Geschichte 5. Die Erotikfilme

1917

Имперская земля Эльзас-Лотарингия, Южные Вогезы

      — Понтабри жалуется на дороги, неурожайность винограда и протухший сыр, — докладывает помощник Расе.       — Что? — отвлекаюсь от телеграммы о вступлении Америки в войну. — Началось в Вогезах утро. Пристрели нытика. Его тягач повалил половину леса за три года. Имперская земля на то и Имперская, что здесь влаги в достатке. Я заказываю поровну вина и сыра. У Понтабри нехватка людей на винодельни и молочников? Не мои проблемы. Старый французишка распоясался и почувствовал власть надо мной. Возомнил себя богачом Эльзаса. Я не для красивого образа ношу офицерскую форму и оружие. Не позволю садиться мне на шею. Винодельню обчистить, тягач конфисковать, Понтабри застрелить.       — Это приказ? Приступить к выполнению немедленно, гауптман Грубер?       — Не знаю, — челюсти сводит от злости. Буквы в срочной телеграмме прыгают по патриотичным американцам. Как не кстати. Бросаю карандаш на бланк и встаю из кресла. — Когда одна беда приходит, обязательно откуда ни возьмись вылезет вторая, менее важная, но невероятно одиозная, — расправив плечи, наблюдаю в окно за собаками в вольере. — Обхожу проблемы, они находят меня вдали от столицы под видом прилежных людей. Когда перестать лебезить и начать самому создавать проблемы?       — Покорные уважают смиренность, — за спиной голос Расе. — Податливые превозносят. Имеет ли право лейтенант давать совет гауптману?       — Как старший товарищ и зависимый.       — Герр Грубер, не жалейте никого. Настанет время и Вас не пожалеют. Лично я не сожалею.       Третий не поймёт диалог сплочённых. В связке двое двуруких и однополых. С кровопролитием, семяизвержением, спазмами и растянутыми мышцами. За незапертой дверью в спальню вандализм, смятые простыни, пятна. По традиции не обсуждаем. В личной жизни не ставлю рамки и не оглашаю правила.       — Достопочтенные гауптман Грубер и лейтенант Бёве, — льстивая Ренэйт со шваброй и ведром пропускает в кабинет молчаливую Хейк с подносом. — Герр Грубер, завтрак и уборка.       Не поднимая на меня глаз, Хейк ставит на стол кружку с чаем и тарелку с бутербродами. Назло Понтабри не съем сыр. Ренэйт неодобрительно качает головой в стороны, презирая за плохой аппетит.       — Открыто, — указываю на дверь спальни. — Лейтенант, оставьте меня, поговорим позже.       Хейк принимается за уборку, Ренэйт топчется у стола, невинно выискивая пыль на полках.       — Нет её, не нужно ежедневно наводить порядок в кабинете. Навела, что спутала документы. Я вырос из того возраста, когда ты протирала подо мной мочу. Выпрямись. Скрючилась, как старуха в монастыре. Что? Сядь.       — Старая совсем стала, герр Грубер, — расслабляет спереди пояс фартука.       — Тебе нет и шестидесяти. Живёшь у меня как у Христа за пазухой. Никто не заставляет заниматься всем хозяйством, пылкая старуха. Хейк без твоего контроля принесла бы поднос. Не смотри на меня, когда я ем, — вытерев рот, кладу бутерброд на тарелку. — Когда ты смотришь, я вечно пачкаюсь, — стряхиваю крошки со стола. — Что хочешь сказать? Опять нравоучения? Избавь меня от этого и не смей молиться в церкви.       — Герр Грубер, — старческие руки сложены на коленях, головной платок завязан на два узла, — на правах экономки докладываю, что в персонале особняка произошли изменения.       — Без лишних слов, Ренэйт, — прислоняюсь к спинке кресла, — и напускной правильности, ты мне в детстве задницу подтирала. Не знаю, с чего решила, что теперь в твои обязанности входит лизание языком моей чистой и взрослой задницы.       — Дитрих, — она снимает платок, на глазах выступают материнские слёзы.       — Отставить лирику.       Ренэйт склоняется над столом:       — Речь о ней, — кивает на спальню, где Хейк сбивает шваброй ножки кровати. — Она призналась, что беременна.       — Да уж, — тру подушечки пальцев. — По ней не видно. Дай денег и выстави вон. Беременная горничная не принесёт пользу. Поимели раз, поимеют другой. Не углядеть же за всеми солдатами и гостями, не спрашивать же с тебя сверх нормы.       — Дитрих, она утверждает, что, кроме тебя, у неё никого не было в особняке.       Молотки стучат по вискам. Собаки в вольере лают на смеющихся солдат.       — Выйди из кабинета, — голос поражает прикованная к кресту озабоченность. — Передай, чтобы меня не трогали, не обращались с вопросами и оповещениями. О положении Хейк ни слова. Я разберусь.       Она на четвереньках моет пол. Рабочий класс из деревень не поднимается выше головы мужчины и завоевателя, не ест без разрешения, не опускается к ногам без поцелуя, не знаком с жалостью.       — Это правда?       Я жду, когда она соблаговолит предстать передо мной в неподобающем виде: с раскинутыми по подушке волосами, с горящими щеками, с каплей пота между ключицами, с синяком-засосом на груди.       — Кроме тебя, я никого к себе не подпускала. Рядовые обходят за метр, в городе я не завожу знакомства, к гостям ты меня не выпускаешь.       — Никому. Ни слова. Скажешь — утоплю тебя и задушу Ренэйт её же платком. Своё решение я оглашу позже или скрою. Вон из комнаты, чтобы я тебя не видел сегодня.       Чёртова француженка принесла проклятие. Дурак с жадностью принял дары. Как будто девственник на совершеннолетие переспал с опытной женщиной, как будто спящую в лесу принцессу изнасиловал принц, как будто она вдохнула в лёгкие воздух, но это не спасло меня от погибели.

ᴅᴇʀ ᴡᴀʜɴsɪɴɴ

ɪsᴛ ɴᴜʀ ᴇɪɴᴇ sᴄʜᴍᴀʟᴇ ʙʀüᴄᴋᴇ

ᴅɪᴇ ᴜꜰᴇʀ sɪɴᴅ ᴠᴇʀɴᴜɴꜰᴛ ᴜɴᴅ ᴛʀɪᴇʙ

      Ставлю стул перед вольером с дикими овчарками, складываю руки на спинке. В двадцать семь лет Дитриху Фолькеру Груберу сообщают, что он станет отцом. Мать ребёнка — горничная и в постели шлюха. Хейк старше меня на пять лет. Кто знает, каким по счёту она беременна. Я не задавал вопросов, брал с сентября по февраль. Я курил после секса, Хейк съедала сыр с бутербродов. Я почти влюбился. Отец кидался в меня бутылками, мать умерла через год после моего рождения. Ренэйт залечивала побои и шептала вместо сказки на ночь слова любви.       Чёртова француженка со зверским аппетитом в постели. Сперма течёт по губам, как пенящееся бешенство дикой суки. Я имел Хейк по-собачьи и затягивал ошейник. Она отплатила мне ребёнком.       Во дворе Расе не подаёт виду, что следит за мной. Расе бы подучиться выдержке Хейк. Дурак купился на амазонку в теле рабыни. После поцелуя в карих глазах заплясала стерва.       Расе не родит мне ребёнка. Ребёнок Хейк получит мою фамилию.       — Где она? — нахожу Ренэйт на кухне за чисткой лука.       — Убирается в комнате лейтенанта.       — Позови в кабинет. Я не буду за ней бегать, не от галантного немца забеременела.       Я ценю в людях перспективу беспрекословно отдаваться и быстро выполнять приказы. Расе в тридцать лет догадался, как правильно мне отсосать, чтобы сгладить возникшее в споре противоречие. Дурак клюнул на грудь с розовыми сосками, девственную задницу и доброту к собакам.       — Вызывали, герр Грубер?       Она служит и приносит во рту кубик льда. Выгибается, когда я тараню её сзади. Хейк облизывает и вылизывает.       — Будущее моего ребёнка зависит от тебя, — сжимаю шею сзади. — Веди себя хорошо, будь хорошей девочкой. Возможно, я оставлю тебя в особняке или отпущу в лес с пулей в затылке. Скажу ребёнку, что его мать была шлюхой. Если ребёнок родится больным, недоразвитым или не понравится мне по разным причинам, после родов я прикую тебя к цепи в вольере и отдам на съедение рядовым и дворецким. Они одновременно будут насиловать от рассвета до заката, — расстёгиваю пуговицы на ширинке. — Ты мне не нужна, мне нужен ребёнок, и ради него ты снимешь бельё. Разворачивайся, — впечатываю лицом в стену. — Не сожалей.       В июле родилась Магда.

1939

Германский рейх, Кёльн

      — Как ты, дорогая? — подкуриваю сигарету спичкой. За туалетным столиком копошусь в письмах, не предназначенных для шлюхи из Пруссии.       — Неужели предвоенный бум прошёл? Молодые солдатики не умеют держать в руках винтовки и члены. Война — такое же торжество, как рождественская неделя. Платят много, клиентов много, подарочки и открыточки под ёлочкой.       — И задница болит, — срываю с зеркала открытку: — От Йоханнеса.       Таня за столиком у противоположной стены смывает макияж:       — Виновники моего геморроя пехотный полк. Йоханнес второй месяц признаётся в любви и зовёт погулять. Не знаю, как ему дать, чтобы отстал от меня.       — Нет в польской душе романтики, — распечатываю другой конверт.       — Tata то же самое говорит.       Два года мы с Таней делим комнату в «Бычке», пабе для бедных и салоне для богатых. На официальных проверках улыбчивые официантки с десятью кружками пива в двух руках, после проверок — шлюхи. Стабильный бизнес и скидки за аренду заведения. Хозяев «Бычка» не призовут на войну, потому что достопочтенные кёльнцы давно выполняют приказ высшего руководства и служат народу, а из шлюх не получаются медсёстры.       — Скибински, — Лагер заходит без стука, — что я говорил о польской речи и геморрое? Ликвидировать. На польском «йезике» заработаешь разрыв ануса стволом винтовки.       Мать Тани — немка, внешнее сходство поразительное. Дальше комнат говорящая фамилия не выносится. Фрау с именем «Таня» не останавливает порывы юнцов и стариков, впрочем, как и сифилис в теории и на практике. Шестое чувство подсказывает, что опытная соседка отнюдь не полячка наполовину, а чистокровная немка.       — А теперь ты, ненаглядная моя. Будь готова через три часа, — Лагер протягивает записку с адресом. — Полная предоплата, эсесовцы. Веди себя хорошо, не злоупотребляй вином.       — Сколько? — перечитываю адрес. Улица знакома, район благоприятный.       — Пятеро. До утра. Двести тысяч. Пятьдесят твои.       — Грабёж. Требую семьдесят, — распускаю волосы. — Лагер, за кого заплатили: за тебя или меня?       — Она умеет торговаться, — Таня мажет грудь кремом. — Приобретённый талант. Из девочки выросла элитная шлюха. И на её улице наступит праздник, когда она услужит Кригсмарине и гросс-адмирал назовёт в честь Магды флотилию.       — Почему мне достались сообразительные шлюхи? — на риторический вопрос есть ответ, но его не произносят вслух. За плечами элитных шлюх не опытность, а надёжные связи с важными офицерами. — Не строй глазки, кошечка. Семьдесят, и завтра рассказываешь, кто тебя отымел.       Идти поздним вечером под дождём в лисьей шапке и с промокшей сигаретой сродни ловле на живца, только ловить некого в тихом районе. Жёны спрятали мужей под кроватями. Шлюхи — это зараза.       — Фрау Магда, рад встрече. Позвольте поухаживать?       На вилле тучный группенфюрер источает любезность. Сейчас в моде брови, как у Гёсса, и бородка, как у Гиммлера. С усиками мне не попадались. Слава богу. Вдруг понравится.       — Фройляйн, группенфюрер, — принимаю ухаживания. Я не такая дура, чтобы в двадцать два обзавестись мужем, детьми, внуками и работать на пивоварне.       — Умны не по годам, — лукавство в глазах. — Пройдёмте за мной, я провожу.       Встречает группенфюрер, неужто меня отдали в распоряжение самого рейхсмаршала? Двести тысяч не платят унтер-офицеры. Кригсмарине не назовут в мою часть, однако принять внутрь от «великого» — тоже вклад в войну.       — Вас ждут. Удачного времяпровождения, — он удаляется в дальнюю комнату.       — Эх, я почти клюнула на твою обходительность.

ɪᴄʜ ꜰɪɴᴅᴇ ᴅɪᴄʜ

ᴅɪᴇ sᴘᴜʀ ɪsᴛ ꜰʀɪsᴄʜ ᴜɴᴅ ᴀᴜꜰ ᴅɪᴇ ʙʀüᴄᴋᴇ

ᴛʀᴏᴘꜰᴛ ᴅᴇɪɴ sᴄʜᴡᴇɪss ᴅᴇɪɴ ᴡᴀʀᴍᴇs ʙʟᴜᴛ

      В просторных апартаментах горят свечи и лампы. Я попала в вольер к дикому зверю. В кожаном кресле людоед лакомится красным вином в бокале. Не отступить, замок на решётке закрыт ключом.       — Юная прелестница. Давно не виделись.       — В прошлом году.       — Глаза всё такие же. Как у кошечки. Удачно прилипло сравнение. Благодаря кому?       — Не тебе.       — Ха-ха, — нога на ногу, болтает стопой в воздухе и вертит бокал. Моё проклятье бордового цвета. — У твоей матери-шлюхи были карие, у меня не зелёные. От какого котика ты уродилась?       — Мама не рассказывала о тебе.       Штурмбаннфюрер в болотно-зелёной форме и сапогах жалуется Ренэйт на нижнюю вставную челюсть. Не меняет себе. Отправляет горничную к стоматологу и оплачивает ей две челюсти. С лёгкостью совмещает попечение одних и истребление других. Четыре с половиной года держал в отдельном вольере дядю Понтабри, чтобы скормить голодным овчаркам. Добрый приказывает не выбрасывать протухшие продукты и дарит маленькой дочери таксу Брауна.       В слезах я благодарила его за счастливое детство, надеясь, что он заберёт меня из притона, куда я попала в четырнадцать лет за поцелуй с разносчиком газет.       — Твоя мать сдохла от пули в затылок, — приближается ко мне. — От неё требовалось кормление грудью. Когда ты перешла на человеческое питание, твоя мать потеряла всякий смысл.       «Рейдтский красавец» — прозвище относится к внешности. Я помню, как на отца смотрели женщины. Высокий, пластичный, с мистическим обаянием и мягким голосом. Отец учил меня немецкому и читал вслух исторические книги. Ренэйт часто говорила, что с возрастом он почти не меняется, морщины придают лицу величавость.       — Ты на сто процентов уверен, что застрелил мою мать? — выдерживаю пронзительный стальной взгляд. — Собрал вытекшие мозги? Попробовал? Трахнул её мёртвое тело или тебе по душе трахать Помаду?       Несколько лет назад в Рейдте, где я провела детство, появилась огромная овчарка с чёрной мордой. Вышла из леса, заставив собак в вольерах заскулить в страхе. Отец оставил её и назвал Сукой, что не понравилось Ренэйт, ведь маленький ребёнок впитывает ругательства как губка. «Если хочешь подчеркнуть женскую натуру, назови… Помадой. Женщины любят помады», — на моей памяти Ренэйт впервые перекричала и переспорила отца.       — Мне по душе трахать всё, у кого есть или нет ног, видящих и слепых, молчаливых и кричащих, — сжимает горло, нависая авторитетом, — сухих и в течку, невинных и испорченных, хороших девочек и… — гладит по щеке.       — Плохих мальчиков. Я слышала, как ты в последнюю ночь перед отъездом из Вогез затрахал Расе. Теперь мучаешь обворожительного группенфюрера? Купил виллу в Кёльне не для шлюх. В «Бычке» продают женщин, а не мужчин.       Он расстёгивает пуговицы мундира и переходит к брюкам:       — В тебе течёт моя кровь, ты носишь мою фамилию. Я — чёртов руководитель Фогельзанга, непослушная девочка. Помада не допускает к обучению нерадивых учеников. Я мажусь их кровью и жарю в ней мясо, пользуясь особыми маслом и приправами. Я купил тебя за двести тысяч кровавых марок. Благодаря мне ты носишь шубы, получаешь письма от поклонников, гадишь в фаянсовый унитаз и ни в чём не нуждаешься. Арнст в «Бычке» не назвал твоё имя Лагеру. «Дочь того самого» — под этим определением ты живёшь. Фройляйн Магда Грубер. Я понятно изъясняюсь? Ты не сбежишь от меня. Я везде тебя найду.       Я получила достойное воспитание и образование. Отец растил законопослушную немку и устроил в «Бычок» шлюхой. Лагер пляшет под его дудку. Мир прогнил задолго до шлюх, нацистов и ведьм. Семьдесят тысяч из двухсот проплаченных и ни слова о клиенте. В апартаментах отец и дочь после долгой разлуки. Мой отец — руководитель Гитлерюгенда.       Я голая и безоружная в платье до колен с длинным рукавом. Прихорашивалась ради эсесовцев, пришла к чудовищу. На красной помаде горячее дыхание, запах вина и пасты для зубных протезов.       Я ненавижу его.       — Что, шлюхи не целуются?       Мне было семнадцать, когда герр Цинт в родовом поместье Груберов обозвал меня прилюдно тупой, слепой, бесполезной, «не понимающей в мужских делах девчонкой». Отец избил его, сломал зеркало о голову и выгнал чиновников из кабинета. Мой папа — защитник, не даст меня в обиду, мой папа любит меня. Взаимный поцелуй по-взрослому, взрослый секс на полу. «Я ничего не сделал, я ничего не сделал», — застёгивал жилетку не мой папа.       — Я ненавижу тебя. Ненавижу тебя. Ненавижу тебя.       Плачу, как при заселении в «Бычок», но Таня не успокаивает и не стирает потёкшую тушь. Таня знает, что я ненавижу отца.       — Ненавижу. Ненавижу.       Он заходит за спину и дёргает молнию платья. Я не выйду из виллы здоровой и любимой. На лопатках заботливые поцелуи, застёжка бюстгальтера не сдерживает безнадёжность, в поясницу упирается обыкновенный фашизм.       — Ненавижу. Ненавижу…       Он проглатывает в поцелуи детские невзгоды и взрослые обиды. С ним сложно притворяться и скрывать стоны. Я снизу с закрытыми глазами и новыми слезами. Если он поймёт, что мне нравится, кончит внутрь. Отец ценит эмоциональную связь, подпитывается мной, оберегает, выражает ответственность. Я не думаю о том, с кем занимаюсь сексом. Член, мокрая кожа, контрастная техника. Он мало чем отличается от других, но секс с ним всегда приносит неправильное удовлетворение.       На предложение вина и ужина вежливый отказ. Время словесных перепалок позади. О сексе, как о покойнике, — либо хорошо, либо промолчать. Довольный курит в кровати. В темноте огонёк от сигареты, в гостиной на полу сорванное платье и презрение. Отцу крайне неприятно, когда я курю. Белые простыни не согревают от холода. Из вольера невозможно убежать, из пистолета вынута обойма. Свинью подложили под зверя.       Наручники и верёвки — пройденный этап. Я вынесу изнурительную ночь с ротой солдат, но не доживу до утра с отцом. Он связывает нас двумя ремнями и приставляет пистолет к виску, занимает позицию сзади, чтобы не видеть закрытых глаз. Его любовь в объятиях, поцелуях на лице, медленном темпе. Отец не умеет любить.       Без завтрака в постель мне намекают, что в моих услугах не нуждаются.       — У тебя родился брат Хорст, — отец надевает подтяжки. — Он живёт в Штайнхеринге с матерью и Ренэйт. Мальчик неизлечимо болен. Будь хорошей сестрой, познакомься с ним ради приличия. Я не заставляю вас общаться, дружить и быть семьёй. Так получилось.       — Кто его мать? — застёгиваю бюстгальтер. Ссадины от ремня жутко болят.       — Шлюха. Меня всю жизнь преследуют шлюхи, — бросает на кровать пачку марок. — Купи нормальную шапку. У моих собак шерсть красивее, чем у мокрой кошки, которую тебе продали втридорога. Элитная шлюха не ходит по Кёльну в подделках.       Ренэйт воспитала Дитриха Грубера, Магду Грубер, Хорста Крёгера.

1941

      Собаки — удивительно живучие твари. Редко болеют, обходятся без еды неделями, дохнут от старости. По моим подсчётам Помаде больше двадцати лет. Егерь в Вогезах за бутылку шнапса похвастался живучестью своей собаки, якобы она прожила двадцать восемь лет. В стенах Фогельзанга ходят легенды об овчарках-людоедах Грубера. Убер-солдаты сношаются с ними по расписанию. Юнкеры учат историю Германии и верят в невозможное оплодотворение.       Помада в два раза больше обычных овчарок, питается лучшим мясом — говядиной и человечиной — плодовитая, грозная и облизывает мне руки. У собаки женская душа. Ренэйт ставила свечи за Хейк. Душа переродилась. Мои руки не в крови. Частично.       Уединение у вольеров прерывает фельдфебель Торош.       — Штурмбаннфюрер, Вам письма.       Одно от Вольфганга — напоминание о встрече через неделю. Второе от Лагера — Магда выздоровела после ангины.       — Выезжаем в Кёльн. Отнеси стул в гараж.       Форма гражданская, машина представительная. День второй. За руль садится непримечательный Торош.       — Лагер сказал, что она на месте. Проверил — нет её, испарилась, причину не придумал. Соседка работает.       — Бестолковая девчонка.       Закуриваю на улице, опускаю на глаза шляпу. Темпераментная шлюха бегает от клиентов и прячется от отца. Деньги на лекарства принимает, в рот средь бела дня не берёт.       — В кого ты уродилась дурочкой? — стучу ботинком по колесу.       На обочине у салона умывается трёхцветная кошка.       Оберлейтенант Хэккет заменяет Тороша вечером. За барной стойкой выпивает кружку пива за счёт заведения. Судя по жестикуляциям, Лагер и польская шлюха впаривают чушь. Со мной трёхцветная кошка. Мяукает от холода, но в паб не заходит. Пушистая тварь с хитрыми глазами.       Тощая дворняга грозно рычит и срывается на бег. Трёхцветная кошка шипит и упорно карабкается по брюкам.       — Пошёл! Я сказал пошёл! — крепко прижимая к груди испуганную кошку, отгоняю пса ногой. — Пошёл! Забью на хрен.       Он убегает, поджав хвост. Спасённая плутовка облизывает подбородок и пролезает под плащ.       — Нет-нет. Ты пушистая, я буду весь в твоей шерсти. Иди, — ставлю на асфальт, — не благодари. В пабе нет собак.       На следующий день жизнь не меняется. Магда в больнице не перевязке — растяжение связок на руке. Травмоопасная мастурбация! Трёхцветная кошка не умывается на обочине. Дурак принёс пакет сосисок. Разведчик Прюнкер сообщает, что Магда ушла в полдень и не вернулась.       Вечерней операции позавидует Цицерон. В Кёльнском соборе прихожане-атеисты. Рядового Вильке нет полчаса. Магда за работой.       — Герр Грубер?.. — растерянный Лагер от испуга ломает пивные краны.       Поднимаюсь на второй этаж в сопровождении Тороша, Хэккета и Прюнкера. В коридоре игривые шлюхи разбегаются по комнатам. Позади лебезит Лагер, безуспешно пытаясь обогнать солдат.       Вильке поймал на член двух рыбок: склизкую селёдку и золотую искусницу. Возбуждённый рядовой поспешно натягивает брюки.       — Пап?..       Целюсь в член Вильке. Солдат выполнил приказ. Стреляю в Магду, царапаю пулей правое плечо. Лагер в коридоре успокаивает орущих шлюх, услышавших выстрел.       — Вырубить её, — киваю на Таню.       Моя дочь истекает кровью. Не сожалею. Ударом в челюсть спасаю из кошмара.

ᴊᴇᴛᴢᴛ ʜᴀʙ ɪᴄʜ ᴅɪᴄʜ

ɪᴄʜ ᴡᴀʀᴛᴇ ʙɪs ᴇs ᴅᴜɴᴋᴇʟ ɪsᴛ

ᴅᴀɴɴ ꜰᴀss ɪᴄʜ ᴀɴ ᴅɪᴇ ɴᴀssᴇ ʜᴀᴜᴛ

      Свисающая с потолка лампочка слепит холодным светом. Неугодные овчарки в темнице не прекращают лаять. Магда на животе прикована к металлическому столу. Любящий отец подложил под голову офицерский мундир.       — А, а, а, — рот горит от лапшичного супа с чили. Острота вызывает головную боль. Перепады температур и настроения. Вымещаю на себе злость. Как будто попросил прощения за высказанное обвинение. — А-а-а, — замечаю проснувшуюся: — Доброе утро. Сейчас, — сверяюсь с наручными часами, — полтретьего ночи. Какой долгий день.       — Где я? — она дёргает цепи наручников. Фамильная печатка оставила след возле уголка рта.       — В подземелье Фогельзанга, на территории избранных. Тебе удостоена большая честь, — запиваю водой пожар в горле, небрежно бросаю ложку в железную раковину. — Ты здесь за плохое поведение. Объяснишься?       — Ты ворвался в комнату в рабочее время, выстрелил, — смотрит на зашитое плечо, — ударил в лицо. Мне объясняться?       — Ты не распечатала конверт с деньгами. Я узнаю об ангине от постороннего человека, я переживаю, я проявляю заботу, а что в ответ? Что я получаю от дочери? Ты следила за мной. Куда пряталась, когда видела мою машину? Подговорила польскую подстилку, водила за нос Лагера.       — Под кроватью Лагера. Я знаю, как взломать дверь в его комнату. Что ты сделал с Таней?       — Ах, Таня, Таня, — делаю радио громче. — «Когда солдаты!» Ну же подпевай, патриотка! «Маршируют по городу! Открывают девушки окна и двери! А почему? А потому! — наклоняюсь в стороны. — А почему? А потому!» Ну почему ты такая? — молниеносно приближаюсь и оттягиваю за волосы. — Почему не понимаешь? Ты под прицелом. Если мои люди теряют тебя из виду, если ты отвергаешь принадлежность ко мне, я разговариваю другим тоном. «Бычок» закрыт на три месяца, тараканы плавают в пиве. Лагер на долгом и тяжёлом лечении. Поднимался за мной по лестнице, сломал ноги.       — Ублюдок! — плюёт в лицо.       — Грубиянка. Мои собаки разорвут тебя на части, бесстыжая девочка.       Пятнадцатилетний ветеран-осеменитель Гюнтер рвёт цепь из рук. Странное поведение для страдающего дизентерией. Скачет на задних лапах перед металлическим столом, бросается слюной, без умолку лает.       — Нет! Только не собаки! Не собаки! Убери! Пап, убери! Папочка, пожалуйста! Я всё сделаю!       — О-о, всё? Неужели.       Убер-солдат уводит Гюнтера в темницу. Старые, немощные, течные и беременные получают удары палкой в усмирительных целях.       — Посмотри, какой пушистенький, — с умилением показываю Магде щенка, держа под мышками. — Я назвал его Фолькером в честь себя. Помада разродилась. Я удачно её трахнул.       Щенок скалится. Магда ёрзает на столе, прикрыв глаза, волосы на голове электризуются.       — Мне безразлично, с кем ты трахаешься, — встаю перед ней с ножом и раскалённым тавро, — сколько мужчин тебя трахает. Я хочу, чтобы все знали, кого они трахают, кто им разрешает трахать тебя.       — Тварь! — цепь наручника сковывает движения.       — Помнишь, ты просила татуировку, а я запретил? Кожу моей дочери не изуродуют чернила. Я пересмотрел свои взгляды. Разрешаю.       Облизываю языком заднюю сторону левого бедра. Обеззараживаю, очищаю. Выше колена вырезаю ножом «G». Прикладываю тавро. Вторая «G». Магда перекрикивает неспокойных собак.       — Если не заткнёшься, я покрошу красный перец тебе в анус.       Страх и нестерпимая боль расслабляют мочевой пузырь. Взрослая девочка мочится под себя.       В раковине умываю лицо. В зеркале замечаю на рубашке пятно от бульона. Магда на столе скулит, как подбитая на шоссе сука.       — Здесь не проводят опыты над людьми и животными, здесь проводят исследования, — вытираю руки полотенцем. Опускаюсь на корточки перед лицом Магды: — Ну и от какого котика ты родилась, красавица? — хватаю за челюсть. Перевёрнутая печатка врезается в кожу. — Что означает буква «G» на твоей ножке?       — Грубер, — говорит не человек, говорит клеймённая свинья.       Звук бензопилы в конце подземелья оповещает, что актёры заждались. Выпускаю Магду из наручников и помогаю встать.       — Моя любимая часть, — забираю мундир в слезах, слюнях, соплях.       В южном крыле замка под кухней обустроены комнаты для личного пользования или исследований. В каменных стенах тепло, архаично, умиротворённо.       — Таня? — Магда держится за решётку, разделяющую спальное место от режиссёрской площадки.       В подземелье окна заменяют скромная вентиляция и щели в каменной кладке. Белые прожекторы и лампы для чёрно-белого фильма. На кровати Таня в пеньюаре, руки и ноги привязаны к столбикам изголовья и изножья. В тени лежат бензопилы, во мраке убер-солдат выдают мышцы. По моей команде оператор начинает съёмку.       — Таня-я-я!       Крик лучшей подруги с шумом непрерывно вращающегося двигателя — последние секунды перед пробуждением. Жизнь шлюхи — это сон. У мужчин в крови спасать женщин. Руки и ноги остаются привязанными к столбикам, на записи алое пятно на кровати чёрное.       — Нечего водиться с поляками. Немцы дружат с немцами.       От бессилия Магда сползает по решётке на пол, позабыв о боли от клеймения. Полуживой обрубок принимает два члена в рот и два в нижние отверстия. Отпиленные конечности пойдут на корм собакам.       — Вот до чего доводят глупые игры со мной.       Выталкиваю Магду в коридор, где её схватывают актёры из предстоящей постановки. Кровь от клейма течёт на голень.       — Встать на четвереньки!       Покорная по-собачьи прислуживает, опустив взгляд в пол. На холодный камень падают чёрные слёзы. Актёры перед съёмкой не надевают под брюки нижнее бельё. Меньше мороки, групповое начало на десятой секунде. Лица убер-солдат скрыты плотными масками. Лицами актрис я любуюсь вживую и на плёнке.       — Госпожа Грубер или госпожа Магда? — сижу на корточках перед покорившейся. — Рановато ещё. Какой бы элитной шлюхой ты ни была, в первом фильме стать госпожой невозможно. Решила, что отделаешься клеймом? — поднимаю голову за подбородок. Прекрасная с покрасневшими глазами и потёкшим макияжем. — Они продемонстрируют силу, они научат тебя, а я прослежу за обучением. Я заработаю на тебе огромные деньги, ты заработаешь на мне славу, — снимаю подаренные серьги с хризобериллом. — Мы же не хотим их испачкать?       — Ненавижу, — говорит не клеймённая свинья, говорит обиженная девочка.       — Отымейте её во все щели, чтобы она ходить не могла, — приказываю актёрам, — и залейте лицо спермой. После съёмки не мыть и не жалеть.       На деревянных паллетах отдаётся девятерым. Из соседней комнаты не слышны стоны и хрипы Тани. В назначенный срок пойдёт на корм Вольфгангу. Девять актёров в костюмах садистов парами и тройками обхаживают главную актрису. На премьерах фильмов оператору не дают сказать слово. Алоис снимает крупным планом усмирённый взгляд. Зверское рычание под масками, сломанные паллеты, на коже следы от рук и подошв, на полу ошмётки доверчивости. В титрах «Магда». В сердце восхищение. Дочь руководителя Гитлерюгенда не шлюшка из переулка. Я не допущу, чтобы она бедствовала и лечила гонорею.       На выходе из южного крыла меня останавливает оберфенрих Блосс.       — Штурмбаннфюрер, в Фогельзанг пожаловал штурмбаннфюрер фон Штафенхаген.       — Для чего? — на наручных часах пять утра. — Сегодня вторник?       — Так точно.       — Чёрт, — потерялся во времени, отведённый срок подошёл к концу. — Засели его в комнату, где он всегда заселяется, обслужите машину, предложите гостю что обычно предлагаете. Я встречусь с ним после полудня.       В распоряжении руководителя две трети замка. Классы и общие комнаты юнкеров меня не интересуют. Подземные апартаменты — доппельгенгер западного крыла на втором этаже, разница в расстоянии до съёмочной площадки.       Голая, избитая, изнасилованная в спальне на стуле. Руки в наручниках под сиденьем, к щиколотке прикована гиря для каторжников, голосом Магды скулит умирающая Таня в южном крыле.       За косметическим столиком из красного дерева избавляюсь от усталости. Чередую завтрак, курение и пертурбацию. Ошпаренное на сковороде мясо, дымящаяся сигарета, карандаш для век, «Трагическая» Симфония Малера.       — Я бросаю и вновь подсаживаюсь из-за тебя, — глубоко затягиваюсь. — Через полгода вернёшься в «Бычок» или другой на твой вкус салон. За полгода с тобой я сниму материала на пять лет. Готовься морально. Не только мужчины будут твоими партнёрами, но и женщины, дети, уроды, животные, беременные. У потребителя масштабные аппетиты, — зажав сигарету в левой руке, правой крашу глаз. Кровь от мяса течёт по пальцам и подбородку. — Большой спрос на девственниц и изнасилование. Я против хирургических вмешательств. Мне на руку твой беспорядочный образ жизни. Ты поймёшь меня, когда встанешь на моё место, взяв правление над подданными.       Губы искусаны, иссушены, не поцелованы. Взгляд пустой, сосредоточенный на бездумности, зрачки расширены. Волосы спутаны, выдраны, изгажены. На лице несмытая сперма радикала и серебро пропагандиста. По телу разбросаны синяки, гематомы, растяжения, цинизм. Под стулом лужа смазки, крови, коричневых выделений с мускусным запахом. Моя дочь пахнет мужчинами. Слава зарабатывается на мужчинах. Я осыплю Магду рейхсмарками и выплавлю из золота стимулирующую партитуру.       — Ешь, — проталкиваю в рот откушенный кусок мяса. — Ренэйт нет рядом, некому следить за твоим питанием. Как ты меня назвала? Папочка отвечает за рацион питания доченьки. Нравится? Это собачье мясо. Бедро. Моя кошечка — гурманка.       Смазываю губы и член кровью Пилота. Хороший был пёс. Щенки Помады стабильно проживают пятнадцать лет.       — Открой.       Затягиваю вокруг шеи подтяжку, чтобы не сопротивлялась, вжимаю лицом в пах. Разработанное горло, натренированная глотка. На плацу Магда — лучшая сука.       В фильмах для взрослых Магда Грубер получила имя «Госпожа Макавити».

1942

Германский рейх, Кауфбойрен

      В фильмах для взрослых не так важен сюжет, как лица, гениталии и пытки. Сценарий повторяющийся — в конце все кончают. Я перестала стыдиться и находить оправдание. Нацистка без петличек и Железного креста за вместительную вагину.       Реквизит, камера с треногой в чемодане, в сумочке сменная одежда, перекус, смазки, пробки. Сопровождающие — военные-актёры под прикрытием. Отец приставляет к дочери лучших солдат и партнёров.       — Фрау Грубер, держитесь в центре круга.       Шарфюреры, гауптштурмфюрер, штандартенюнкер, штурман. Неизменная пятёрка Госпожи Макавити в поездках. В карьере десятки фильмов с каждым. За спиной два аборта и бесплодность. К лучшему.       Психиатрическая больница с недовольством встречает высокопоставленную фрау и её спутников. Третий визит, те же лица, то же всевластие. В кожаном плаще и чёрных очках не шлюха, не актриса малобюджетных фильмов.       — Инес Колье, — взмахиваю удостоверением, не глядя на медсестру. — В палату F3b троих мужчин.       Гросвенор и Фландерс приковывают к кроватям умалишённых, Краузер устанавливает камеру на треногу, Хилден расставляет свет, Вендерс на страже. Отличные ребята. Худших отец не приставляет к дочери. На съёмках устраивают оргию и работают в полную силу, на службе подчиняются моим капризам и проявляют почтение.       — Секунду, — Краузер вытаскивает запутавшийся волос из серёжки.       Они ублажают, уважают, обожают, обнажают.       — Фландерс, будь добр, закрой окно покрывалом. Солнечный свет портит картинку.       — Слушаюсь, фрау Грубер.       Гросвенор хочет большего, чем стоять у стенки с кастетом. Хочет меня чаще остальных, старается в фильмах, целует руку перед уходом с площадки. Я отказала ему в «Бычке». В партнёров не влюбляются. Вторым абортом я убила ребёнка Гросвенора.       В больницах медицинский персонал опекает ненадобных. Медсестра в чулках и кожаном корсете владеет беспомощными рабами. Трахать неугодных — последнее, о чём я беспокоюсь. Женщины, подростки с членами, как у взрослых, карлики, трёхногие — следуем писку моды. К двадцати пяти годам меня перетрахала половина рейха, в двадцать пять лет я трахнула вторую половину рейха. Освоилась. Моя жизнь меня устраивает. По Кёльну езжу на своей машине.       Бракованные в серых робах на задних сиденьях. Гросвенор за рулём и Вендерс в соседнем Бенце ждут указаний.       — Отвезёшь на обратном пути в гостиницу? — подкуриваю себе и ему. — Мне бы помыться. В перевалочном пункте ржавая вода.       — Герр Грубер в перевалочном пункте.       Не судьба. Сперму психов из влагалища вылижет отец. На приборной панели автомат Гросвенора. Пуля не решает судьбу. Представительные Бенцы везут психов на эвтаназию.       — В следующий раз с медсестрой могут возникнуть проблемы.       — М-м? Угу, — отец пролистывает личные дела, в пол-уха слушая отчётность. — Сколько пациентов осталось в Кауфбойрене?       — Девять, — между ног влажно и противно.       — Следующий раз будет последним. Возьмёшь Кронеманна и Зоннентага для «очень горячего».       — Неплохая идея. Давно не было мужских минетов.       Он — тень. Не избавиться. Видно ночью и днём. Умру — отстанет, потому что я не увижу, потому что трупы не видят. Я — любимая дочь и любимая шлюха. Буква «G» на бедре — маркировка. На полке с хлебом я — брецель.       — Внушительная фрау Грубер в плаще. Что под ним?       Он притворяется ласковым и бережным, обнажая и целуя плечи. Чередует мужчин и женщин, дань отдаёт мужчинам, женщин использует. Мной крутит как игрушкой. Не навещает Хорста, не беспокоится о здоровье Ренэйт. Трахает меня после съёмок и платит Лагеру, чтобы тот пропускал только лучших клиентов. Я знаменитая для рядовых и лакомый кусок для офицеров. Отец носит дочь на руках не потому, что она подвернула ногу. Сильный и напористый трахает на столе.       Летом я узнала много нового об отце от элитного клиента.

1942

Германский рейх, Кёльн, салон «Бычок»

      —…ой за…ицу бы…ее!       — Чего?! — перекрикиваю поток воды.       —…опу …ыс…ее мой!       — Лагер, что тебе?! Я моюсь, не слышу.       — Клиент! Живо!       После смерти Тани Лагер следует чётким указаниям отца. К звезде фильмов для взрослых не заходят в ванную и не врываются посреди оплаченного часа. Мой заработок в «Бычке» заметно возрос, как и ставки покупателей. После смерти Тани я живу одна.       В комнате эсесовец. Чёрная форма, круглые очки, палка с вырезанными рунами. Штурмбаннфюрер.       — Здравствуй.       — Здравствуй, — снимает фуражку. — Я тебя побеспокоил? Не вовремя?       Я после душа, обмотана полотенцем, ноги побриты, волосы не расчёсаны.       — Пришёл на готовенькое. О тебе говорил Лагер?       — Видимо. Я не сразу понял, какие услуги предоставляет паб. Услышал, как посетители договариваются о комнатах. Решил попробовать, раз выдалась свободная минута.       Не простой эсесовец, что слоняется по городу и пугает пистолетом детишек. Награды не вручают за усики и лобок девочки-подростка на подбородке. Не воюет на линии фронта, не командует отрядом. У палки мистическая аура.       — Такие руны не используют минимум три сотни лет.       — Разбираешься?       — Не глупая. Читала книжки, а не крутила из бумаги сигареты. Предметы в сексе за дополнительную плату. Не предупредил Лагера — оставь свои игрушки в кресле. Долго будешь пялиться на меня?!       Он точно смотрит в глаза. Ему хорошо, в очках не ощущаешь ответный взгляд. Мне некомфортно.       — Не немка. Не немецкое произношение. Пруссачка?       — Паспорт предъявить и кровь сдать? Перестань таращиться!       — Я тоже пруссак. Земляки. Извини. Смущаю? Лагер сказал, что подобрал фройляйн с глазами, как у кошечки. Фантастическое сравнение. Ты интересная. Снять, да? — помедлив, снимает очки.       Он пахнет солодом, торфом и безмятежностью. Кареглазый, бледнокожий, с едва заметным шрамом на лице.       — Ты… ты… — отступает, указывая на меня. Удивление сменило невозмутимость. — Салемская ведьма.       — Что?! — натягиваю повыше полотенце, будто стесняюсь. — О чём ты? Кто такой и выйди вон! Не отвечай, я не хочу знать. Лагер вернёт деньги.       — Стой-стой. Почему бегаешь от меня по комнате? Я — древний колдун, Посредник. Мы из одной коалиции.       — Что ты мелешь? — перепрыгиваю угол кровати. — Я одна за себя. Не получаю рассылку из ассоциации шлюх.       — Да я смерть вижу без очков. Ты проживёшь сотни лет, молодая салемка! — в гневе он прекрасен. Не зря ноги побрила. Отдалённо симпатичный. Были и получше.       — Да на хрен мне это нужно?!       — Выдохни и успокойся. Со мной ты в безопасности. Я на нейтральной стороне. Позволишь?       Он кладёт руку между плечом и шеей. От пробежки стало жарко, от прикосновения идёт вибрация по телу. Вблизи симпатичный.       — Обращённая ведьма, — глубоко дышит. — Сотни лет не встречал Обращённых. В шабаше они под запретом. Верховная Хорхолле удивится, узнав о тебе.       — Я ничего не поняла из того, что ты сказал, — рассерженным взглядом прошу убрать руку.       — В моих словах есть правда? В твоём роду были животные?       — Мама. Собака. Я скрываю это. Сам понимаешь.       — Пруссачка, — ухмыляется закрученными усами. — Как зовут обворожительную кошечку?       — Магда.       — Вольфганг. Очень приятно, — подходит вплотную. — У меня немного времени до следующей смерти. Предлагаю быстро. Не огорчу.       — От тебя пахнет солодом, — сбрасываю полотенце.       — Достойное пиво разливают в пабе.       — Хеллес разбирается в солоде.       Вольфганг вдыхает запах мыла и крема, блуждая руками по талии. Осмотрел спереди, ощупывает сзади, прижимая к себе и усмехаясь на ухо. У элитной шлюхи элитный клиент.       — Быстро бегаешь на мягких лапках, — опускает ладонь на бедро. — Шрам?       — Это… а-м, — держусь за мундир.       Он садится на кровать и рассматривает клеймо непроницаемым взглядом.       — Я видел такие.       — Где?       — На женщинах и мужчинах. На трупах. Первая буква твоей фамилии?       — Можно не отвечать?       — Он говорит про тебя хорошие слова. Очень любит. Я вижу, что скрывается за его любовью.       На третьей встрече Вольфганг попросил разрешения поцеловать меня.