере, твои дети скончались от бессонницы. Что может быть хуже? Я вернул тебе детей, никто их не отнимет. Какой толк привязываться к костям после смерти? Страшное позади, Мириам. Бери Уве с Констанце, и идите своей дорогой.       Без ускоряющего зелья добираюсь до Штутгарта за четыре часа. В пригороде встречаю рассвет и смываю водой остатки мяса с костей. Гнилые куски закапываю на ближайшее кладбище в могилу матери, умершей при родах пятьдесят лет назад.       Утро в Штутгарте спокойное. В саду Рунге растут жёлтые нарциссы.       — Здравствуй, — приветливо улыбаюсь испуганной двенадцатилетней Ангелике.       — Здравствуйте, — она прячется за приоткрытой дверью.       — Я видел твою маму вдалеке улицы. Мы разминулись, — оглядываюсь на Бенц у обочины. — Я от твоего папы, из Вевельсбурга. Меня зовут Вольфганг.       Назовёшь известный факт — ребёнок выдаст правду.       — Мама пошла к бабушке, она приболела. Я сижу с Шенке. Как, — шире открывает дверь, — папа?       — Часто вспоминает тебя, Шенке и маму, — вручаю два конверта. К письму Томас приложил марки. — Всего доброго, — стучу каблуками сапог. — Расти большой.       Останавливаюсь у калитки, предчувствуя вопрос.       — От кого это? — Ангелика вертит неподписанный конверт с жёлтым нарциссом внутри.       — От Софьяна.