Geschichte 2. Madame

1953

Франция, Онфлёр, Пансион Благородных Шевалье

      У хозблока курит Грегори. Стена Пансиона разделяет любование от безмятежности. В танцевальном зале при свете ламп Мезино разбирает коробку со старыми пластинками. Мадам прибегла к мужской помощи, юная девица устала пользоваться женскими традициями и приезжать на занятия с полной сумкой инвентаря. Через полгода от начала работы Франку удалось уговорить Мезино поселиться в Пансионе, заверив, что мужской коллектив неспроста носит определение «благородный».       Мезино увлекает. Я солгу, если опровергну заинтересованность мужчин — как взрослых, так и неокрепших. Однако она не ведётся на игривость. Однако один шевалье таит в душе и сердце чувство несравнимое с увлечением.       — Шпионишь?       Грегори отрывает пустой взгляд от земли и отряхивает брюки от пепла. Засмотрелся, задумался, забылся.       — По вечерам снимай очки, чтобы лучше видеть в темноте, — уязвлённый отворачивается от окна и поднимает ворот пиджака.       — На улице не темно. Весна в самом разгаре, — приближаюсь к хозблоку. — Этьен лично вызвался спустить с чердака коробку с пластинками. Чертыхался, испачкался в пыли, повредил больные руки. Помощь женщине делает мужчину отчаянным и глуповатым.       — Тебе поговорить не с кем, Nazi? Раньше не отличался болтливостью.       — Если нравится Fräulein, покажи ей это.       — Этьен доступно показывает, — отщёлкивает окурок. Этьен и окурков не оставляет, в отличие от тебя. Вопрос не воспитания, а настроения. Грегори постоянно в паршивом. — Мне на мадамочку совершенно плевать, — сплёвывает на землю. — Франк держит её из чувства доброты. Мужчина или скелет не будет преподавать танцы. Мадамочка и года не продержалась на должности. Весна закончится, закончится и терпение самоуверенной девчушки.       — Хм, я помню, как на первых экзаменах Джанлука потребовал у Франка твоего увольнения, потому что дети плакали день и ночь.       Грегори заходит за мной в хозблок.       — А не пошёл бы добросердечный и порядочный Джанлука к верховной?! Если моя методика преподавания отличается от его методики воспитания… — затянет старую пластинку на два часа.       — Уйди из хозблока, мне нужно поточить лезвие.       — Не учи меня жизни, Nazi. Она меня всему научила.       Чердак над твоей комнатой. Мезино могла обратиться к тебе за помощью, но на двери зубастая пасть, а мадам без стука и приглашения не приходит. Ты сильный, но почему-то перестановкой инструментов занимался Жан-Луи — тоже сильный. Благонадёжность и нравственность. Война лишила тебя безупречности в глазах женщин.       «Скажи ей. Я переживаю за неё», — нервозный призрак в углу.       — Можно мне поработать? Можно не отвлекать просьбами?       «Я — мать! Мать обязана образумить дочь».       — Оставьте записку. Я не виноват, что Вы не можете взять карандаш в руки.       «Милые усики, — принижение, — я не отстану от тебя».       Я бы вытерпел унижения и приставания Грегори.       В танцевальном зале маленький Тимо сортирует пластинки по жанрам. Мезино рассказывает об исполнителях.       — Die Tanzlehrerin, — прохожу внутрь, опираясь на палку.       — Фон Штафенхаген, — она надевает туфлю. Женщины ненавидят каблуки, но радуют ими мужчин. Сужу по Ариель.       — Abend, — склоняю голову. — Вы очень заняты? Поговорим наедине? — получив в ответ робкий кивок, обращаюсь к Тимо: — Оставите нас? Уверяю, завтра мадам Мезино не откажет Вам в компании.       — Буду рад помочь.       Тимо замкнутый и немногословный. На уроках сидит один, на переменах не шалит, с достоинством ходит на отработки. Ренэйт невероятно привязана к мальчику, но всячески скрывает чувство близости.       — С удовольствием, — Мезино с улыбкой дотрагивается до плеча.       — Спокойной ночи, мадам, фон. До завтра.       — Süße Träume.       Провожаю его взглядом. Не случившийся аборт после трёх выкидышей. Тимо самостоятельно нашёл Франка с Джанлука и попросился в Пансион.       — О чём поговорим?       — Вам наверняка известно, что я — Посредник.       — Нет. Вот это новость, — глаза огромные, как две луны в небе. — Анатомия и Посредничество в моей голове неправильно связываются. В женских Пансионах не хватает Вашей дисциплины.       — Мадам Годон передаёт, что Янус изменяет Вам с Алис по вторникам и пятницам. Молодой месье обманывает месяц и намерен бросить Вас летом из-за соревнований по танцам.       Мезино вспыхивает от возмущения и отходит к роялю.       — Ах ты сука овальнолицая, — слабо ударяет по корпусу. — Вставляешь палки в каблуки, а сам… а сам! Да с кем! Бросить перед соревнованиями, чтобы я переживала из-за тебя. В твоём стиле! — оборачивается: — Чтобы опозорить меня на соревнованиях, я права?       — Полагаю, да. Он преследует корыстные цели и не любит Вас.       Приступ женской обиды подходит к концу. Кулаки разжаты, в глазах рвение отомстить.       — Благодарю, фон Штафенхаген. Вы спасли меня от клеветы и позора.       — Не я. Ваша мать. Она присматривает за Вами и проверяет подозрительных любовников. Мадам Годон не хочет, чтобы Вы плакали по нескладному Янусу. Советует обратить внимание на себя, а не на месье. Не загоняйте страсть в спартанский ритм.       Мезино смахивает подступившие слёзы. Связь дочери с матерью была велика до поступления в Пансион.       — Как у неё дела? — убирает от лица дрожащие руки.       — В одиннадцать, в моей комнате, дверь от себя. Зови «Вольфгангом» или «Вольфом». Это приглашение.       Хорошая девочка непременно воспользуется призывом. Она нарочно опаздывает, потому что в классе над её комнатой слышны тяжёлые шаги. У меня за стенкой шуршат лианы и храпит военный в отставке. Наглотался зелий с алкоголем, уроки завтра проведёт в прескверном настроении.       — Можно? Ой, ты занят.       — Занял себя делами до твоего прихода, — складываю в стопку домашние работы. — Присаживайся, — указываю на свободный стул за столом, где иногда трапезничаю и работаю.       — Извини за задержку. Возникли…       — Ничего страшного, — переплетаю пальцы перед собой. — Я лояльно отношусь к опозданиям.       — Не видела её раньше вблизи, — Мезино смотрит на спящую Брунгильду за моей спиной.       — Она прислуживает в комнате. Порой, когда у меня нет возможности спуститься в столовую, приносит еду сюда.       — Удобно иметь личную служанку.       Мезино нервничает. Сидит за столом, как школьница перед директором, а не девица. Обводит взглядом картины и ищет, чему ужаснуться или удивиться.       — Мило у тебя. По-старинному. Я не додумалась спросить у Франка разрешение украсить стены.       — Ты готова? — обхватываю предплечья.       — Объясни для тех, кто не понимает в Посредничестве, что сейчас произойдёт и что от меня требуется?       — Я устрою спиритический сеанс с твоей матерью, она давно просит о встрече, — развязываю Крават. — Завяжи глаза. Шифон защитит тебя от меня.       — Я не увижу маму?       — Зрение часто обманывает, чувства — никогда.       Дождавшись, когда Мезино закроет глаза, снимаю очки и кладу палку с рунами на стол.       «Появляйся уже. Чего испугалась? Оговаривать Посредника не боишься, а выйти к дочери — так сразу хвост поджала».       Элоди Годон умерла, когда Мезино было шестнадцать. Новость сообщила директор Страсбургского Пансиона после визита Аннабель. Невидимая верховная сострадала на похоронах за спинами отца и дочери.       «Не запоминай, — взвинченный призрак выходит из смежной с комнатой Грегори стены, — что я скажу ей. Помоги прикоснуться».       — Она уже здесь? — Мезино водит лицом.       — Дотронься двумя руками, — двигаю палку на середину стола, — и помолчи.       На глазах Элоди слёзы при виде любимой дочери. Их связывали крепкая любовь и дружба. Не всякая мать похвастается дружбой с ребёнком. Для Элоди важно сохранить доверие между двумя близкими людьми под одной фамилией. В двадцать лет Мезино не хватает мужского плеча. Она попросту не знает, как делиться с отцом личным. Взросление отнимает ребёнка от родителя. А когда-то они были не разлей вода.       Элоди накрывает руку Мезино. Палка — проводник ощущений. Я не впускаю в себя призраков, не отдаю тело в их власть. Лишняя трата некротической энергии и гудящая боль в висках. Мезино передёргивает от холода и знакомого материнского тепла, преобразовавшегося в покалывание.       — Мам? — шёпотом, не отводя от меня взгляда.       Элоди склоняется к уху. Я забираю голос мёртвого.       — Нини.       — Мам...       — Следуй зову сердца. Не расстраивайся поражениям, не изводи себя тренировками, не гоняйся за титулами и признанием, которое ничего не значит. Отдыхай и получай удовольствие в Пансионе. Не принижай себя из-за отца. Я понимаю, что сейчас, когда ты взрослая, недопонимание и обиды со стороны остро ранят. Твой дар — смирение, ты унаследовала его от отца. Нини, не сердись на него. Кто важнее: родной человек или друзья, чьё мнение ты не спрашивала? Он всегда тебя поддерживал и защищал, но он не вечный, как и я. Не потеряй его, потому что он не вынесет твоей утраты. С Янусом разделаемся вдвоём: я пугаю, ты разбиваешь яйца и гордо уходишь. Не плачь, — Элоди стирает слёзы, но они не стираются, а Мезино чувствует прикосновение к щеке. — Я отгоню всех негодяев и недостойных. Люблю тебя, Нини.       Успеваю убрать руки от палки и опустить голову перед тем, как Мезино срывает платок.       — Я всё сделаю, мам. Обязательно. Дай немного времени, и я сделаю. Люблю. Не переживай за меня. Я позабочусь о папе.       «Надеюсь, ты перестанешь донимать и дашь спокойно жить», — надеваю очки.       Элоди отвешивает сильный подзатыльник. Дужка сползает с уха.       — Да за что? — резко подскакиваю из-за стола. — Я передал и не запомнил, не вслушивался. Капельку уважения. Я — Посредник, а не рядовой колдун.       — Что происходит? — Мезино высматривает невидимого призрака.       — «Ля маман» твоя дерётся. Влюбилась, видимо, отказывается уходить. Прохода не даёт. Спит со мной, ждёт, когда разлеплю глаза на унитазе, волосами трясёт в тарелку, — приставляю палку к стене, — и всё это… — получаю удар по спине, — Ай! Да хватит!       «Дай дочку обнять».       — Я не тактильный. Без меня, — расстёгиваю верхнюю пуговицу рубашки.       — Вольф?       — Что? — ищу в баре чем запить спиритический сеанс. После чужого голоса горло сушит. — Будешь рислинг? Керосиново-бензольный. Как твоя «ля маман». Или сильванер, зелёный, как спаржа? — Мезино притихла. Она с матерью. — Элоди обнимает тебя. Verzeihung, я не даю своё тело призракам.       За вторым бокалом рислинга Мезино осваивается наедине с Посредником. Ариель не носит короткие платья, исключения — юбки. В моей комнате исключение.       — Расскажи о Брунгильде, — Мезино стоит напротив служанки на подставке.       — На момент смерти ей было тридцать три. Мы познакомились в 42-м, в морге, она мыла трупы. Умерла в 46-м от тифа. Так получилось, что она случайно застала меня и моего товарища за непристойностью. После заменила этого товарища, но прожила полгода, а я не сумел вылечить болезнь. Грустная история. Брунгильда попросилась на службу, и я не отказал.       — Ты используешь какой-то ритуал по превращению людей в скелетов?       — Я снимаю с них кожу с мясом и выдаю соответствующую форму.       — Вот чёрт… — она роняет пустой бокал, но тот не разбивается о коврик.       — Обычная практика, я не делаю это руками. Согласие и некромантия в чистом виде. Хватит бродить, от твоих передвижений голова кружится, — притягиваю её на софу. Рислинг после тяжёлого дня — правильное средство расслабления и сближения. На лице бессмысленная улыбка, рядом тепло Fräulein в платье для быстрой страсти.       — Что за магия с шифоном?       — Моё спасение, — обновляю её бокал. — Не хочу видеть твою смерть в глазах, поэтому попросил закрыть тканью. Без очков я вижу смерти, на спиритических сеансах их приходится снимать.       — А спишь как?       — Чутко. Удивительно, не находишь? В пустых глазницах Брунгильды нет счётчика жизни.       — Остальных служанок создал по такому же принципу?       — Что ты всё о мёртвых да о мёртвых служанках? — напираю на Мезино. — Поговорим о живых и красивых.       — О ком, например? — невинно хлопает ресницами, прижимаясь губами к ободку.       Запрокидываю голову и закрываю глаза под очками:       — Wie kann man nur so hinreißend sein? — улыбка сводит челюсти.       — Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь.       — Женщина любит ушами. Слушай и наслаждайся. Внимательно слушай. Плохого не посоветую. Как бы меня ни достала «ля маман», я с ней солидарен. Способности ничего не значат. На твоём месте я бы усомнился в некоторых аспектах, родившись с магическими способностями, а так всё предельно ясно.       Мезино задерживает руку над коробкой конфет.       — Ты знаешь? — спрашивает через плечо.       — Не сразу. Пришлось приглядеться. Внешнее сходство минимальное. Запомни: в Пансионе главный я, не Франк, от меня ничего не утаишь. Зачем учительнице танцев способности? Твои ноги, — скольжу взглядом по обнажённым голеням, — проклятие для мужчин. Все мужчины у твоих ног.       — Ты мне льстишь. Чаще мужчины не опускают глаза ниже лица, ну или…       — По тебе плачет кинематография, — тычу пальцем. — Я в ней не разбираюсь, но знаю, какие женщины в моде. В 30-х за тобой ходили бы толпы мужчин и отнюдь не за автографом.       — В 30-х моим главным мужчиной был отец, — Мезино поворачивает лицо на горящий камин. Он за камином. Он самолично перевёз Страсбургский Пансион в фамильный замок на время войны.       — Что изменилось? Что тебе мешает проводить вечер с ним, как сейчас со мной? Я слушаю, слышу и не перебиваю. Да, он не знает всей правды об Янусе, но отцовское сердце чувствительное, а моё — сухое. По большому счёту мне плевать, с кем ты встречаешься и кто тебя использует. Теперь спроси себя: приятно услышать такое от отца? Он не скажет, потому что не прославился равнодушием. Он хочет с тобой общаться, а ты его избегаешь, убегаешь на тренировки и соревнования. Начни с малого — попроси его помочь переклеить обои в комнате.       — Глупость, — Мезино качает головой и проливает вино на платье.       — Твоему отцу по нраву глупости. Он в душе ребёнок, — подаю платок.       — А ты кто в душе?       — Старый Bastard. Дыру протрёшь в платье. Что за противная ведьма?       Неженка. Ей некомфортно, когда я налегаю и соприкасаюсь грудью с плечом, когда внаглую приближаюсь и дышу на оголённую кожу. Молодая, а неофициального общения с мужчиной сторонится. Опыт в сексе есть, рамки приличия сбрасывает не без труда. Я бы обсудил с Мезино секс.       — Мне пора. Мы засиделись и много выпили. В таком состоянии я сверну шею на лестнице.       Наводит порядок на журнальном столике: протирает моим же платком и собирает фантики. Под короткой юбкой чёрное кружево и восхитительные бёдра.       — Du machst mich so heiß, — склонив голову к плечу, разглядываю очарование. — Да куда ты спешишь? Выбирать новые обои? — ловлю за руку, не давая отойти от софы. — Хорошо же сидели, болтали. Не порть момент. Меня потом не обвиняй, что я испортил момент и спугнул тебя. Чем я тебя пугаю?       Мезино гладит руку и изучает кольца на пальцах:       — Ты горячий.       — Я не труп. Ошибочно считать, что смерть холодная и устрашающая. По натуре я милый и консервативный, но знакомые обзывают законсервированным. Обсудим план по устранению Януса? Удиви меня женской кровожадностью и изобретательностью. Последнюю войну в мире выиграет женщина, потому что мужчины недальновидны.       Она смеётся, переплетая наши пальцы.       — Я говорил, что милый.       Раскрытые полные губы под красно-чёрной помадой, прямая чёлка до бровей, фарфоровая кожа. Кукла без колдуна. Мне жарко от алкоголя, на шее липко от пота. Забыть бы тяжёлый день Посредника и стереть из памяти семь трупов за сегодня.       Осмелев, Мезино проводит большим пальцем по щетинистому подбородку:       — Я хочу тебя поцеловать.       — Не возражаю.       — Ты не тактильный.       — Я учтивый.       Опускаю руку на талию. Под корсетом стройная, мягкая, зовущая. Притягиваю на колени. Мезино обвивает шею и всматривается в глаза через очки. В брюках жмёт последние несколько минут. Секунды промедления отделяют от нехватки воздуха. Смерть умрёт с эрекцией под весом юной ведьмы. Позор в летописи.       — Küss mich, — просьба опаляет губы.       Она целует неспеша, пробуя на твёрдость древнюю окаменелость. Я строю из себя заросшее плесенью надгробие. Исполняю желание. Отвечаю с ненасытностью, словно мучаюсь от горячки. От трения промежностью по выпуклости на брюках и пальцев в волосах завожусь, как Бенц перед поездкой в капитуляцию. Голова и волосы — эрогенная зона, о которой я умалчиваю в сношениях на стороне, и которой Ариель нечестно пользуется.       Ласки ведут руки к шнуровке корсета.       — Нет, я так не могу, — Мезино упирается в плечи. — Соседи.       — Звукоизоляция. Твои стоны останутся со мной. Утром телепортирую в комнату. Никто не догадается, где и с кем ты была. Подумай, хороше же иметь смерть в напарниках. И… смерть хорошо имеет. Kinder, Küche, Kirche не предлагаю, в романтические отношения не агитирую вступать. С меня незабываемый досуг, с тебя несерьёзность. Уверяю, будет незабываемо.       Спускаю лямку с плеча. Лёгкими укусами и губами подбираюсь к мочке уха.       — Madame, — запечатываю поцелуями звание, — Madame, Madame.

sᴄʜᴡᴀʀᴢ ᴜɴᴅ ᴡᴇɪß, ᴋᴀʟᴛ ᴜɴᴅ ʜᴇɪß,

ᴀʀᴍ ᴜɴᴅ ʀᴇɪᴄʜ, ʜᴀʀᴛ ᴜɴᴅ ᴡᴇɪᴄʜ,

ᴋᴜʀᴢ ᴜɴᴅ ʟᴀɴɢ, ᴅɪᴄᴋ ᴜɴᴅ sᴄʜʟᴀɴᴋ,

ɢʀᴏß ᴜɴᴅ ᴋʟᴇɪɴ, ɢʀᴏʙ ᴜɴᴅ ꜰᴇɪɴ,

ᴡᴀssᴇʀ ᴏᴅᴇʀ ꜰᴇᴜᴇʀ, ʙɪʟʟɪɢ ᴏᴅᴇʀ ᴛᴇᴜᴇʀ,

ᴅᴜɴᴋᴇʟ ᴏᴅᴇʀ ʜᴇʟʟ, ʟᴀɴɢsᴀᴍ ᴜɴᴅ sᴄʜɴᴇʟʟ,

ɴᴀss ᴜɴᴅ ᴛʀᴏᴄᴋᴇɴ, ᴋɴɪᴇɴ ᴏᴅᴇʀ ʜᴏᴄᴋᴇɴ,

sᴄʜʟᴀꜰᴇɴ ᴏᴅᴇʀ ᴡᴀᴄʜᴇɴ, ᴡᴇɪɴᴇɴ ᴏᴅᴇʀ ʟᴀᴄʜᴇɴ

      Смелая и ведомая под моими флюидами принимает растерзание стоя. Сминаю, зализываю, мучаю. Обхожу главное на вечере превознесения. Использую руки и рот. По бёдрам течёт, ареолы в засосах, кожа накалена. Я находчивый, состоятельный, поглощающий. Мезино умоляет грубо овладеть ею на полу, на кровати, сейчас и не секундой позже. Она кончит один раз со мной, на меня, со мной внутри. Ей щекотно от усов и щетины, невыносимо сдерживаться и не получать желаемого.       На кровати расслабляется, под языком млеет. Долгая пытка без рук и слов. В брюках ноет, как бы я ни поправлял, какую бы позицию ни занимал между разведёнными ногами. Смазка и слюни — подлинная основа секса. Мезино заласканная, дрожащая, бессильная.       Вытянувшись по центру, отдаётся на животе. Не сняв брюки, беру сзади, сжимая до покраснения ягодицы. Внутренний режиссёр доволен параметрами главной актрисы и насыщенностью света в сцене.       — Zefix, — на последнем издыхании замедляюсь, надавливая на поясницу. — Ich glaub ich komme.       — Ты впадаешь в кому?       Ложусь на Мезино, затыкаю рот ладонями:       — Молчи. Не думай ни о чём. Не напрягайся и не кончай. Ты чрезвычайно узкая, я не выдержу с тобой долго. Войди в моё положение и не сжимай. Дай отдышаться и мы… продолжим в другой позе.       Лицом в ложбинку, мои руки — лямки пуленепробиваемого платья. Потно, вязко, сладко-приторно, близко. Не хватает воздуха, изо рта вылетают неконтролируемые стоны. Далеко не мужские, недалеко до второго оргазма. Мезино насаживается, я подаюсь навстречу, теснее прижимаясь. Национальность не определяет позиции, темперамент допускает вероятность быть ведомым и осёдланным.       — Я знаю, что тебе нравится, как нравится. Хнычешь, потому что не можешь перебороть это чувство. Отдайся. Не передумала? Почти? Быстрее?       Сначала женщина, потом мужчина. Мужчина отодвигает для женщины стул. Я не всегда следую этикету в сексе.       — Puh, — закидываю руки над головой. — Eine unerträgliche Hexe.       — Теперь понятно, почему ты ведёшь анатомию, — Мезино накрывает ладонями скользкий живот.       Утром просыпаюсь в одиночестве. На соседней стороне кровати ровная подушка, на журнальном столике нет следов пьяного общения, по полу не разбросана одежда. Молодая и хозяйственная. К детям не готова, в церковь не ходит, «отлично» по кулинарии. Разбила сердце. Ариель не понравится.       За завтраком не выдаёт себя и меня. Сегодня у неё выходной, завтра уроки. Завтра у меня выходной в Кане.       — Как самочувствие? — подаю куртку в холле.       — Хорошо. Спасибо. Удивляет?       — Могла бы оставить записку. Обыскался тебя в комнате. На миг показалось, что прошедшее причудилось. Переработал на досуге.       — Отжигал с Брунгильдой, — вытаскивает волосы из-под воротника.       — Eine Hexe, — закатываю глаза. — Куда собралась?       — За обоями. Пойдёшь со мной?       — Шевалье не пропускает уроки. Фон не покупает обои. Мы увидимся сегодня? — передаю сумочку.       — Зависит от того, как я поговорю с папой.       — Схватываешь на лету советы взрослых. Захочешь поплакать или порадоваться — я в твоём распоряжении.       — В каких конкретно местах?       — Wirst du mir einen blasen? — дёргаю язычок молнии на кармане.       — Правильный ответ «да»? Не о любви же спрашиваешь.       Широко улыбаясь, припадаю к шее:       — Madame.       Из главного зала идёт пропустивший завтрак Грегори. Хмурое настроение ухудшается до удивлённого. Третье «Madame» с моих губ не ускользает от слуха. При приближении Грегори Мезино становится серьёзной и рьяно одёргивает меня.       — Как подросток, — машет Этьену и Жорди в столовой: — Пожелайте мне удачи в поиске обоев.       — Удачи! — отвечают в один голос.       — А моё «удачи» тебе не поможет, — страдаю от несправедливости, оперевшись двумя руками на палку.       Намеренно не замечаю осуждающего Грегори, провожая взглядом Мезино до ворот. Крутит в пальцах сигарету. Подозревает в подстрекательстве и обвиняет в потере совести. Я не отобрал у него женщину. Грегори в себе с трудом разбирается.       Она приходит за разными видами секса. Моя дверь для неё всегда открыта. Месяц, два, лето. Будит минетом, красит губы оргазмом. Я говорил о фаворитке, но не упоминал, кто она и в каких мы отношениях. Воскресенья Мезино посвящает отцу, чему я несказанно рад. Обои в её комнате мне нравятся больше, чем в моей, но сексом я привык заниматься у себя.       — Выкладывай. Я же вижу тебя что-то тревожит.       С ней на руках сажусь в кресло. Мезино на коленях обвивает шею.       — Меня привлекает Грегори, — прижимается виском.       — Хм-м. Нестандартно. Чем, позволь полюбопытствовать?       — Не знаю, Вольф. Он мужественный, брутальный, высокий, сильный, грозный, плюёт на правила Пансиона и совершает ритуалы. С длинными волосами и острым взглядом. Мне нравятся низкие голоса у мужчин. Мне нравится Грегори, — упирается носом в щёку.       — Danke. Перечисленные достоинства совершенно не относятся ко мне. Почему ты тогда со мной спишь?       — Я ему не интересна. Редко здоровается, не прощается, почти не пересекаемся. Я нашла общий язык со всеми шевалье, ни с кем не конфликтую, верховная довольна моей работой. Грегори не идёт на контакт, да и не знаю, как к нему подойти, чтобы не спугнуть. Не то чтобы он меня боится… — душит объятиями. — Для него я — малолетка, глупая девчушка. Что с такой взять? Он взрослый, состоявшийся, виртуозный ритуалист, а я танцую. Смотреть на него не могу, теряюсь и краснею, как девица.       — Грегори старше тебя вдвое. Его называешь взрослым, меня — ни разу, а я буду постарше.       — Ты постоянно называешь меня маленькой. Для стандартов Грегори я точно не доросла и не дорасту.       — Я не в оскорбительном смысле называю тебя маленькой. Ты — сформировавшаяся личность, влюблённая в зрелого мужчину.       — Влюблённая…       Слёзы градом. Воротничок рубашки мокрый. Не быть мне утешителем.       — Gott im Himmel.       Мезино уверенно обосновалась в Пансионе. На годовщину первого года работы шевалье закатили банкет в танцевальном зале. Приглашены были все. Грегори пропал в кабаке на два дня. Мои поздравления — три раза за ночь.       — Не нагнетай, — глажу по спине и бедру. — Сколько будет таких «Грегори», в которых ты влюбишься? Не обращай внимания и смирись с его характером. Он прошёл войну. Поверь, у него в голове не всё гладко. Вряд ли он считает тебя «девчушкой». Вот пожилую мадам обозвал бы «каргой», — поднимаю за подбородок лицо Мезино. — Что плохого испытывать симпатию к привлекательному мужчине? Не зарекайся. Пройдёт год, а то и два, а вместе десять, Грегори не свяжет жизнь с «каргой».       — Ему будет пятьдесят, а мне — тридцать, и что нам делать? Грегори женат на ритуалистике. Я — дура, потому что не могу перестать думать о нём. Я — наивная дура, потому что верю, что грубые люди в душе нежные и чуткие.       Он танцует в зале, когда в Пансионе нет Мезино. Следует совету Лорана долгие годы. Ведьма без способностей не чувствует тёмную энергетику.       — Однажды ты услышишь слова любви от любимого человека, — вытираю платком потёкшую тушь. — За твоей спиной встанет широкоплечий и мужественный шевалье.       Я помогу, но не займу его место. Потому что я — дворянин, а не шевалье, и потому что Мезино любит другого.       Мы отдалились, что естественно. Нечастый секс, взгляды без кокетства, поцелуи без трепета, вечера без ночёвок. Удовлетворение есть, но больше на дружеском уровне. Куда приятнее перелистывать фотографии с соревнований, разделяя тарелку ужина, чем заниматься анальной стимуляцией. Мы отдалились не из-за Грегори. Без очков я увидел, что Мезино проживёт до глубокой старости по человеческим меркам. Зачем портить жизнь смертью?       Брунгильда поливает цветы. Мезино встречает утро сверху на мне. Анатомия третьим уроком, танцы — пятым. Завтракаем друг другом.       — О-о, о-ох, — упираюсь в матрас. — Когда ты сверху, слова излишни.       Камин горит постоянно из-за наступившей зимы. Из пламени выходит Ариель в шубе.       — Сколько можно ждать? Мы же договорились, что ты поможешь мне в Кане до уроков. Я устала отдуваться за мужа-бездельника…       Елозящая Мезино с растрёпанными волосами говорит о многом или об одном, но главном.       — Frau?       — Твоя фаворитка — мадам Дармон?! — спрыгнув на пол, Мезино прикрывает компрометирующие места. Меня никто не прикроет, член не упадёт по щелчку пальцев.       — Моя Frau — мадам Дармон.       Ариель готовится к убийству, сжимая ручки сумочки до побелевших костяшек.       — Brunhilde!       Брунгильда набрасывается на Мезино грудой костей и телепортирует в комнату. Встаю с распростёртыми объятиями и искренней улыбкой.       — Frau, — вкладываю в голос максимум любви и ласки.       — Бурундук членистоногий, — замахивается.       — Wichser.

ᴀɪ-ᴀɪ-ᴀɪ,

ʜässʟɪᴄʜ ᴏᴅᴇʀ sᴄʜöɴ,

ɪᴍ ʟɪᴇɢᴇɴ ᴏᴅᴇʀ sᴛᴇʜᴇɴ

      Принимаю на спину растущую женскую гордыню. Ариель бьёт сумочкой. Член не падает. Не впервой. Запрыгиваю на багет зеркала, подтягиваюсь. Получаю смачный удар по ягодицам, а следом по мошонке.       — Ai! Они же поджались! — перевешиваюсь в потустороннее пространство. Ариель хватает за ногу.

ᴀɪ-ᴀɪ-ᴀɪ, ᴀɪ-ᴀɪ-ᴀɪ-ᴀɪ,

ꜰʀᴀᴜ ᴏᴅᴇʀ ᴍᴀɴɴ

ᴀɪ-ᴀɪ-ᴀɪ-ᴀɪ,

ɢᴇɢᴇɴsäᴛᴢᴇ ᴢɪᴇʜᴇɴ sɪᴄʜ ᴀɴ

      Утягиваю за собой мириться.       — Иди сюда целоваться, прекрасная маркиза.

ᴜɴᴅ ᴀᴜs