-2-

      Дневник Мюррея Манди, 20 января

             "Каждую свободную минуту провожу на Турбине.       Есть малоприятное открытие (но при этом оно мне на руку). Меня никто из команды не ищет. Однажды я провел там весь выходной. Двадцать четыре часа. Никто не спросил, где я был. Никто даже не поздоровался со мной, когда я вернулся.       Вчера я ничего не делал на миссии. Ни разу не выстрелил. Стоял и разглядывал Красных в прицел. Ничего мне за это не было.       А ведь так было всегда. Но пока я не вспомнил ХП и того жалостливого Демо, я не помнил или даже не знал, что бывает иначе. Теперь я знаю. И это знание делает мне так плохо, что порой нет сил на мое "расследование". Погоня за призраками, вот что это.       Но больше у меня ничего нет. Запишу свой новый сон. Мне кажется, он очень важный.       Есть точка отсчета, начиная с которой, я помню свою карьеру в BLU. Я помню другого Солдата! Мельком. Он любил танцевать, на плече у него сидел орел, а носил он какую-то дурацкую полосатую шляпу, не помню название. По ощущениям он пробыл с нами максимум пару дней. Потом пропал с концами. Умер-навсегда.       И вот оно. Пришла замена. Новая и основная точка отсчета. 15 марта. Начиная с этого момента, я помню Джона. И я помню два разных 15 марта в одном и том же году. У меня был электронный календарь с разными картинками на каждый день. На 15 марта картинка с какой-то дебильной мультяшкой, подставившей длиннющий язык под капель — я видел ее при пробуждении два раза.       1. Все было нормально, только Мак зафиксировал какой-то всплеск радиации в воздухе или типа того. Появился Джон. Показал нам... кто тут босс. Я правда не хочу вспоминать детали. Все равно они отношения к делу не имеют.       2. Появился Джон. Но Мак не фиксировал всплеск радиации. День был даже слишком нормален. Пугающе тихий. Я смотрел на солнце, и мне казалось, что оно давит на меня, что тени — не просто тени, а рой чего-то... живого. Злого. А внутри было... пусто, будто я что-то потерял или очнулся от долгого кошмарного сна, а реальность оказалась не особо лучше. Да. Тогда я все списал на то, что не выспался.       Далее я буду называть эти временные отрезки "Март-1" и "Март-2".       ХП и тот Демо появились в Марте-1. Март-2 идет сейчас. Мак никуда не девался и был тут, когда я...       как я появился здесь?       Откуда я родом на самом деле?       Какое странное ощущение. На несколько секунд пропали воспоминания об Аделаиде, нашей семейной ферме, ма и па, школе Святого Варфоломея. Я буквально не мог их нащупать. Мне казалось, что я взялся из ниоткуда.       Как все эти замены. Откуда они... приезжают       я пока не буду об этом думать мне страшно"       

      

-другой январь, другой режим-

      

      Кажется, он пришел слишком рано.       Эйч Пи посмотрел на часы: половина одиннадцатого ночи. Рано. Почему тихо? Надо еще раз посмотреть на часы. Десять тридцать одна. Он снова опустил руку и снова забыл, сколько времени. Его взгляд скользил сквозь циферблат. Мысли вообще тяжко в голове задерживались.       Так себе бой был сегодня. Красные их всухую уделали. Снова. Их новая стратегия, на первый взгляд безумная и бессмысленная, работала бесперебойно уже месяц. Отправить шесть человек на одного Эйч Пи и его постройки. Подрывник не дает выйти с Респауна никому. Кто выбрался — пытается помочь Эйч Пи. То, что было прежде надежным тыловым щитом, превратилось в еще одно препятствие на пути. А тем временем Красные Солдат и Скаут скучающе захватывают точку. Раз за разом. Раз за разом. Вопреки своему обещанию Джон не приближался к Эйч Пи с того дня.       Синие недоумевали. Раздражались. Все меньше говорили друг с другом — кипели каждый в своем углу. Первым прорвало сегодня Вадима. А это говорит о многом. Ведь у парня не чаша, а долбаное озеро терпения.       Днем Эйч Пи молчал, как и остальные. Делал что мог. Одна рука держит дробовик, пытаясь вывести из строя Пулеметчика. Другая из пистолета палит по газовому баллону Поджигателя. Резкий удар затылком — по носу Шпиону, занесшему над его спиной нож. Пинок по раздатчику, чтоб шустрее электронными мозгами ворочал. Вроде расчистил пространство, но на всякий случай достал Поводырь. Обернулся: луч прицела уткнулся в лоб под красной вязаной шапочкой с помпоном. Делл в арке туннеля. Сжимает в руках тулбокс, смотрит на него. И впервые за все это время Эйч Пи ощутил усталость. Безнадежную, глухую, смертельную. Просто стоял и смотрел на Делла в ответ, бессильно опустив руки, тяжело дыша, сплевывая кровавую слюну. При дневном свете всё как будто выставлялось на позор, на осмеяние — их глупые игры, их секреты, их пикники, их смех, их поцелуи.       Нет, он не жалел ни об одном своем решении. И не выбросит на помойку комочек теплого света, которому позволил поселиться в своем грубом, практичном сердце. Просто устал сегодня. Вчера. Позавчера. Пиздец как устал. Собственную боль можно и веками выносить. Но причинять боль тому, кто этот комочек света подарил, с каждым днем становилось все невыносимее.       — Уйди, — сказал Эйч Пи. — Просто уйди. Я тебя не видел.       — Но...       — Уйди или убей.       В глазах, так похожих и так непохожих на его собственные, он увидел отражение своей ежедневной усталости. Делл отвернулся:       — Кого убивать? Я тоже никого не видел.       Похромал прочь из виду. И тут на плечо Эйч Пи словно кусок рельсы обрушился — Вадим до треска в костях сжал его плечо, рывком развернул к себе:       — Я видел. — Встряхнул — коротко, зло. — У тебя есть ночь для этого. Днем работаешь или будешь уволен. Может быть, будешь убит совсем. Ты думаешь, это шутки?       Рядом из клубов красноватого дыма выступил Энзо. Он тоже был в бешенстве.       — Джейн мне говорил, что у тебя с Красными есть договоренность. Это она? Отдать им все наши победы?       Эйч Пи зажмурился — крепко, на долю секунды. Это помогло немного прийти в себя.       — Не с Красными. С их Солдатом.       — Putain! — всплеснул руками Энзо. Окурок выпал из его зубов. — Можно подумать, это все меняет. Да у Красных один мозг на всех! Его мозг! Послушай, paysan. Мы желаем тебе только добра. Мы же все понимаем — тебе тяжело это делать. Делл тебе нравится, а ты его должен убивать, это неприятно. Но Вадим прав! Наши показатели ползут вниз. Общие, всей команды, ты думал об этом?       — Да, — сказал Эйч Пи. — Больше не повторится. Я... буду убивать его. Как остальных.       Вадим, словно только что вспомнив о клещах своих пальцев на его плече, разжал руку.       — Прости. Был переполнен.       — Как и все мы, mon ami. — Энзо похлопал Эйч Пи по другому плечу — предусмотрительно. — Взбодрись. На выходном мы соберемся и все вместе решим, как быть с их новой схемой.       Эйч Пи согласно кивнул. Улыбнулся мельком. Ушли. И вроде все по-человечески. Друзья остаются друзьями, понимают его. А червь усталости душу точит.       Вот и ночью он лежит на покрывале, занесенном снегом, протапливает пальцем маленькие канавки в белом покрове. И думает, думает, думает. Кажется, он почти знает, что предложить на воскресном собрании. Его решение должно убить трех зайцев. Прервать марафон побед Красных. Держаться от Делла подальше днем.       И напомнить Джону простую вещь, понятную и сопляку: сказал "а", говори "б".       Делл тоже пришел рано, в одиннадцать. Упал рядом на снег, притянул к себе Эйч Пи — неподвижного, словно неживого. И принялся за дело: огоньки в стылой темной канаве его души зажигать. Растер онемевшую от мороза левую руку, укрыл в мягкой хватке своих варежек, согрел горячим дыханием. Дурашливо нажал на выступающий крылечком кончик носа, с таким обожанием во взгляде, будто перед ним принц Уэльский, а не косматая брехливая псина. Снял варежку, чтобы кончиками пальцев — с виду неуклюжих, грубых, но удивительно деликатных — разгладить озабоченные морщины на лбу. И ведь разгладились. И кровь охотнее по венам побежала. И хватило сил подарить ему несколько смущенных, топорных огоньков в ответ. А ведь это они еще до кофе с печеньем не добрались.       Слова обоим сегодня были не нужны. Жаль, Делл этого не понял.       Эйч Пи прихватил с собой из Строукриспа одеяло, чтобы подольше побыть сегодня на Харвесте без риска разойтись с отмороженными конечностями. И кокон одеяла на двоих приглушал холод, приглушал посторонние звуки, погружая обоих в океан общего тепла. Почему-то это было так интимно. Интимнее любого секса. И именно этот момент полусонный Делл выбрал, чтобы заправить ему за ухо вялую прядь и шепнуть:       — Я тебя люблю. Так люблю, то уже ничего не страшно. И плевать, что будет дальше.       Такие хорошие, теплые слова, казалось бы. Но в душу Эйч Пи они ввинтились раскаленным прутом металла, причиняя невыразимую боль. Он как раз позволил себе помечтать немного: было бы неплохо уснуть здесь вдвоем. Температура как раз подходящая для того, чтобы уснуть. Навсегда.       Ну и кто из них после этого трус? Тот, кто всего лишь не умеет бойко ворочать словами? Или тот, кто на словах крут, а на деле допустил преступную, гадкую, жалкую мыслишку о том, чтобы решить все свои проблемы смертью?       Эйч Пи ничего не сказал. Просто обнял Делла крепче, еще крепче, чтобы впитать его жизнь, его свет, его любовь, чтобы они заструились по стылым сосудам и дали ему больше сил для задуманного.       

      

Дневник Мюррея Манди, 21 января

      

      "Я не знаю, что мне привиделось вчера. Наверно, виноват недосып. В моих детских воспоминаниях есть подобное. Я придумал себе воображаемого друга. По ночам взахлеб читал книги, но теперь это было не просто чтением. В каждом приключении отныне главными героями становились я и мой друг, практически брат. Каждую ночь новая жизнь. Мы бежали из психбольницы. Мы мечтали купить ферму и завести кроликов. Наш общий па купил для нас удивительную бабушку-робота. Мы стояли у поля, алого из-за пролитой в вековых сражениях крови. Все это было таким настоящим. А будни при свете дня, с недосыпу, казались фальшивыми.       (это может оказаться всего лишь еще одним слоем лжи и иллюзий, но не хочу сейчас думать об этом)       Я помню, как в Марте-1 погиб Мак — упал в дробилку. По крайней мере, так сказал Джон. И добавил, что в Респе случился сбой и нам надо ожидать замену. Какое совпадение — накануне Мак наконец нашел в себе мужество возразить Джону, повысить на него голос. Я всегда считал его трусом. На деле я еще трусливее. Ведь я не готов умереть в попытке постоять за себя, свое достоинство.       Да, мне одиноко, но пусть уж лучше меня не замечают. А я буду почтительно молчать и делать что говорят.       Джон невзлюбил ХП с первого взгляда. Взаимно: тот даже молчал как-то непочтительно. Было воскресенье. ХП потыкался туда-сюда, нашел меня. Разговорились. Он не мог дождаться своего первого боя, ему просто необходимо было увидеть Красных, особенно их Инжа. Почему — он сам не знал. Назавтра бой случился. Мы победили. Во многом благодаря ХП, он просто зверь и делал такие штуки, до которых Мак не додумывался. Но сам ХП был разочарован, увидев Инженера Красных, этого жирдяя Крэя. Крэй так-то парень неплохой, просто его мало что колышет кроме выпивки и трансляции матчей по боксу.       А ты кого ожидал увидеть, спрашиваю.       Понятия не имею, говорит ХП. Но выглядел он таким растерянным, будто собственную башку на плечах найти не может. Так он и позволил мне болтаться возле него, потому что с ним никто больше не разговаривал. А что я? Если меня о чем спросят — отвечаю. Сам не спрашиваю. После того боя, кстати, Джон хотел поместить его в подвал, будь он проклят. За то, что ХП якобы "выслуживался" перед ним своими навыками. На это ХП сломал ему руку и многоэтажно прошелся по его матушке. Но в дробилку, как ни странно, не попал. Хоть в подвал его и засунули, избив до полусмерти вчетвером. У меня две теории на этот счет:       1. Как ни крути, команде полезен хороший Инж.       2. Джон заметил, что ХП и я начали сближаться. Не захотел обламывать себе намечающееся развлечение. И в это мне верится больше. Он обожает именно такие рычаги давления на людей.       Так он заставил нашего Шпиона не произносить вслух ни слова и игнорировать Пиро. Наш Пиро — на самом деле женщина, но об этом ей велено забыть (нам тоже, лучше я потом закрашу этот абзац черным маркером) и игнорировать Шпиона. А иначе один из них сильно пострадает. Они сначала сопротивлялись. Тогда он просто изнасиловал Пиро на его глазах. А ее в следующий раз заставил смотреть на то, как уродует ножом лицо Шпиона. Он теперь не снимает "Безжалостного демона" — его держали в подвале достаточно долго для того, чтобы шрамы прижились и их нельзя было исправить ни медиганом, ни даже Респом.       Так произошло и в Марте-1, и в Марте-2. Без изменений. А хуже всего: и в Марте-1, и в Марте-2 находились те, кто с радостью удерживали Пиро и Шпиона, пока Джон развлекался.       Лучше эту страницу я вообще вырву и съем. Я постоянно перепрятываю дневник, но ведь Джон всегда на шаг впереди каждого из нас. У него есть один секрет.       А теперь секрет как будто есть и у меня. ХП нет со мной, но по ночам я снова чувствую, что это такое — дружба, человеческое отношение. И дышать стало как-то легче, так что пошел нахуй,              Джон — отличный лидер, ведёт нас к победе. Вчера снова раздолбали этих крыс Красных. Показали им, кто тут мужик! Слащавые педики, вонючие фруктовые лавочники, пусть теперь залягут в своей базе, как дерьмо утконоса под кустиком. То ли еще будет!       Благодаря нашему крутому лидеру мы все успеваем, в том числе и я успеваю писать наработки для ФАНТАСТИЧЕСКОГО романа про КВАНТОВОЕ раздвоение реальности или типа того, а дневниковый формат для реалистичности, говорят же, что все нормальные писатели вдохновляются своей жизнью, ну не полностью, а так, меня вот вдохновила рабочая обстановка, и ничего более       ничего более".              

-другой январь, другой режим-

      

      Его не было.       Обычно, едва начинается обратный отсчёт, он нагребает металла, ставит вход телепорта, успевает пробежаться по общему маршруту до точки, анализирует — где отстроиться сегодня. Сделает вид, что не замечает Красных, но Делл успевает приметить его скупую улыбку, это экономное сокращение губных мышц на долю секунды. И знает: это ему. Остаётся притвориться, что поймал эту мимолетную улыбку и спрятал под варежкой, чтоб она грела весь день.       Тепло не затихает даже тогда, когда он принимает смерть от его руки. Поначалу, убивая его, Эйч Пи смотрел холодно, равнодушно — как на кучу чертежей, которую надо рассортировать. Но в последние месяцы его лицо так искажается от боли, словно он сам себе в ногу стреляет.       Сегодня ни холода, ни тепла. Эйч Пи не пришёл на бой. Не слышно бодрого писка его турелей и мерного гудения раздатчика. А Синие сражались агрессивно, но выглядели потерянными, особенно их Солдат, Джейн. Эйч Пи рассказывал, что у того такая причуда есть: он предвидит плохое. Однажды дождливой ночью он перебудил всю базу, потому что ему показалось, что с Респом что-то не так. И верно: подвал с аппаратурой затопило неведомым образом, еще немного — и вся система бы полетела.       "Так вот что он чувствовал в ту ночь, когда я не пришёл".       Но свидание свиданием, а работа — работой. Эйч Пи выходил на бой в любом состоянии. С температурой, с мигренью, с отравлением. А вдруг на этот раз его градусник взорвался, череп лопнул от боли или его стошнило собственным желудком? Можно было бы на минутку мерзко утешиться этой мыслью, если бы не отсутствовал и Джон.       Поль говорит, что с утра его не видел — скорее всего, разминулся с командой по пути на Виадук. Без него все коллеги ожили. В течение первого раунда Красные всё ещё действовали скомканно, неуверенно, как марионетки, у которых вдруг ниточки перерезали. Можно ли им двигаться вот так, говорить вот это, можно ли им дышать? А потом забылись в бою, развеселились. Сид, Скаут, поблагодарил Делла за телепорт! Сквозь зубы, да, но подобных слов вообще из его рта никогда не вылетало. А Пиро с упоением защищал постройки от посягательств Красного Шпиона — обычно он вообще делал вид, что Делла не существует. Если б не пропажа его хмурого солнца, это был бы такой чудесный, нереальный день. Как бывало только во снах, где вся команда — друзья. Ну пусть не друзья, но уважают и поддерживают друг друга во время работы. Как и полагается.       После ужина секундная стрелка двигалась так медленно, толкая часовую к двенадцати, что на секунду у Делла возникло безумное желание перевести часы вперёд и сразу отправиться на Харвест. Но мысль о том, чтобы ещё вечность сидеть в звенящей вьюгой вечности до истинной полуночи, его отрезвила.       Джон возник из ниоткуда, ужинал вместе со всеми, как ни в чем не бывало. Разумеется, никто не осмелился даже мысленно у него спросить, где он пропадал. Магия этого дня умерла вместе со скрипом кресла во главе стола. Сид снова стал собой — шакаленком Табаки. Снова из кожи лез, чтобы перед Джоном выслужиться. Как бы невзначай толкнул свою кружку с пивом, залив спагетти Делла. Уже не невзначай испытал на нем свою новую рогатку с железными скобами. Потом Пиро поджег ему куртку. Потом Снайпер подложил ему на стул свою тарелку с остатками подливки. Шутка Джону понравилась. Все ржали и галдели как перевозбужденные макаки: смотрите, он обосрался! Обосрался!       И такое уже с месяц. Делл видел, как Эйч Пи говорил с Джоном, и после этого самого разговора Джон перестал его замечать. Но полностью развязал руки остальной команде, поощряя инфантильную травлю ленивыми снисходительными смешками. Вряд ли Эйч Пи хотел именно такого для Делла. Но чего он хотел на самом деле — загадка.       Делл никак не реагировал на их вопли и оскорбления, хотя внутри все сжималось от обиды и несправедливости. Надо быть как Эйч Пи. У того ведь тоже бывают моменты, когда он считает, что опозорился перед командой. Неважно, своей или чужой. И тогда он просто делает так: вдохнуть, выдохнуть и молча продолжать свое дело. И ни в коем случае не отдавать свой позор собственным мозгам на съедение.       Вот Делл и вдохнул. И выдохнул. Сменил комбинезон. Подготовил тулбокс на завтрашний бой и на скорую руку напек печенья — подсоленного, с кусочками шоколада. Он был готов. И к завтрашней рабочей смене, и к возможному разочарованию — сегодня.       Но Эйч Пи пришел. Даже раньше него. Сидел на крыше амбара, болтал ногами, крутил на пальце Поводырь. Махнул рукой: давай сюда. Вел себя как обычно. Только очков не снимал, несмотря на темнотищу.       — Где ты был?       — У меня две работы теперь. В Манн Ко на полставки.       В Манн Ко. На полставки.       Делл во многих вопросах был наивен, сам знал. Но он не был идиотом.       — И у Джона?       — Что у Джона? Эта мразь тебе что-то сделала опять?       — Его тоже не было. Не знаешь, почему?       Эйч Пи издал короткий злой смешок.       — Обязательно спрошу его об этом в субботу, когда буду в очередной раз ему делать педикюр после нашего еженедельного похода в кино. Откуда мне знать, Делл? Это ваш Солдат.       Его типичный сварливый тон не изменился ни на йоту, но какое-то шестое чувство сигналило Деллу: он нервничает. Не просто врет.       — Сними очки, пожалуйста.       — Нахрена?       — Я хочу твои глаза увидеть.       — Перетопчешься. — Голос Эйч Пи стал откровенно свирепым. — Послушай. Можно, мы просто посидим-помолчим? Я устал как собака. Не хочу тебе грубить. Просто устал. И надеюсь на понимание. Смотри, какие чудные звезды. И прочее дерьмо.       Над ними расстилался глухим занавесом безупречно черный бархат новолуния.       — Да, — покорно сказал Делл. — Чудные.              

Дневник Мюррея Манди, 28 февраля

      

      "Я планировал записывать сны каждый день. Ну или хотя бы писать о том, как прошел день. Мои воспоминания о художественном кружке при школе говорят мне, что не бывает просто серого цвета. Есть сизый, стальной, пепельный. Может примешиваться синеватый, зеленоватый оттенок. Но один хрен они все серые! Эта логическая цепочка идеально описывает мои будни. Они одинаковые, но я могу что-то вычленить и записать.       И вот я не писал так долго, когда в кои-то веки увидел другой цвет. Красный.       Речь не о RED. Дело в том, что только сегодня мне наконец разрешили покинуть подвал. Началось все... странно. Я не отрицаю, что повел себя не совсем адекватно.       Итак, бой на Турбине. Мне пришлось телепортироваться раньше остальных, чтобы успеть замаскировать свой лагерь на балконе, где я ночую и отслеживаю сны. И ведь мне не приходило в голову отслеживать и возможные аномалии, материальные! Но теперь я не упущу ни одной.       Все шло как обычно. Красные захватили разведданные в первый раз. Но атмосфера стояла тяжелая. У меня вообще с пробуждения голова свинцовая была. Я видел, как Крэя вывернуло посреди холла, и Медик Красных отчитывал его за пьянство, потом и Подрывник их подключился. Чтоб отвести внимание от трех луж собственной блевотины. А до этого я видел, как наш Пиро всхлипывал и шмыгал носом в углу машинного зала. Потом похлопал себя по щекам и принялся сражаться как зверь. Он не знал, что я стал свидетелем его минутной слабости. Шпиона вчера немного током подолбили за неудавшиеся удары в спину на Туфорте. Может, в этом дело.       Как я и говорил, обычный рабочий день. И вдруг... вот пусть меня молния ударит, если я вру! Вдруг из вентиляции повалили роботы. Синие железные роботы в человеческий рост. И они были не просто человекоподобные, они выглядели КАК МЫ!       Ей-богу. Например, там были роботы, похожие на меня и Флиндерса из Красных. У них были шляпы, остроносые ботинки и даже баки им зачем-то намалевали! У каждого робота были подобные детальки. Совершенно бесполезно и затратно, учитывая их количество и то, как легко они дохнут. Я не написал сразу об этом, так вот — они не просто выбежали из вентиляции, чтобы отплясывать джигу в машинном зале. Они целенаправленно напали на нас.       (Метили в основном в Красных. Теперь те подозревают, что это наших рук дело)       Поначалу мы, конечно, часто дохли. Думаю, виновато удивление. А когда наши Инженеры вскрыли уцелевшие тушки, те оказались набиты баксами. К этому моменту я понял, что устал удивляться. Это бессмысленно. Возможно... от созерцания своего бессмысленного робо-близнеца с бессмысленными стопками денег в брюхе на меня глыбой обрушилось осознание бессмысленности всей моей жизни. Я смотрел на лысую башку Артёма, посылал в нее пулю. Сегодня. Вчера. Позавчера. Сотни, тысячи раз. Я каждую выпуклость и впадину на его черепе изучил. У парня харизматичный профиль и просится на карандаш или кусок угля, никак не на пулю. Но тссс.       (не забыть вычеркнуть это предложение)       По итогу мы коллективно пожали плечами: может, это премия от Манн Ко в таких веселых упаковках. Деньги поделили. Вернее, Красные между собой поделили свою половину. Остальное загреб себе Джон. Никто не возражал. Я тем более. Останки роботов выбросили в дробилку. Вернулись к рутине. Облизываю прицелом выпуклости и впадины Артёма и жду окончания боя, чтобы как следует погулять по Турбине.       Наконец все закончилось. Я, как обычно, отделился от команды. Пошёл к своему лагерю. Собирался вздремнуть немного, а потом изучить вентиляцию, откуда к нам гости пришли. Мы уже её бегло осмотрели, никаких волшебных порталов не обнаружили. Но сам я посмотрю тщательнее.       Мне пришлось изменить планы, когда на балконе, прямо поверх одеяла, которым были накрыты мои пожитки, я нашёл робота-Инженера с перебитыми ногами. Он ухитрился незаметно уползти от нас. Сюда. Ко мне.       Ну... короче, я был уверен, что это ХП. Что это знак судьбы: его душа в роботе, и он один из всех выжил и пришел ко мне. Я засыпал его вопросами, я признался, что скучал. Не знаю, насколько пристойно такое говорить приятелям мужского пола. Надеюсь, это не прозвучало по-гейски. Но он не отвечал. Только тихо, мучительно скрежетал. Кажется, я забыл упомянуть. Эти роботы умели кричать от боли. Нашими голосами.       Я хотел как лучше. Я от всей души. Стащил у Медика аптечку. Принёс ХП весь свой ужин. Он не хотел есть. Пришлось насильно кормить его с ложки. Ему нужны калории, чтобы скорее поправиться. Аптечка почему-то не залечила его бедные ноги.       Я каждый день его кормил, но ему становилось все хуже. Под конец его тихий жалобный скрежет перешёл в слова, но не те, которые я хотел услышать.       Убей меня. Убей меня. Убей меня.       Он кричал это все громче. Так его и обнаружили мои коллеги.       Я признаю, что ошибся. Это не ХП. Тот не был таким нытиком. Но я не псих. И нечего было так глаза пучить. Я понимаю, что выглядел как псих. Вся эта еда... Часть её вываливалась обратно и начала уже разлагаться. У меня все руки не доходили прибраться, ну и я надеялся, что он доест. Я же от чистого сердца. Но вот... Допишу это и пора идти к Медику на ежевечерний укол транквилизаторов. Иначе он сам придёт ко мне, а этого я не хочу.       В тот день я тщетно пытался защитить робота. Нечаянно ударил Джона. И оказался в подвале на две недели.       Вот так. Есть тут на потолке мясной крюк. Меня подвесили за ребро, как вяленое мясо. Боль была такая, что мерещилась кровавая пелена в глазах. Я умудрялся спать в этом положении, помаленьку, урывками получал сон, как если бы мокрую землю сосал и пытался напиться. А в моих снах на крюке висел тот загадочный Красный Солдат из параллельного измерения, лишенный рук, ног и век. Висел и гнил два месяца. Теперь я вспомнил, что он не погиб — на нашей базе, по крайней мере. Мы дали ему возродиться (о, ирония: получается, свою часть сделки мы выполнили и "одолжили" ему Респ, хотя он не для себя просил), попытались помочь ему сбежать, чтобы он поискал способы спасти своего драгоценного Инжа в другом месте. И мне запало в память, как Шпион у него напоследок спросил: стоит ли оно того?       Еще как стоит, сказал этот Солдат.       Мне и на него, и на его помешательство на своем дохлом Инже наплевать с вышки (и наплевать, насколько я лицемер), но я все думаю: то, что он сделал — трусливый поступок или нет? Он мог поубивать нас всех и захватить Респ и всю базу силой. Как сделал бы любой нормальный Солдат на его месте. Но ему не повезло наткнуться на ХП, а уж тот его взял за глотку. И — никаких угроз, никакого сопротивления. И — готовность на все.       С другой стороны, он не молил о пощаде для себя. Он не кричал, даже когда ему ампутировали конечности без обезболивающих. Джону хотелось поиграть, он ему лазейку подкинул — этакое кодовое слово. Солдат его скажет, и все прекратится (конечно, без главного "приза"). Он его не сказал даже тогда, когда с него опарыши на пол начали валиться.       Что вообще такое истинная храбрость? Единоразовое безрассудное действие или долговременное терпение? Завоевать желаемое или принести в жертву себя?       Даже спросить не у кого".              

-другой февраль, другой режим-

             — На что ты надеялся, скажи мне?       Джон ходит кругами, смеется странно. Словно в его груди без конца рвутся бумажные мембраны, потрескивая. Будь это не Джон, будь на его месте хоть Джордж Вашингтон, хоть племенной бык, хоть сталактит из пещеры — можно было бы подумать, что он вот-вот захнычет.       Эйч Пи самому впору захныкать было, но он держался. Если не смотреть на то месиво, что еще минут десять назад было его коленными чашечками, боль становится куда терпимее. Это и с прививками работает. У Штефана вечно шприцы объемом с добрую пивную кружку, а на иглах можно шарфы вязать при желании. Но если отвлечься на птичью возню за окошком — укол ощущается не больнее комариного укуса.       — Еще неделька, и я тебя дожму. Ты прогнешься. Ты запросишь о пощаде. Ведь ты такой же слизняк, как и твой любовничек. Брезгуете кровью пальчики замарать, за вас это машинки делают. Ты правда думал, что можешь ставить мне какие-то условия, и это продлится вечность?       Да, Эйч Пи так думал. Идея была ровно настолько хаотична и безумна, чтоб поверить в ее успех. Поединки два раза в неделю. На нейтральной территории. Один на один. В обмен на отказ от жульнической осады Респауна Красных, возвращение к прежним повседневным "стратегиям" Джона... и неприкосновенность Делла, конечно. Эйч Пи сформулировал свое предложение просто и гениально: "бей меня, пока не сломаешь". От такого подарка Джон просто не мог отказаться. Согласились и Синие на воскресном собрании. С застенчивой готовностью. Дескать, "тебя все равно не переубедить". Они и не пытались. Но Эйч Пи не мог их винить. Если Синие перестанут выигрывать бои, их всех заменят. Посмертно.       Поединки — сильно сказано. Ну не было тело Эйч Пи и ему подобных заточено на бои с бешеными боевыми бычарами. Тем более с минотавром, который каждую секунду высирает ракету из своей пукалки и превращает зачатки турели в ошметки металлолома. Да, можно взять "Короткое замыкание" и устроить ему веселую жизнь. Но минотавр должен был сыт, сыт его кровью и фальшивым отчаянием. Пусть он верит, что находится в шаге от того, чтобы сломать Эйч Пи. Не зная, что это шаг на долбаную тысячу световых лет.       Кровь шумела в ушах, кровь пропитала снег. Зима в этом году затянется до апреля, говорят. Эйч Пи лежал, слушал очередной бредовый монолог и мечтал о сигарете. Как же хотелось закурить, просто смерть как хотелось. Но пока не время. Минотавр может понять, что его еженедельный триумф не воспринимают всерьез.       — ...если бы ты знал, если бы все вы знали то, что знаю я... — Джон дергано расхохотался, но тут же примолк. — Я мог бы сказать тебе, но ведь ты не поймешь, не дойдешь своим жалким умишком... Так и будешь цепляться за свои животные радости, за пивко, за... дофаминчики! А я бы хотел посмотреть на твою рожу, когда ты это поймешь! Я бы все отдал за это, но у меня ничего нет. Смотри сюда! — Он сорвал с куста жимолости чудом сохранившийся зеленый лист. — Когда-то я был таким же идиотом, как ваш Солдат. Я тоже любил славный бой, любил победы, командный дух. Я тоже любил набить брюхо. Я тоже любил все живое — грязных енотов, лысых хорьков, уродливых богомолов, вонючую зелень! Не понимал, но любил! А потом как понял! Понял, что вот это зеленое говно не просто ошметок молекул! Его не существует взаправду. Всё вокруг — такие же говенные декорации, строчки текста. Командный дух, победы и любовь так же важны, как пердеж. Единственное, что реально, что живо — боль! Смерть! Но я не могу это выразить, потому что я все еще гребаный Солдат! А ты, как и любой другой, неспособны это понять, я разговариваю сейчас с таким же бесцветным пердежом, как этот лист, этот снег, эта грязь!       Не дай боже такое понимать, подумал Эйч Пи. Накрылся мысленным щитом: будет вечер, Штефан его подлатает, Рори раздобудет хорошей текилы, Фицрой обещал научить его печь австралийские оладушки. Должен же и он в кои-то веки порадовать Делла своей стряпней в ответ, а то это не дело. Будет полночь. Делл... Эйч Пи груб с беднягой в последнее время. Никак не может найти нужных слов. Все они острые, окропленные ядом, втыкаются кольями в снег, преградой от его заботливого, обеспокоенного взгляда. Под этим взглядом Эйч Пи чувствует себя куда более беспомощным, уязвимым, чем лежа здесь, с перебитыми коленями и оторванным ухом, под прицелом бессмысленных гляделок Джона.       Пожалуйста, пусть хоть язык тела расскажет ему невыговариваемую истину. Пусть он поймет...       — Эйч Пи?.. Джон?..       Вспомни дьявола, как говорится. Откуда он узнал? Неужели следил за Эйч Пи или Джоном всю дорогу по изломанной скалистой тропе?       Эйч Пи чувствовал беспомощную ярость. Идиот. Что за идиот. Встал тут, чистенький, румяный, в этой своей дурацкой шапочке, в "Кашне наемника", которое зимой носили они оба, типа это их связывает, что за дебилы! Эйч Пи бессильно застонал сквозь стиснутые зубы. Хотелось просто схватить Делла за воротник и трясти, пока вся дурь из башки не вылетит. Заорать ему в лицо: беги, блядь, отсюда! Не разрушай то, что я своей кровью месяц строил! Беги и не оглядывайся, здесь гребаный, драть его в сраку, минотавр!       Бежать Делл никуда не собирался. Его руки дрожали, но он возмущенно упер их в бока.       — Это, значит, твоя вторая работа? Быть этому... ему грушей для битья?       — Как ты точно выразился, — хмыкнул Джон, поигрывая киркой. — Твою вакансию угнали. Судя по твоему наглому поведению, обратно захотел?       Делл повернулся к нему. Он побледнел, его руки затряслись ещё сильнее, а колени заметно ослабли. Но он отступать больше не собирался.       — Ты... Ты плохой человек! Ты отвратительный, злой, жестокий... дурак! Ты больше не посмеешь бить Эйч Пи, п-понял?!       — Ай-яй, поосторожнее с языком, мистер. — Джон шагнул ближе. Делл вздрогнул, но не отступил. — Дружеский совет: следи за каждым своим последующим словом. Если слово мне не понравится, я его на твоей шкуре вырежу. А на его шкуре, — кивок в сторону Эйч Пи, — каленым железом выжгу. Усек?       Делл молчал, глядя в снег. Вот и хорошо. Пусть он уйдет и все как-нибудь замнется, забуд...       Внезапно он выхватил из поясной сумки свой разводной ключ, и массивная железяка с оглушительным треском обрушилась на челюсть Джона, раздробив ее и свернув набок.       Наверно, от кровопотери начались глюки, подумал Эйч Пи. Ну или он в снегу уснул.       Но боль, холод и тревога были слишком реальны, слишком сильны. Не может такое присниться.       Но и не может быть такого, чтобы под ударами Делла, тихого безобидного Делла, череп грозного императора Красной команды превратился в кровавый мусс с костяной крошкой. Джон мог защитить себя: ракетница у него была, кирка, дробовик. Но, видимо, он слишком охренел от происходящего. Так и помер — охреневшим. И его охреневший труп плюшевый сдобный Делл сапогом небрежно столкнул с обрыва. А душа отлетела на Респ, охреневая по дороге на все деньги.       Охренел и Эйч Пи.       Вот теперь надо ожидать худшего.       Разъяренного быка спустили с цепи. Могучего минотавра разозлили. Понимал ли Делл, что он натворил?       Хотел ли он это понимать?       Делл смотрел в пропасть, равнодушно поджав губы. Все еще рассеянно помахивал окровавленным ключом. Однажды Эйч Пи увидел, как он рисует глазастых сов на полях чертежей во время обратного отсчета перед миссиями. Брызги окропляют камень, совы окропляют бумагу — суть одна: непринужденное, бессознательное развлечение мозга, готовящегося к худшему, но держащего контроль над ситуацией.       И в эту самую минуту Делл возвышался не только над ямой, над останками Джона, но и над самим Эйч Пи — как тому показалось сдуру. Словно каменный ангел над разверстой могилой. Вот только чьей?       А потом он обернулся, улыбнулся нерешительно — и снова стал тем самым Деллом, его Деллом с ямочками на щеках, мягким и тёплым, наивным и ранимым, который вчера ночью сжал его лицо в колючих варежках и поцеловал на прощание так крепко, что их зубы стукнулись.       — Надо будет — повторю, — сказал он. — Он ведёт себя так... Так, будто он выше нас. Но ведь он просто низкий грязный подонок. Теперь я не просто, ну знаешь, будто услышал об этом от тебя. Теперь я знаю это. Верю в это.       — Ты не должен был, — охрипшим голосом сказал Эйч Пи. — У нас уговор. Он теперь с катушек слетит.       Делл залил медикаментами его колени, помог встать, когда те восстановились. Дольше, чем нужно, отряхивал с его спины снег и невидимую пыль.       — Я заподозрил неладное ещё тогда, когда он вдруг резко перестал меня трепать. Эйч Пи, мне не нужно избавление от боли такой ценой.       — А мне не нужен любой исход, при котором ты получаешь боль. — Эйч Пи знал — если он выскажет все, что на душе скопилось, дороги назад не будет. Но они и без того упирались спинами в закрытые наглухо ворота. — Я просто не могу. Дело не только в том что он делал, но и в том, что продолжаю делать я. Я больше не могу убивать тебя каждый день. Сначала это было просто. Мы месяцами друг другу кишки выпускали, и это была просто работа. Ты был строительным объектом, контрактом в папке, мишенью для моих пушек. А потом я тебя, ну это. Познал. И не знаю, что делать. Это против всего, во что я верил. И это предательство моей команды. Моих друзей.       — Ты не можешь, я не могу, — с тоской ответил Делл. — А придется. Это же не навсегда. Вот закончится к... — Он осекся. — А когда закончится контракт?       Эйч Пи нахмурился. Дата окончания существовала, но не выходила на свет. Как забытое слово, которое мельтешит в подсознании, но не ложится на язык.       Может быть, никогда он и не закончится?       Кое-как добрели до телепорта, опираясь друг на друга. Надо бы расходиться по домам, но сперва они, не сговариваясь, по очереди телепортировались на Харвест. Чуток перевести дух перед тем, как оказаться вновь по разные стороны забора. Делл копается в рюкзаке, достает плитку "Далокош":       — Прости.       Теперь-то что не так? А, подтаяла. Подумаешь, проблема. Шоколадку пополам, залить еле теплым кофе, искупать руки и лица в снегу — в тишине, аккуратно, будто по кругу обходя капкан, в котором они и без того застряли. Это вопрос времени, как скоро они опробуют его остроту своими шеями.       — Я не умею трындеть... приятно. А мне много чего сказать тебе надо хорошего. Я много дерьма наговорить успел.       — Ничего не дерьма. Я между строчек почитал все, что нужно.       — Нет. Так неправильно. Вот что. Завтра воскресенье. Давай завтра уже мы сбежим куда-нибудь. Мы заслужили целый день. Давно не выбирались вот так. Будем говорить... про всякое.       — К... конечно! Я очень рад, что ты это предложил!       — Я хочу оладьев тебе напечь.       — Ух ты, а каких?       В сумерках темно-синий снег хрустит под неохотными шагами к телепорту. Сегодня снова хочется остаться тут навсегда, но не умереть во сне. Жить вопреки страху и туманному будущему.       — Австралийских. Ваш Снайпер такие не стряпает?       — Он? И стряпать? Шутишь, что ли...       Уже у телепорта Делл обернулся. Улыбнулся — тепло, воодушевляюще. И Эйч Пи снова ощутил прилив сил, которых ему так не хватало в последнее время.       — Завтра в девять утра я буду тебя ждать на насыпи у Строукриспа, на юге, — сказал он. — И давай договоримся. Я больше ничего не боюсь. Ты больше ничего не боишься. И я люблю тебя.       Эйч Пи пытался заставить себя повторить эти непривычные слова, такие глупые и теплые, как маленький сонный котенок с раздувшимся от молока пузом. Но не успел.       Ничего, завтра у них будет для этого целый день и целый мир.              

Дневник Мюррея Манди, 1 марта

      

      "я про вентиляцию       срочно       между той стеной и этой стеной в углу щель. пустая щель. на деле — невидимое продолжение стены. у этого материала нет текстуры, нет цвета, нет температуры и как будто нет веса. я не чувствовал что мои пальцы упираются во что-то осязаемое. это было похоже на       типа       если бы пальцы и эта щель были магнитами одинаковой полярности. обманчиво упругое сопротивление воздуха которое не получается преодолеть.       и тогда я решил заглянуть в щель.       чёрный провал поглотивший свет как от лампы исходит ореол света так вокруг этой хрени лежал ореол тьмы будто она набрасывает тень на саму сущность света       этот чёрный провал был абсолютно белым и слепил глаза так что пришлось прищуриться       этот белый провал сквозь ресницы распадался на составляющие красный зелёный синий       этот зелёный провал скрывал в себе миллионы невообразимых оттенков большую часть я не могу даже в памяти произвести не то что описать       этот синий провал имеет бесконечную глубину и вместе с тем хватило бы маленького картонного кусочка пазла чтоб закрыть его заполнить его       этот красный провал под определённым углом влажно блестел хлюпал истекал слизью и кровью его края тянулись друг к другу       он как рана которая хочет зарасти но не может. рана в самой ткани пространства.       я не могу думать об этом иначе я сойду с ума. я не могу не думать об этом иначе я сойду с ума.              Мне понадобится надежная кирка. И надежный план действий.       Буду думать об этом.              Что касается храбрости. Об этом я уже много размышлял. Что-то подсказывает мне, что нет единственно верного ответа на этот вопрос".              

-другой март, другой режим-

             Делл всегда выполнял свои обещания.       Даже те, о которых его не просили.       Вот на Шмождество последнее. Эйч Пи раз десять сказал, что ничего ему не нужно, главное, что Делл сам вовремя ноги на Харвест принес. Но Делл возмутился: как это ничего, я раздобуду тебе подарок, да такой, что ты ахнешь, обещаю! Эйч Пи на это только ухмыльнулся: мало что в этой жизни способно заставить его ахнуть. И все же, когда он справился с оберточной бумагой и открыл коробку, вздох вырвался из его груди — удивленный, радостный, влюбленный — всего разок он обмолвился о том, что ему нравится строить мосты из подручных предметов, да мимоходом похвалил проходящий на Виадуке состав. И вот Делл где-то у черта на рогах нашел для него конструктор, да не простой, а с налаживанием электросети, железнодорожных мостов и даже с работающим как полагается электровозом в комплекте.       А вчерашнее обещание — уж такая мелочь, казалось бы. Но это было первое обещание, которое он не выполнил.       Правда, не по своей вине.       На условленном месте стоял Джон — прямо, незыблемо, без обычной самодовольной улыбки. Он молчал, глядя на Эйч Пи, приближающегося на нетвердых ногах. И наконец сказал:       — Радуйся, Хьюлетт-Паккард. Вот.       Небрежно брошенный, как мешок с отходами, по насыпи скатился труп Делла.       — На, бери его. Развлекайся, пока дырка не окоченела. Мне такой Инженер в команде не нужен. Мне вообще Инженер не нужен. Строку из Респауна я удалил, замен не будет.       Его взгляд скользил по лицу Эйч Пи, жадно впитывая его боль, его шок, его неверие.       — Мы позавтракали, и я его на нейтральную территорию отвел. Немного отметелил. Подробно рассказал о том, что приключится с тобой по его, и исключительно по его вине. Он плакал, да что уж там, он рыдал как маленькая девочка, просил прощения, умолял меня сделать с ним что угодно, только бы я тебя не трогал, — продолжал Джон. Его голос звучал так буднично, будто он рассказывал о ремонте автомобиля. — Пришлось ему парочку зубов выбить, чтоб успокоился немного и дал мне договорить. А сказал я, что он сдохнет навсегда, а потом сдохнешь и ты — из-за него, ничего тут уже не поделать. Потом я его задушил. Его хрящи ломались под моими пальцами, так что сложно сказать, умер он от нехватки кислорода, от болевого шока или просто кровью захлебнулся. И да, там не было твоих сраных маленьких камер, ничего ты не докажешь. Хорошего дня.       Эйч Пи пытался сказать хоть слово, закричать, но изо рта вырывались только сиплые выдохи — почти стон. Какой нехороший сон, какой мучительно долгий. Проснуться, надо бы скорее проснуться.       — Выглядишь так, будто в штаны навалил, — добавил Джон перед тем, как уйти. — Мне это нравится. Приятно видеть твою охреневшую рожу. Как я и говорил, сломать можно кого угодно, в том числе и тебя.       Ветер все так же беззаботно дул на свежий снег, чтобы тот взлетал хрустящими облачками и осыпался на неподвижное лицо Делла с замершей гримасой ужаса на нем. Снежинки уже не таяли на широко открытых, заплаканных глазах — притягивались к мертвому пасмурному небу колючими крапинками, как будто снегопад продолжался в его зрачках. Не сон это. Очередное весеннее утро, когда кости ломит от сонливости, а в желудке горячим озерком плещется хреновый растворимый кофе. Но Делл больше не подмигнет ему, пробегая мимо с тулбоксом на плече, не похвалит Эйч Пи, от его руки отправляясь на Респ, не отправит на Респ его самого, не обменяется с ним двусмысленными жестами издали с пламенеющим румянцем, не придет в полночь на Харвест. Он вообще больше ничего сделать не сможет. Джон задушил целый мир.       Волоча ноги, Эйч Пи подошел ближе. Не просто задушил — сломал. Шея раскрошена, залапана черными фантомными пальцами. Не просто убил. Засохшая, вонючая желтоватая пленка на лице.       Эйч Пи всплеснул руками. Беспомощно опустился на колени, будто враз постарев. И что теперь? Плакать? Нет смысла. Кричать? Нет смысла. Бояться, что он следующий? И чего тут бояться?       Сердце Эйч Пи, вопреки всему, колотилось от страха — но не за себя. Где теперь Делл? Существует ли он во вселенной? Хоть звездой на небе, хоть бестелесным ветром, хоть букашкой, хоть куском утреннего тумана? А может, он будет без конца рождаться и помирать краткими разрядами электричества в грозу?       И Делл ли все это? Что именно станет звездой, ветром, туманом? И что такое Делл? Его память?       Память...       Эйч Пи посмотрел на свои руки. Делл сравнивал их с муравьиными лапами. Говорил: ты силен, работы не боишься и можешь делать удивительные вещи. Прямо как муравей.       Вот оно как. Не только Делл помер сегодня. Помер тот Эйч Пи-муравей, что жил в его голове. Никто больше не назовёт эти руки муравьиными.       Эйч Пи сжал кулаки, сжал челюсти до скрежета.       В эту игру могут играть двое. Раз уж половина меня померла вместе с его памятью, значит, его половина как раз-таки жива. В памяти у меня.       Ночью халабудка лежит на подушке. Перекошенная, соломинки торчат как рваные провода. Эйч Пи знает точки, где никто не достанет его турель, тогда как она достанет всех. Его инструменты мелькают с такой скоростью, что вражеский убер никогда не был для него проблемой. Но халабудки вот у него выходят дерьмовые.       — Лучше бы я сдох. — Кладет камешек.       — Лучше бы я сдох. — Кладет камешек.       — Лучше бы я сдох. — Кладет камешек.       Когда халабудка уже почти наполнилась, последнему камушку Эйч Пи беззвучно шепчет то, что не успел Деллу сказать в лицо.