Пролог: Серое небо молоко

Он висел меж небом и землей, белый ковчег на крутом склоне, причаленный к краю мира - госпиталь Астрарий. Вывеска салатовыми буквами, цветом ядовито-нежного мха, светилась в вечных сумерках, отражаясь в мокрых плитках заброшенной платформы. Призрачный маяк для кораблей, чьи паруса истлели, а палубы залиты тишиной. Стекло. Цельные листы его, от пола до потолка, были не окнами, но отсутствием стены, зиянием, через которое жизнь внутри -бледная, замедленная -наблюдала за жизнью снаружи, столь же безмолвной и обреченной. А снаружи темно-зеленая стена леса, вязкая, почти черная густота, поглощающая свет и звук, и серые горы, вздымавшиеся как спина спящего зверя, древнего и равнодушного, и небо - бесконечный прорезиненный потолок низкого серого мира, из которого без устали, без мысли, без цели сеялся теплый дождь. Вечный дождь, стиравший границы, размывавший время, превращавший пейзаж в акварель, оставленную под водой. Внутри пахло старым, добрым деревом, воском, втертым в полы до матового свечения, и сыростью, пробивающейся сквозь щели, но не гнилью, а скорее запахом земли, темной и плодородной, куда все рано или поздно все вернуться. Зеленые цветы в глиняных горшках -не яркие всплески жизни, а тени жизни, ее тихие, выносливые двойники, цветущие в полумраке. И тишина. Не отсутствие звука, но его густое, бархатное полотно. Ее ткань лишь шевелили шаги . Не шаги, а шарканье тапочек по коридорам, да мерный стук дождевых капель, отбивающих такт этому медленному угасанию. Обеды и завтраки в зале с тем же водяным окном в никуда были ритуалом молчания. Рядом сидели призраки в халатах, поднимая ко рту белый рис, белую курицу, бледную зелень -пищу призраков, лишенную вкуса и цвета, пищу для тел, уже наполовину растворившихся в сером свете за стеклом. Они жевали, и взгляды их скользили по спинам драконов на горизонте, не видя их, уставшие от вида вечности. Это было место не для исцеления, но для ожидания. Последняя станция. Конец железной дороги, упирающейся в туман. Осталось лишь наблюдать, как дождь стирает последние следы. *** Путешествие было растворением. Самолет растворился в белой вате облаков, его собственное «я» растворилось в таблеточной дреме, а когда Уилл открыл глаза, мир за стеклом автомобиля представлял собой размытую акварель, написанную водой на воде. Серое небо вливалось в серые горы, те в темно-зеленую, почти черную гущу леса, и все это было прошито бесчисленными стежками дождя. Япония. Она не кричала неоном, как в его играх, а шептала. Влажным, шипящим шепотом, который проникал внутрь сквозь стекло, сквозь кожу, оседая на костях прохладной тяжестью. Больница возникла неожиданно, как мираж. Белая, строгая, вся из прямых линий, она казалась инородным телом, вросшим в мягкое, дымчатое тело горы. И все же она была его частью -продолжением этого молчаливого, величественного пейзажа. Вывеска, те самые салатовые буквы, светилась в сумерках, отражаясь в лужах на асфальте. Призрачный, ядовито-зеленый росток в мире оттенков серого. Процедура заселения была столь же бесшумной, сколь и все вокруг. Медсестра, лицо ее было маской вежливой, профессиональной отстраненности, провела его по коридорам, где пахло старым деревом, воском и подвальной сыростью. Звук их шагов поглощался густым ковром тишины. Дверь в палату 307 открылась беззвучно. Комната была просторной и минималистичной. Деревянный пол, три функциональные кровати, тумбочки. Но главным был опять же потолок из стекла , нет, не потолок, а вся стена, открывающая вид на все то же: на обрыв, на лес, на небо, на вечный дождь. Теперь это был его вид. Его личный пейзаж забвения. Несколько лет назад пальцы бы зачесались , в приятном предвкушении пейзажа , написанного своими руками. В комнате были двое. Один, темнокожий, с острым, внимательным лицом, сидел на кровати, скрестив ноги, и что-то чертил в блокноте. Другой, с копной каштановых кудрявых волос и умными глазами, смотревшими из-под очков, разбирал на тумбочке сложное на вид электронное устройство. Тот, что с блокнотом, поднял взгляд первым. Взгляд был оценивающим, чуть насмешливым, но без злобы. — Ну, вот и третий— сказал он. Голос был немного дерзким, но в нем слышалась усталая дружелюбность. — Добро пожаловать в место, где радоваться новым гостям невозможно. Я Лукас. А это Дастин. Дастин отвлекся от плат и проводов, кивнул. — Привет. Не пугайся вида. Это не взрывчатка — он постучал по прибору. — Это просто… для успокоения нервов. Собираю приемник. Чтобы поймать хоть какие-то волны из внешнего мира. Пока ловит только шипение дождя и помехи. Уилл молча кивнул. Парни были странными , что неудивительно. Он чувствовал себя пустым. Слова доходили до него как сквозь вату, не требуя немедленного ответа. Он слышал их, но эмоциональный отклик, тот самый щелчок внутри, который должен был произойти, не происходил. Как будто провода были перерезаны. Его давно уже ничего не радовало. Не удивляло. Не пугало. — Уилл — тихо выдохнул он в ответ, больше потому, что так было положено. — А что тебя сюда принесло? — прямо спросил Лукас, откладывая блокнот. — Если не секрет, конечно. Здесь у всех свой секрет. У меня — он постучал себя по груди, — сердце. Капризное такое. Говорит, не хочет больше стучать как положено. У Дастина… что там у тебя, Даст? — Киста в мозгу. Растет не там, где надо — без тени смущения ответил тот. — Давит немного на голову.Оттого и руки иногда трясутся. А ты? Они смотрели на него. Не с жалостью, что было бы невыносимо, а с простым, откровенным любопытством собратьев по несчастью. В их прямолинейности была какая-то особая форма вежливости - не прятать боль за натянутыми улыбками, а называть вещи своими именами. Это было… ново. — Опухоль — тихо сказал Уилл. — В голове. Лукас свистнул, но беззвучно, только губами. — Блин. Серьезно. Добро пожаловать в клуб избранных. — Не совсем тот клуб, в который стремишься — поправил Дастин, снова склоняясь над платой. — Но компания, надо признать, подбирается интересная. И Уилл вдруг осознал, что выделяются они не только своими болезнями. Среди японского персонала и других пациентов - низкорослых, с гладкими черными волосами, лицами-масками спокойствия. Они трое были инородными телами. Лукас со своей яркой, угловатой экспрессивностью, Дастин с его живой, суетливой энергией, контрастирующей с всеобщей замедленностью, он сам, бледный, бесцветный, словно сошедший со страницы чужой книги. Три всплеска на монохромном полотне. Вечерний обед в столовой прошел в том же ритуале молчания. Они сидели за одним столом, ели безвкусный рис с курицей, и Уилл наблюдал, как японские пациенты едят с той же отстраненностью, с какой смотрят на дождь. Это была не трапеза, а процедура. Красота была снаружи - в идеальной сервировке, в лаконичности линий комнаты, в том, как капля воды стекала по стеклу, рисуя идеально прямой, печальный путь. Когда они вернулись в палату, стемнело окончательно. За стеклом теперь была абсолютная тьма, изредка взрываемая одинокими огнями где-то внизу, у подножия горы. Лукас включил маленький бра, и комната заполнилась теплым желтым светом, отбрасывающим мягкие тени. Он снова рисовал. Дастин возился с паяльником, и запах канифоли смешивался с запахом дождя. Уилл лежал на своей слишком мягкой постели, уткнувшись лицом в подушку, и слушал этот новый мирок. Скрип пера Лукаса. Легкое жужжание паяльника. Глухой стук дождя. Лукас, не поднимая глаз от рисунка, вдруг разрушил тишину: — Завтра, если дождь чуть стихнет, можно спуститься к старой платформе. Там поезда почти не ходят, но вид… вид такой, что аж дыхание перехватывает. В хорошем смысле. Дастин фыркнул: — У него дыхание и так перехватывает от малейшей нагрузки, Лукас, не сбивай с толку новичка. Уилл не ответил. Он смотрел в темноту за стеклом, на свое отражение -бледное, размытое лицо, на котором не читалось никаких эмоций. И ему казалось, что по ту сторону стекла на него смотрит не оно, а что-то другое. Что-то древнее, как эти горы, и влажное, как этот дождь. И оно ждет. Не торопясь. Уилл еще долго лежал , смотря в потолок. Размышляя. О смерти.