-3-

      Дневник Мюррея Манди, 7 марта

      

      "Привет, Джон.       Думаешь, я намеков не понимаю? Всё я понимаю.       Напомню: вчера ты прошел мимо и сказал: ну что, соскучился по своему другу?       Позавчера ты сказал: надо кирки под замок спрятать.       Поза-позавчера ты сказал: по ночам читают неженки и инфантилы.       Да.       А знаешь, что я еще напомню тебе?       Ты убил его.       В Марте-1.       Возможно, это был "Одноглазый горец". А может, "Клеймор". Для меня никакой разницы. Факт есть факт. Это был меч Демо. Меч был в твоих руках. И ты не отрубил ХП голову, нет. Ты разрубил его пополам со спины, охуевший ублюдок, Джон, ты — охуевший ублюдок.       Ты ведь сделаешь это снова, когда я его найду.       Да?       Ну давай, приятель, покажи себя. Я знаю, ты читаешь мой дневник. Ну так покажи свою сущность. Ты здоровенная обезьяна, но душонка у тебя мелкой озлобленной шавки. Знаешь, едва такая шавка завидит не вписывающееся в ее сраные стандарты, она задирает лапу и гадит.       Задери лапу, замажь цементом тот участок стены, который я успел разобрать.       Задери лапу и подвесь меня в подвале на крюк. Снова.       Каков будет твой ход?       Но какую бы ты подлость не замыслил, помни одно: она ожидаема. Я знаю о ней заранее. Я больше не чувствую страха. Я выбросил черный маркер, при помощи которого прятался от тебя.       И я готов".       

      

-другой март, другой режим-

             Джейн мог предупредить.       Его знаменитая чуйка наверняка сработала в тот самый момент, когда Красные собрались к завтраку. Обычно он предвидел только то, что касалось его товарищей. Но Делл-то был больше чем товарищем для одного из его товарищей.       Эйч Пи не имел права его винить. Он сам запретил Джейну лезть в его дела. Первый день "подработки": Джейн просто ворвался с безумным взглядом в мастерскую. Схватил Эйч Пи за шкирку и потащил к телепорту на Виадук.       — Мне в другую сторону, — сказал Эйч Пи. — Ты голосовал "против", но уважай решение большинства.       — Ты туда не пойдешь! — отрезал Джейн. — И срать я хотел на решение большинства. Делать одного из бойцов куклой для битья? Это не моя война! Это цирк какой-то, а не война!       Эйч Пи обрушил мощный удар на его запястье. Хрустнуло, но выдержало. От неожиданности Джейн разжал пальцы.       — А безвылазно ковырять в носу на Респауне — это твоя война? — процедил Эйч Пи, шагнув назад. — А дохнуть от липучек каждую минуту — это твоя война? Пока меня с моими постройками ебут в жопу и в рот две трети Красных?       Джейн беспомощно протянул к нему руку. Словно ожидал, что Эйч Пи сам снова вложит туда капюшон.       — Он не будет щадить тебя, не будет следовать правилам, — сказал он уже тише. — Это же Джон, ему не нужен честный бой. Зачем тебе бессмысленные травмы? Это все из-за их Инженера? Да? С тех пор, как ты с ним связался, сам на себя не похож. Навлек на нас эту идиотскую осаду. А теперь за его шкуру подставляешь под ракеты собственную грудь. Ну какая тебе разница, колошматит его Джон или нет? Дела Красных — это их дела.       Эйч Пи не хотел вспоминать, чего наговорил ему тогда в ответ. Прошелся по его интеллекту, боевым навыкам, по его пьющей матушке. И самое жестокое — по статусу гражданского. Обычно люди в таких ситуациях оправдывают себя: "в меня будто вселилось что-то злое". Ни хрена. Ни одна вражина не знает таких уязвимых мест, не нанесет такой сокрушительной душевной боли, как обозленный близкий друг в ясном уме и трезвой памяти.       С того дня они с Джейном больше не разговаривали. Эйч Пи не извинялся. Джейн тоже: имел право. Хотел как лучше.       Но иголочка в мозгу не унималась: он мог предупредить. Мог. Речь шла о жизни и смерти, но он выбрал лелеять свою долбаную обиду. Сердцу не прикажешь, не заставишь перестать любить или ненавидеть. Мозгу не прикажешь принять разом колоссальный вес своей вины, часть тяжести он хочет поделить с ближним. Так Эйч Пи и жил теперь. Всплески ненависти ошпаривали его нутро всякий раз, как Джейн оказывался в поле зрения. В остальное время он не чувствовал ничего.       Под насыпью холмик с наскоро сколоченным крестом. Зарыли как собаку. Скорее всего, Синие и зарыли. Не хватает только таблички "здесь лежит Делл, он пек оладушки и верил в наивную фигню".       Первую неделю Эйч Пи ночевал под насыпью. Лежал на мерзлой земле, сжав ее в горсти. Можно представить, что это так его руку сжимают в ответ мокрые холодные пальцы. Можно представить, что это так они вспотели от волнения и смущения. Так мило.       Пиро советовал ему поплакать. Якобы слезы горячие и могут подрастопить айсберг в грудной клетке, дышать легче станет. Ссылался на Штефана как источник этой строго научной и хирургически точной информации. Эйч Пи сомневался в том, что заплакал даже при рождении. Он не знал, как это делается.       Вадим все свои горести глушил физическим трудом. И Эйч Пи припахал. Теперь они на пару вылизывали домашнюю базу каждый вечер. На полу в сортире теперь меньше микробов, чем у каждого из них во рту. Пустое. Руки работают, но голова свободна и думает что ей вздумается.       Рори один был полезен. Приходил к нему по ночам, приносил выпивку. Пил с ним. И это помогало забыться, скорее погрузиться в сон, где могильная земля отвечала на его прикосновения, уверяла, что он ни в чем не виноват, клятвенно обещала: завтра в полночь на Харвесте, как обычно, ведь ничего плохого не случилось на самом деле, всё это был затянувшийся кошмарный сон, и порой он просыпался, плелся в телепорт-центр, по пути его рвало от количества выпитого, позвоночник ныл от сна на твердой земле, всполохи телепорта описывали в глазах обжигающе-синие круги так яростно, что болели даже мозги, но он мог думать только о том, что опоздал, уже час ночи, три часа ночи, шесть часов утра, Делл не дождался и ушел, может быть, завтра получится проснуться вовремя, и он успеет.       В последний раз Эйч Пи так нажрался, что отравление алкоголем отправило его на Респаун. Похмелье даже после смерти не выветрилось. Штефан ворвался, шибанув с размаху об стены створками дверей, и орал на него, орал так, что его благородное, породистое немецкое лицо побагровело от натуги. Потом поместил под капельницу. На соседней койке под капельницей уже валялось бессознательное тело Рори, под глазом наливался спелостью фонарь размером с кулак Штефана.       Наутро в белом шуме ровного эмоционального фона Эйч Пи наконец проявилось что-то новенькое: стыд.       С понедельника он вышел на работу и перестал ночевать на могиле. Уж очень ребята просили. Бадди без раздатчика жизнь не мила. Фицрою надо, чтобы "злобная пчела в кепке кружила по полю боя", дескать, ему так на душе спокойнее, рука не дрожит, прицел ровнее. Энзо посвятил воскресное собрание пользе телепортов для команды, нахваливал их разными воркующими синонимами, французскими и не очень.       Джейн молчал. Но, пожалуй, оставался другом, раз уж Эйч Пи ненавидел его.       А Джон не заслуживал даже ненависти.       Эйч Пи больше не придерживался прежних стратегий. Раздатчик оставлял товарищам, а турель ставил где придется. Красные просто катком проходились за день по его телу, по его оружию. Казалось, порох въелся в его кожу навсегда, подошвы вражеских сапог отпечатались на внутренностях, грязный расплавленный снег течет в его венах. Но Синие снова перехватили первенство в количестве побед. Вероятно, Эйч Пи был бесполезнее, чем ему казалось. А может, Делл был полезнее, чем тому казалось.       В те редкие минуты, когда Эйч Пи не валялся ничком на Респе, он наблюдал за вражеской командой. У Красных новая игрушка. Медика на поводок посадили. Его то Джон таскал за собой, то Виктор, Пулеметчик. А Скаут непременно маячил сзади и подгонял его пинками. Эйч Пи не сочувствовал ему. Он все еще помнил, как Медик маниакально ржал в ту самую ночь, когда Делла избивали до смерти раз за разом. Карма-шварма.       Проходя мимо Эйч Пи, Джон то и дело косился на него с ухмылкой, которая немного блекла под ответным равнодушным взглядом. Забавно: они оба мечтали о слезах Эйч Пи. Но по разным причинам.       О существовании Делла никто и не вспоминал. Всем очень весело. Солнце садится и встает, Земля вертится. Только для Эйч Пи все на паузу встало. Энзо говорил, что это период, тяжкий, да, но его надо перетерпеть, пережить как-то. Подразумевал, что и для Эйч Пи настанет время беззаботных рассветов, закатов и вращения Земли. Как будто смерть Делла — это временное неудобство вроде насморка.       Порой Эйч Пи вообще забывал, где находится. Хотел наклониться к прикроватной тумбочке и глотнуть воды из бутылки. Слепо нащупывал в пустом пространстве туалетную бумагу. Пялился под ноги, пытаясь найти тарелку и отнести на кухню. В электронных сигналах турели, в чужих криках, в грохоте взрывов ему мерещился радостный голос Делла и свист ветра в стенах амбара. Часто он опускался на колени, чтобы поудобнее усесться на несуществующем покрывале. А то начинал шариться в карманах в поисках мелочи, чтоб купить пива без сдачи.       Не он один заблудился в собственных мозгах. Снова Шпион Красных. Забыл о маскировке, грузно топает своими сверчковыми ножками к раздатчику, изобразив хмурый изгиб рта Вадима. Это так нелепо выглядит. Бадди укладывает его одним ударом биты. Возможно, в сотый раз за сегодня. Лицо Шпиона опухло, покрыто красными пятнами, глаза-щелочки. Аллергия, наверно.       Либо он занимался тем, что не получается у Эйч Пи.       Снова вернулся с Респа. Крадется к турели, включив невидимость. Его прозрачный силуэт то пропадает, то проявляется акварельными мазками на фоне серого неба. Сбой в часах? Эйч Пи просто протянул руку и сжал его шею. Шпион только полузадушенно крякнул. Но не сопротивлялся. Сполз на землю, когда хватка разжалась. Его багровые, воспаленные глаза ничего не выражали. Смотрели сквозь Эйч Пи в покорном ожидании расправы.       Эйч Пи присел рядом на корточки, уперев рукоять дробовика в жидкий снег:       — Поль, верно? Делл хорошо о тебе отзывался. Я не причиню тебе лишней боли. Быстро на Респ отправлю. Только ответь мне на вопрос.       Еле заметный кивок.       — Чем дорожит Джон больше всего на свете? Что для него важнее жизни?       — Считаться мужиком, — без запинки ответил Поль. Как будто давно ждал возможности ответить на этот вопрос. — По его понятиям. Дело было не только в том, что Делл встречается с врагом. Дело было вообще в том, что одного из личной команды Джона... dans le cul... tu as compris.       — Вот оно что. — Эйч Пи тяжело поднялся на ноги. — Спасибо. Если будешь не занят, приходи в Бэдлэндс около полуночи. "Полароид" прихвати. Тебе это понравится.       Впервые за все годы сражений он увидел на лице Поля широкую искреннюю улыбку. Она не стерлась с губ даже после выстрела в лоб.              

Дневник Мюррея Манди, 15 марта

      

      "Ахахахаха       Бум в голову       Почему я раньше так не делал? Это же то, зачем я создан. Это же то, что я умею лучше всего.       Бум       Вокруг телепорта турбины валяется уже целая куча трупов джона вот и сухпаек к моему путешествию хаха хехе       Да я писал о том что у него секрет       Короче я пришёл сюда на Турбину и решил сделать последнюю запись в дневнике и мысленно попрощаться что ли       Не знаю, с Мартом-2       Ведь дом есть дом неважно насколько тебе душно и больно жилось       Бум       Хахахаааа       джон типа говорил уууу начальник должен быть пизже подчинённых и уметь то что они умеют       Но пизже       Он как то по другому выразился насрать       Хахахаааа ну попробуй быть пизже Снайпера если у тебя нет снайперской винтовки педрила       Буууум       Я могу делать это вечно       Что за безмозглый дронго       Еще он говорил       ну типа я пришёл сюда достал дневник и тут телепортируется джон и такой: агааа теперь и ты знаешь то что знаю я       Я такой: че       Он с пафосом: МИР ЭТО ФАЛЬШИВКА       Не ну я подозревал подобное но из его уст это звучит с такой       патетикой       И мне все сразу стало ясно       Именно поэтому он решил что ему все можно и именно поэтому он имеет право задирать лапу и гадить обоссывать все вокруг       Буууум       Это начинает надоедать       На этот раз у него в руках была винтовка ха       Но Снайпер из нас я и я на позиции       Превзойди-ка это       Ну так вот       Я понял, что мне уже все равно. Я просто хочу спокойной жизни. Хочу быть собой. Хочу рисовать. Хочу читать по ночам. Хочу снова увидеть своего друга. А может, и новых друзей завести. Хочу вообще увидеть что-то новое помимо Туфорта, Турбины и прочих мест, куда нас закидывает служба.       Я понял, что у меня нет в памяти ни одного истинного пейзажа. Те, что были — сгенерированы фантазией.       Бум       Заебал разнесу телепорт киркой       Ну так вот       Я думаю, что эта рана в пространстве — на самом деле червоточина в прошлое. И я собираюсь шагнуть в неё.       В Марте-1 Красный Инж из параллельного измерения случайно или намеренно настроил телепорт в наше измерение. У них там как раз роботы. И да, это был тот самый Инж, который помер и которого пытался спасти тот Солдат. Они переругивались как престарелые супруги.       И вот я сделаю хорошее дело для себя и для них за компанию. Я буду там до появления ХП, я предупрежу этих двоих о будущем, и это будет новый бесстрашный я, я не дам в обиду Шпиона и Пиро, и вообще все заебись будет.       Правда, Маку все равно придётся сдохнуть...       Прости, приятель, но за годы ты не стал мне даже приятелем. Думаешь, я не знаю, кто нашептал Джону о моем прошлом дневнике, чтобы выслужиться?       Ну что же, сиди не сиди... Смотри: мы прощаемся с тобой навсегда в такую символичную дату, мой верный друг из бумаги, чернил и картона. Прощай, дневник.       И иди нахрен, Туфорт.       Ваш Мюррей".              

-другой март, другой режим-

             Джон, пожалуй, явно не этого ожидал. Охотно согласился на встречу в Бэдлэндс. Предвкушал очередной триумф. Втоптал в грязь одного. А теперь втопчет другого. Что ему может сделать жалкий Инженеришка, коротышка, которого соплей перешибешь?       Эйч Пи показал ему, что может сделать коротышка, которому больше нечего терять. Четыре метких выстрела из дробовика — и Джон готов принять свое лекарство. Конечности теперь не помешают. "Южное гостеприимство" — ирония, какая же ты сука — Эйч Пи сперва попытался засунуть ему в очко рукоятью вперед, но шипастая гарда мешала. Хорошо, наконечник оказался достаточно острым для того, чтобы разорвать прямую кишку и погрузиться основательно. Под аккомпанемент вспышек "Полароида".       Джон начал эту встречу с привычных угроз. Завершил мольбами о пощаде, пока не истек кровью и не откинулся на Респ. Что характерно, умолял он о пощаде не Эйч Пи, а Поля с фотоаппаратом. Но тому тоже терять было нечего.       Эйч Пи за ночь не сказал ни слова. Потому что не видел смысла. Возможно, Джон ожидал привычного обмена любезностями. С человеком, который отбивает твои словесные атаки, есть какой-то контакт. Есть шанс на то, что он услышит тебя и проникнется. Осознает свою жестокость. Как же это можно — в живого человека ключом тыкать.       Когда все закончилось, Эйч Пи молча ответил на рукопожатие Поля, но оставил без внимания его сбивчивые слова благодарности. Ключ, измазанный кровью и дерьмом, нашел свое пристанище на дне каньона.       Хохот Красных было слышно даже в Строукриспе. Звучал он как радостный лай псов, которых наконец-то спустили с цепи. Эйч Пи сидел на могиле, согревал уставшую руку чашкой кофе и слушал, как смех и крики смешиваются с завыванием ветра. Он не чувствовал удовлетворения. Просто небольшой акт справедливости, в общем-то бесполезный. Уже поздно что-либо делать. Делл мертв. Эйч Пи позволил этому случиться. Ни он, ни Джон никогда не расплатятся сполна за то, что сделали. Никогда.       И когда Джон на следующее утро залез в окно мастерской и сказал мёртвым голосом: иди за мной, Эйч Пи не видел смысла спорить. Счетчик радиации нудно верещал, ну пусть себе и дальше верещит.       Солнце в Бэдлэндс такое безжалостное, что ты с утра себе можешь яичницу в каске поджарить, поставив на турель. Железнодорожный костыль сломал запястья Эйч Пи, пробил насквозь, пригвоздив его руки к телеграфному столбу. Джон опять не мог заткнуться, приматывая его тело к столбу проволокой. Опять что-то лепетал про то, что он лучше всех, и на шаг впереди, и его одного достаточно, чтоб заменить восемь человек, и что он настолько охуенно умный, что ночью полностью вывел из строя оба Респа, а починить их уже некому, а французскому ублюдку он перед выходом голову оторвал и ссал на нее, пока она не перестала моргать.       Эйч Пи мог думать только об одном: как нелепо было бы, если бы люди носили палочки вместо крестиков. Из его груди вырвался смешок, потом второй, потом он разлился бурным искрящимся потоком — тот инженерский жизнерадостный хохот, цепляющий за собой к небу даже хмурые уголки французских и русских губ.       Джон умолк и смотрел на него, и теперь уже он выглядел так, будто в штаны навалил и пялится на свою мамашу, пока та ищет источник вони в детской. По щекам Эйч Пи скатилась пара слезинок от смеха. Но были это не те слезы, в которых он нуждался.       — Почему? — выкрикнул Джон. — Почему тебе смешно, сука? Ты умрёшь здесь, под палящим солнцем, от жажды сдохнешь! Что смешного?       Эйч Пи запрокинул голову, оглашая красные скалы и каньоны безумным лающим хохотом. А уж когда Джон, тщетно попытавшись вклиниться с очередным монологом, взял и пустил себе пулю в рот, Эйч Пи вовсе чуть не разорвало от смеха. Он ржал, пока связки не отказали.       Джон был жив. Какое-то время. У него больше не было нижней челюсти и языка, так что пиздеть он не мог, и Эйч Пи мысленно вознес хвалу Господу за это. Если ему чего-то ещё и хотелось в этой жизни, так это помереть в полной тишине. Повиснув на столбе, в коконе тупой боли и горячего пыльного ветра. Посреди гребаной каменной пустыни.       Как на чужой планете. Делл её придумал для них. Представь, говорил он: крошечная планета-остров, только для нас, размером с астероид. Эйч Пи не собирался ему напоминать о том, что у астероида силенок не хватит атмосферу удержать. Он готов был слушать об этом сказочном кукольном быте миллионы лет. И сейчас воскрешал его в памяти, закрыв обожженные веки. Солнце вставало и садилось, преющая кожа волдырями пошла, как кипящая вода — пузырями, от жажды галлюцинации обострились. Много ли им надо.       Много ли им надо. Очаг пышет рыжим жаром, покачивается котелок, лоснящийся копотью.       — А в котелке чего?       — Ну... Не знаю. Мне всегда очаги с котелками казались уютными, да и всё. Пусть он пустой висит.       — Непрактично. Пусть там кипит вода для кофе.       — Как много кофе! Можно будет работать всю ночь в нашей мастерской.       Общая мастерская, но разделена на две половины. Эйч Пи раскладывает инструменты по цвету и размеру, а Делл любит беспорядок, который знает наизусть.       — А нахрена нам мастерская на этой планете?       — Ты что, а как без неё вообще жить? И потом, мы можем смастерить космический корабль!       — Только на Землю не полетим, нахуй её.       — Нахуй, — соглашается Делл, повторяя за ним ругательство застенчивым полушепотом. — А теперь ты что-нибудь придумай. Что ты хочешь поместить на нашу планету?       Книги, много книг с заковыристыми историями, чтобы ты читал мне вслух тысячу лет, а я мог слушать твой голос, хочет сказать Эйч Пи. Но вслух бубнит:       — Холодильник.       Вдали от своего неподвижного тела, сгорающего дотла на солнце, он чувствует щекой грубую ткань чужого комбинезона и холод металлических наколенников, пальцы ласково перебирают его спутанные волосы. Льется теплое молоко тихого голоса, рассказывая про каждую мелочь, наполняя жизнью и любимыми вещами прежде пустое пространство бездушного космического объекта. Он заглушает скрежет неумолимой земной оси, крики дерущихся стервятников, смрад разложения, мерзко щекочущую влагу гноя из лопнувших волдырей, обжигающие тиски проволоки. Заглушает боль, которой с ног до головы наполнено его усыхающее тело, его душа, пока еще связанная с ним натянутой леской. У них было так мало времени, но они все наверстают. Будут дожди, будут подснежники, чистые и белые, как его улыбка. Будут облетать лепестки с яблонь, и Харвест будет усеян ими, а не мертвенным облачением впавших в спячку кленов. Разноцветные космические искры обвивают их руки, гравитация больше не властна над ними.       А потом он упал. Обратно в преисподнюю.       Солнце заслоняют чужие лица, раздваиваются в воспаленных глазах. Бадди что-то мелет про радиацию, счетчик за окном мастерской и следы. Щелкает тумблер медигана. Полупрозрачный красный луч щекочет то, что осталось от кожи. И ничего более не происходит.       Штефан срывающимся голосом выдыхает:       — Я говорил... Говорил... Всё не работает. Больше не работает всё...       Энзо бережно приподнимает его голову. Пиро льет в рот прохладную жидкость из бутылочки с красным крестом. Горло сжимается в колючую нить, отторгая ее. Отторгает и воду.       Не истерите так, не стоит оно того, хочет сказать Эйч Пи, но язык как наждак — скребет пересохшее небо. Не слушается.       Над ним склонился Джейн. Его обычную солнечную улыбку смертоносного лабрадора как топором снесло. Осталась хнычущая рана, мокрое от слез и соплей багровое лицо. Он не слушал увещеваний Штефана. Просто раскачивался и выл. Солдаты, они такие. Дети природы. Кто-то как стихийное бедствие. Джон Доу, например. Который взял и помочился на пасмурное небо в мёртвых глазах коллеги. А кто-то чует неминуемую беду всей шкурой, как Джейн. Он всегда шутил, что у него дыбом встаёт загривок, когда приближается пиздец.       Эйч Пи успел взглянуть на его затылок, пока в глазах и на месте мыслей не расплылась чернота. Так и есть, волоски торчат. Джейн пока не может сам это осознать, сформулировать. Но уже чувствует, что их командный папаша — не жилец.              

угасание Мюр___, 15 марта

      

преобразование файла ______.dat

      

контрольная точка удалена

      

откат восстановления системы

      

      в голове теле то что было телом такая боль я не знал что бывает такая боль я почти забыл что такое я думаю я я я чтоб не забыть       я я я я я       я уже не помню имени что такое имя имя имя мое имя имя       я что       что              

-наступление Эры Осознанности, тот же самый март и столетие после, Констракт-

             Эйч Пи свернул газету. Буквы плясали в глазах, хотя он раздавил всего одну баночку пива —все равно что стакан кефира.       Внешне он не поддался той истерике, что творилась сейчас на улицах Бигсити, на Западе Констракта. Истерили в основном такие же, как он — бывшее пушечное мясо мира под названием Фортресс. Умершие там с концами, переродившиеся здесь. Некоторые повидали не одну реинкарнацию в пределах Фортресса, и теперь на них наковальней обрушились мельчайшие воспоминания о каждой прожитой жизни, о каждой смерти-навсегда, о друзьях и врагах, а то и об утерянной любви. Коренные жители Констракта, так называемые "чистокровные", восприняли весть о своей сути относительно спокойно. Эйч Пи тоже волновался недолго. Хоть и вспомнил все, что было с ним.       Режим Царь горы: миссия окончена, победоносно вопящий Бадди на плечах Джейна сгибается пополам, чтоб дать ему пять. Штефан жарит хворост, общаясь с Вадимом на ломаном русском — в глазах здоровяка плещется смех, но губы неподвижны. Пиро нетерпеливо манит Эйч Пи, Рори и Фицроя в свою крепость — построил из стола, скатертей и подушек: чаепитие с персонажами "Скуби-ду" не ждет. В разгар чаепития вламывается Энзо, выпуская изо рта клочья сигаретного дыма: я, могучий дракон, призываю всех imbeciles на maudit совещание по завтрашней миссии. В полночь на Харвесте Делл обнимает с разбега и повисает на шее, оба валятся на покрывало, чудом не раздавив кексы и не опрокинув термос с кофе, хохочут как идиоты. Неподвижные белесые глаза Джона обещают кошмар наяву. Кожу раздирает ржавая проволока, волдыри на потрескавшихся губах, на пересохшем языке. Смерть.       Режим Захват флага: он открывает глаза и обнаруживает себя на незнакомой базе BLU, на незнакомом режиме. Его коллеги — не друзья ему. Его лидер возненавидел его с первого взгляда. Единственная отдушина — забитый, одинокий Мюррей. Так уж Эйч Пи устроен: видит слабака — теперь слабак под его крылом, под его ответственностью. Тянутся серые, одинаковые дни, полные боли, молчания, ненависти и страха — для всех, кроме Джона: уж он-то расцветает в такой атмосфере. Пока не происходит странное: появляется таинственный Красный Солдат, другой Джейн Доу из параллельного измерения. Он готов отдать жизнь, честь и здоровье за спасение своего Инженера, Делла Конагера. И при этом в душе Эйч Пи шевелится какая-то смутная тоска. Да что там. Он выть хочет. Но не помнит, по какой причине. С Джоном после этого тоже становится совсем уж неладно, вот только он не воет и не тоскует, а начинает геноцид собственной команды. Эйч Пи и ______ пытаются выжить, прячась в закоулках, питаясь крысами. И бесславный финал всего этого дерьма: кто-то, вспомнить бы кто, вытянул руки и кричит без слов, подлый удар меча — со спины — располовинивает Эйч Пи от макушки до паха. Смерть.       Снова режим Царь горы, возврат во времени после восстановления системы: он открывает глаза и обнаруживает себя в пустыне. На этот раз никто не приходит за ним. Смерть в одиночестве.       Констракт: он открывает глаза и обнаруживает себя на темных улицах незнакомого мегаполиса. Его хватает за шиворот незнакомец трехметрового роста, одетый во все черное. Он оказывается за решеткой. Вокруг — десятки клеток, где бушуют, плачут, дерутся сотни ему подобных. Его двойники, двойники его друзей и врагов. Их периодически стравливают на какой-то Арене. На потеху телезрителям. Но Эйч Пи сумел сбежать до того, как в мясорубку швырнули его.       Теперь он чинит электричество и водопровод на общественных объектах, снимает крошечную пыльную квартирку в Бигсити. И отвечает только перед собой и только за себя.       До сегодняшнего дня не помня о дружбе, любви, боли, которые успел познать.       "Все мы — нестареющие компьютерные персонажи внутри симуляции, рожденной коллективной фантазией душ и кодом. Делов-то. Что это меняет? Солнце светит, кишки урчат, трава зеленая. Привыкнем".       Мимо пронесся какой-то Синий Скаут, визжа с выпученными глазами:       — Матрица! Еб твою налево, мы все в матрице!       — Что я такое? Что я такое? — горестно вопрошал у небес Красный Пулеметчик, упав на колени прямо посреди шоссе. — Я из Новосибирска! Из Академгородка! Его не существует? Не существует гречки в школьной столовой?!       Эйч Пи хмыкнул. В любой другой вселенной он бы от души посочувствовал горю здоровяка. Но теперь у него была своя ноша. Говорят, муравьи таскают штуки в несколько раз тяжелее своего веса. Значит, справится и он, ведь Делл не мог ошибаться на его счет. Но видит бог, это будет ой как непросто. Планетарной тяжестью на душе: сам Делл, ребята из команды режима Царь горы, и что-то смутное...       Не так давно этот мир назывался "Гаррис Мод", но его переименовали в честь карты-столицы. Потому что за века никто в глаза этого самого Гарри не видел, а основать церковь бога с таким имечком как-то несолидно. Эйч Пи нравилось это название — Констракт. Очень по-инженерски. Как еще назвать запутанную систему локаций-карт, парящую в пустоте: некоторые даже незакончены, некоторые только предстоит освоить. Люди соединяют их, строят дома, строят себе новую жизнь.       И Эйч Пи жил, потому что ничего другого не оставалось. Жить — такое же ремесло, как постройка турелей, раздатчиков, телепортов. Руки помнят, руки делают. Тело помнит, как дышать, ходить, есть, работать — тело делает. Даже когда в голове сплошная стена ливня.       С годами он спился, опустился — как сам считал. Опустился до того, что разрыдался в трубку с незнакомцем на связи. Незнакомцем, перед которым уже успел разок опозориться в интимном плане. Именно он узнал и сообщил Эйч Пи, что его Делла, Делла с пасмурными глазами и шрамиком на подбородке давно нет на свете. Сгинул на той самой Арене за пять минут. Ты можешь попасть в Констракт после смерти в Фортрессе или Мезе. Но куда ты попадаешь после смерти в Констракте — никто не знает и вряд ли узнает. Оставалось рассказывать себе сказки в пьяном бреду, чтоб притормозить руки, тянущиеся за пистолетом. Сказки о том, что Делл существует — вон той мигающей звездочкой на небе, потертостью текстуры на краю карты, летним дождем, объятиями весеннего ветра. Что даже будучи явлением природы, он может чувствовать боль, и ему будет очень, очень больно, если Эйч Пи убьет себя.       Эйч Пи больше не старался изображать дружелюбие. Но люди и нелюди все равно тянулись к нему, делились сплетнями, куревом, едой, ночлегом. У него была куча приятелей и просто знакомых. На словах он мог послать нахер и Деву Марию. На деле он оставался собой, "командным папашей" без команды, самоотверженным и надёжным. Так о нем говорили за глаза. Ещё, конечно, говорили, что он козёл редкостный. И в это ему верилось с гораздо большей охотой.       В этом странном месте есть сотни других Эйч Пи. Сотни Фицроев, Вадимов, Рори. Есть и другие Деллы, тысячи их. Но никто его не помнит. Много лет спустя встретится тот Делл, кто станет ему как брат родной навеки. Тот единственный незнакомец, кто его слезы услышал и увидел. Ершистый, зеленоглазый ковбой-барахольщик родом с режима Учебки, прячет горькое ядро меланхолии за шипастой кожурой. С ним легко. Ударь его — он ударит в ответ. Ты упадешь — он поднимет. Ты заржешь, запоешь, выругаешься — он подхватит. Делл не одинок, он счастлив в той большой сопливой любви, которая с ним приключилась, но Эйч Пи никогда не завидовал ему. Разве Делл виноват в том, что бывают сказки с хорошим концом, а бывают с плохим?       Пусть отныне в его памяти и памяти новых друзей сохранится лишь то, что посчитает подходящим сам Эйч Пи.              

-эпилог, Шоссе 17-

      

      Наверно, неприлично смотреть, как другой человек спит. Но приличия и неприличия — это до смешного земные понятия. Остались там, в далёком прошлом, где Земля принадлежала людям по умолчанию. Пока не превратилась в чужую ферму, где коренные жители чувствуют себя клейменым скотом.       Во сне разглаживались хмурые, озадаченные морщинки между бровей Аликс. И она казалась совсем юной, безмятежной. Ей бы с пробуждения не за пистолет хвататься, а за чашку кофе и книгу.       Не в этом мире, не в этой жизни.       От неудобного сна на краю узкой, кишащей клопами кровати болела спина, но Гордон терпел. Не менял позы, не вставал. Чтобы не разбудить ненароком, чтобы подарить Аликс еще хотя бы пять минут безмятежности.       Они переночевали в одном из заброшенных домов вдоль Шоссе-17. Аликс сказала, что они заброшенные, по крайней мере. Но не верилось, что в этих помещениях мог кто-то жить, что их когда-то наполняли человеческие голоса, а не искаженное бормотание бойцов ГО. Земного тут — пожиравшая стены черная плесень да клопы. Да безымянные могилы у обрыва. Они молчали, как молчит все человечество. Зато Альянс кричит о себе рокотом лопастей штурмовиков, мерным грохотом отпугивателя муравьиных львов, глухим сопением невидимого ядовитого зомби. Из-за жестокой шутки акустики это сопение как будто раздавалось под потолком. Может, еще и поэтому Гордону не спалось.       А может, и нет. Многое на уме у него было в эту ночь. Смерти. Сотни и тысячи смертей.       Он упал с крыши.       Он утонул.       Он споткнулся об ногу мертвого страйдера и разбил голову. Совсем недалеко от Цитадели.       Его расстреливали.       Муравьиные львы раздирали его на части.       И над сонмом этих случайных, глупых смертей валькирией кружило огромное сожаление. Он всякий раз сожалел: не справился. Не успел. Не смог сделать хорошего, полезного.       Аликс хихикнула, не открывая глаз.       — Нахер иди со своими арбузами, — пробормотала она. Но не проснулась. А Гордону все покоя видения смертей не давали. Особенно последняя. О ней даже подумать было жутко: даже не пустота, даже не чернота, даже не вакуум — ничего. Просто ничего. Как будто его вычеркнули из реальности. Это даже осознать было сложно.       — Да поставь ты его внизу, Мише надо, Тавишу надо и мне надо...       Страх расползался по телу Гордона, цепляясь ледяными щупальцами за стенки желудка.        — У тебя под ногами была эта сотка, тебе шагнуть, а мне и Джею с другого конца базы тащиться...       Гордон легонько потормошил ее плечо. Аликс пару минут лежала молча, растирая лицо запястьем. Сонно улыбнулась ему.       — Привет, — прошептала она, скованно потянувшись. Гордон ответил легкой улыбкой, но глядел задумчиво, словно мучительно пытаясь что-то вспомнить.       — Ты разговаривала во сне.       — Правда?       — Разговаривала и... смеялась. — Гордон вдруг сердито вздохнул, и после этого надолго воцарилась тишина. Далеко внизу ветер разрезал поверхность моря на мелкие серые волны, бесконечно дразня их и натравливая на побережье. И ядовитый зомби никуда не делся — так и бродил над обрывом, дыша громко и затрудненно, словно астматик. Зрачки Аликс возбужденно дрожали, когда она взяла в свои ладони усталое, осунувшееся лицо Гордона. Но улыбка поблекла от беспокойства.       — Что же я такого сказала?       — ...Черт. Просто сейчас скажи мне честно. — Гордон накрыл ее руки своими. — Успокой меня, потому что я уверен, что спятил. Лежу я, лежу, слушаю сопение этого ублюдка — и вдруг дежа вю. Да не простое, а в десятикратном, мать его, размере. Я уже проходил через Рейвенхольм. Кучу раз. И тебя со мной тогда не было. Мы уже взрывали Цитадель — кучу раз! Вот почему мне кажется, будто я жизнь с тобой прожил... Ты не удивлена. Ты что-то знаешь.       — Я все об этом знаю, — призналась Аликс, вновь укладываясь на подушку. — Правда, сама до конца не понимаю, но попробую объяснить... — Она засмеялась, прикрыв глаза ладонью. — Извини. Я определенно должна плакать, вспомнив, что жизни за пределами нашей миссии на самом деле нет, и мы не люди... Я просто вспомнила своих друзей из другого мира. Это... это как если человек носит волшебный амулет, не дающий стареть, проживет век, другой, пятый, потом теряет амулет, и все эти пять веков сваливаются на него в секунду... Глупо звучит, да, но только сейчас я узнала, насколько на самом деле я по ним скучаю. Да все тогда и получилось глупо... Я шла в очередной раз спасать твою задницу от гражданской обороны, Гордон. Но тебя на этот раз вырезали из мира, поэтому я не знала, куда я вообще нахрен иду. Я упала сквозь лестницу и попала в кухонную тумбочку на домашней базе наемников, каждый день выбивающих дерьмо из роботов, работающих не на бензине, не на батареях, а на пачках с деньгами. Я подружилась с девятью мужиками. Правда, насчет одного из них я не вполне уверена.       — Что подружилась?       — Что мужик. — Аликс вдруг нахмурилась, приподнявшись на локтях. — Ты слышишь?       Раскатистое хлопанье крыльями.       — Опять вороны, наверно.       — Нет. Голуби.       — Пусть голуби. А что такого?       Не ответив, Аликс откинула простыню и села, вслепую пытаясь попасть ногами в кроссовки. Ее взгляд не отрывался от окна, хотя в него с такого ракурса можно было увидеть лишь пасмурный холст неба.       И дверь распахнулась, и дыхание Аликс замирает, словно она нырнула с обрыва в ледяную реку. Стайка сизых голубей ищет, ищет и никак не найдет хотя бы одно крошечное живое зернышко или букашку в мертвой траве, напоенной парами бензина и радиоактивных отходов. Но одна голубка посреди беспокойно курлычущей сизости, белоснежная, с кокетливым рыжим хохолком, просто стояла и смотрела на Аликс — она нашла то, что искала.       Как?       Не чувствуя, как в босые подошвы врезается щебень, не видя ничего вокруг, не осознавая движения, не слыша, как испуганная стая взвилась в воздух, Аликс понимала одно: её похолодевшие ладони просто раскрылись и сомкнулись на тельце птицы. Прижав ее к груди, девушка медленно обернулась, встретившись взглядом с недоумевающим Гордоном.       — Панакея, — то ли спросила, то ли пояснила она с нервным смешком.       Панакея влюбленно курлыкнула, разомлев в знакомых объятиях. И свесила крыло, уронив на землю крошечную капсулу.       Письмо.              "ПРЕВЕТ ПОМНИШ КТО, ТЫ?? ПОДСКАЗСКА: ТЫ КЛАС РЕДОВОЙ СРИДИ МОИХ ПРОЧЕХ РЕДОВЫХ              Чувиха если тебя торкнуло также как нас..... Ты точно помнишь!!! И не будешь задавать тупые вопросы!!!              ЭТО ХОРОШО И НЕ ХОРОШО. ПОТОМУ ЧТО ЯВНО ИМЕЕТСЯ ЗНАК ЧЕГО-ТО СЛУЧИВШЕГОСЯ.              Господи, я так рад буду тебя увидеть, тыковка! Надеюсь, у тебя все хорошо. В твоем мире не было отката событий? У нас произошел только откат воспоминаний, все прочее в целости и сохранности. Голова кругом. Это не первая наша жизнь. Не первый цикл, запущенный этим козлом. Он каждый раз раскаивался, но забывал обо всем после восстановления. А теперь как будто все восстановления откатились наза              В ОБЩЕМ ПОДРУГА ПОПРОБУЙ ВЫКРОИТЬ ВРЕМЯ МЕЖДУ СВЕРЖЕНИЯМИ ИНОПЛАНЕТНЫХ ТИРАНОВ И НАВЕСТИТЬ СТАРУЮ ДОБРУЮ ТУМБОЧКУ ТОГДА И ПОГОВОРИТЕ С ПАРНЕМ ПОСЛЕ КОТОРОГО ПИШУ Я              Ma cherie! Не думай, что мы принуждаем тебя. Хотя на самом деле мы действительно настаиваем на твоём визите.              мы всеее варились в этом дерьме как-никак. великолепная десятка освободителей сурса, э? ххахах та я ерничаю. приходи для полноты, так сказать, картины.              Achtung: попробуйте разузнать, чем занят человек в синем костюме. Вы понимаете, кого я имею в виду, Fraulein. Возможен рецидив его, ну вы знаете, неуемной мозговой активности.              Ты МоЖеШь ПоЖиТь в МОЕЙ КоМНаТе              Твои: Джейн, Джереми, Михаил, Делл, Локлан, Камиль, Тавиш, Вернер и Пиро".              Гордон подошел бесшумно. Прижался щекой к ее щеке, ощущая кожей изгиб печальной улыбки.       — Так что? — сказал он с деланным равнодушием. — Тебя ждут?       Аликс вздохнула. Аккуратно сложила письмо и спрятала в нагрудном кармане.       — К чему это все... Если я помню, если ты помнишь, если ребята помнят... То и Джи-мэн помнит. Я повидаю их. Когда-нибудь. А пока у нас есть все время этого мира для себя. Лети домой, дорогая, — шепнула она, мягко подбросив Панакею в воздух. Почти задремавшая голубка судорожно перекувыркнулась в воздухе, поймала ветер и еще долго можно было увидеть серебро тусклого солнца, сияющее на ее перьях, пока она не растворилась в небе. Аликс коснулась глаза костяшкой большого пальца, пряча непрошеную слезинку.       — Гордон, ты пойдешь со мной в Гаррис Мод? Найдем там новое жилье, новую работу. Новую жизнь.       — А Сопротивление?       Аликс засмеялась без улыбки.       — Ты еще не понял? Нам не за что сражаться. И об этом мы теперь никогда не забудем.