Глава 1: Промежуток между дождями

День в Астрарие начинался не со света, ибо света не существовало в его привычном понимании - ясного, режущего, золотого. Он начинался с перемены оттенков серого за стеклянной стеной. Ночь, угольно-черная, разбавлялась, как акварельная тушь, превращаясь в свинцовую, затем в пепельную, и наконец, в молочно-белесую муть, сквозь которую проступали очертания спящих драконов-гор. И всегда, всегда перманентный шелест, монотонный и успокаивающий, как биение чужого сердца: дождь. Процедуры были таким же ритуалом, как и прием пищи. Молчаливая медсестра с лицом, выражавшим не столько сочувствие, сколько глубокую, почти метафизическую отстраненность, появлялась с маленьким пластиковым стаканчиком. Таблетки внутри были разного цвета -белые, салатовые, жемчужно-бежевые. Крошечные планеты неведомой солнечной системы, которую Уилл носил в себе. Он глотал их, запивая глотком тепловатой воды. Потом были осмотры. Холодное прикосновение стетоскопа к груди, словно капля дождя. Короткие, вежливые вопросы врача, который смотрел не на него, а куда-то сквозь него, на томограммы, на цифры ,которые, должно быть, рассказывали более интересную и трагичную историю, чем та, что мог бы рассказать он сам. Его тело стало текстом, который читали другие, и сам он утратил к нему интерес. Лукас переносил все это с театрально-презрительным вздохом, Дастин -с любопытством ученого. Уилл же просто плыл по течению, ощущая себя пассивным участником спектакля, разыгрываемого для кого-то другого. — Итак, джентльмены —сказал Лукас, когда дверь за медсестрой закрылась, — наш долг перед алтарем современной медицины исполнен. Предлагаю совершить небольшую вылазку. В мир. Прием , прием. Дастин, ковырявший отверткой свой приемник, поднял голову. — Ты про свою платформу? Там же снова ливень. — Плевать— ответил ему Лукас с важным видом. — Доктор Сато сказал, что дождь должен кончиться. Путь лежал по длинным, пустынным коридорам. Их шаги глухо отдавались в тишине, и Уилл снова ловил на себе взгляды других обитателей Астрария. Пожилая японка с лицом, испещренным картой прожитых лет, смотрела на них, невидящим взором, ее руки медленно перебирали край халата. Молодой человек, возможно их возраста, с желтоватым цветом лица, смотрел в стену, полностью отрешенный. Здесь царила не просто тишина- царило великое, всепоглощающее безразличие, что пугало. И на его фоне , их троица казалась странным, почти неприличным всплеском жизни. Они вышли на улицу через боковой выход. Воздух ударил в лицо. Не холодный, а плотный, влажный, тяжелый, им буквально можно было дышать, как кислородной маской. Дождь действительно ослаб, превратился в мелкую, висящую в воздухе водяную пыль, оседающую на ресницах и волосах крошечными бриллиантами. Дорога петляла вниз, по склону, среди темной, мокрой зелени. Папоротники, мхи, бамбук -все лоснилось, дышало влагой, казалось, вот-вот зашевелится. И запах! Сладковатый запах свежести, запах земли, камня и жизни, пробивающейся сквозь вечную сырость. И вот она - платформа. Старая, бетонная, потрескавшаяся. Салатовая вывеска «Hospital Astrarij» на японском и английском светилась за их спинами, окрашивая туман в спокойные тона. А впереди уходили в молочную пелену рельсы. Они были похожи на струны гитары, на которых кто-то невидимый играл бесконечную, печальную мелодию дождя. — Ну? — Лукас широко раскинул руки, вдыхая влажный воздух. — Я же говорил. Это чертовски круто. Они стояли молча, слушая, как мир шипит вокруг них. Дастин достал из кармана какой-то датчик, тыкал им в воздух, бормоча себе под нос о влажности и атмосферном давлении. Лукас смотрел вдаль, и на его лице появилось странное, задумчивое выражение. Уилл же просто смотрел на рельсы, уходящие в никуда. Они были метафорой. Его жизни. Уходящей в туман, в неизвестность, обрывающейся где-то там, за поворотом, невидимом глазу. Внезапно Лукас вздрогнул от холода. — Ладно, показал я тебе наши владения. Пора назад. Дастин, уже продрогший, охотно закивал. — Да, идея не из лучших -стоять тут и ждать воспаления легких в придачу ко всему прочему. Они повернулись, чтобы идти, их силуэты начали растворяться в поднимающемся от леса тумане. — Я… я еще останусь.— тихо, но четко сказал Уилл. Они обернулись. Лукас поднял бровь. — Серьезно? Здесь один шаг в сторону и заблудишься! Тут медведи водятся. — Ненадолго — сказал Уилл. И это была правда. Ему не хотелось никуда идти. Ни назад, в больницу, ни вперед, по рельсам. Ему хотелось просто стоять здесь, на этом клочке бетона между двумя безднами. Дастин посмотрел на него пристально, своим проницательным взглядом, будто считывая невысказанное. Он что-то понял. — Ладно. — сказал он коротко. — Только не превращайся в ледяную статую. Через пятнадцать минут поднимем на уши весь персонал. Они ушли, их фигуры быстро съели туман и деревья. Уилл остался один. Тишина обрушилась на него теперь уже полной, абсолютной тяжестью. Он не чувствовал страха. Он чувствовал невероятное, оглушающее одиночество, но такое, которое было желанным. Компания, даже такая ненавязчивая, как Лукас и Дастин, требовала энергии, которой у него не было. Им оставалось жить, бороться, шутить. Ему оставалось… два года. Срок, который когда-то казался вечностью, а теперь ощущался как пауза между двумя каплями дождя. Он не осознавал этого до конца. Мозг отказывался укладывать эту цифру в понятие «конец». Это было просто слово. «Два года». Как «зеленый чай» или «железная дорога». Пустое, лишенное объема. Он сделал шаг вперед, к самому краю платформы. Внизу, в густой зелени, что-то шелестело. Ветер? Зверь? Ему было все равно. Он смотрел на рельсы. Они манили. В них была странная, меланхоличная красота пути, у которого нет конца. Мысли текли медленно, как вода в застоявшейся реке. «Что такое два года? Семьсот тридцать дней изоляции в этом зеленом раю? Или это миг?» Он чувствовал, как влага пропитывает его халат, но это ощущение было далеким, словно это промокало не его тело. Он не заметил, как его ноги сами понесли его вперед, не в сторону больницы, а вдоль рельс, в ту сторону, где рельсы делали легкий изгиб и пропадали из вида. Ему нужно было пройти всего немного. Увидеть, что там, за поворотом. Просто посмотреть. Шаг. Еще шаг. Мхи были мягкими и скользкими под тонкими тапочками. Ветви деревьев, тяжелые от воды, протягивали к нему мокрые ладони, словно пытаясь его удержать. Он их не замечал. Он дошел до поворота. Рельсы уходили в короткий туннель, прорубленный в скале, поросшей мхом. Темный, влажный зев. И у входа в этот туннель, прямо между рельсами, рос один-единственный, совершенно немыслимый здесь цветок. Совершенно белый, с бархатными лепестками, он светился в полумгле собственным светом, будто маленькая звезда, упавшая на землю. ...Он сделал еще один шаг, чтобы рассмотреть его лучше, и вдруг тень отделилась от сырой, темной стены туннеля. Это был незнакомец. На нем был такой же больничный халат, белый и безликий, но сидел он на нем с небрежной, почти кошачьей грацией, превращая униформу в нечто иное — в костюм уставшего ангела, сошедшего на грешную землю. В длинных, бледных пальцах его руки, изящных и нервных, тлела сигарета. Дым выплывал из уголка его губ медленно, лениво, как джин из древней лампы, извиваясь в неподвижном, влажном воздухе и смешиваясь с туманом, становясь его частью. И он был… завораживающим. Природа не производила на Уилла такого впечатления. Это была не красота пейзажа, безличная и всепоглощающая. Это была красота отдельного существа, сконцентрированная, осознанная и оттого почти невыносимая. Черные, спутанные кудри, словно воронье гнездо, падали на высокий лоб. Кожа бледная, как старинный фарфор. Резкий, необычный профиль с четким контуром, который мог бы резать стекло. Высокий, чуть сутулый рост, выдававший в нем ломкого юношу. Уилл замер, застигнутый врасплох, чувствуя себя грубым и нескладным нарушителем личного пространства . Он не дышал, боясь спугнуть видение. Видение, однако, оказалось весьма материальным. Незнакомец медленно повернул голову. Глаза его, темные и бездонные, как вода в колодце ночью, встретились с взглядом Уилла. В них не было ни удивления, ни испуга. Уголок его рта дрогнул, тронутый кривой, глупой усмешкой. Голос, когда он заговорил, был низким, немного хрипловатым от дыма, и в нем вибрировала странная, магнитная харизма. — Подглядывать нехорошо— произнес он, и слова его повисли в воздухе, смешавшись с сигаретным дымом. — Особенно на тех, кто совершает самоубийство малыми дозами. Это смущает совершающего. Уилл почувствовал, как краска стыда заливает его щеки, жаркая и живая — первое по-настоящему яркое ощущение за последние недели. — Я… я не подглядывал. Я просто… шел. — По рельсам в никуда? — спросил незнакомец, сделав очередную затяжку. — Знакомый маршрут. Меня зовут Майк. Майк Уилер. А тебя, должно быть, занесло сюда из общего корпуса. У вас там вид поприличнее. — Уилл— выдавил Уилл. — Уилл Байерс. А ты… почему здесь? И… — он посмотрел на сигарету — это же… тебе же нельзя. Майк рассмеялся -коротко, сухо, беззвучно. — О, прямо как доктор Сато. «Вам же нельзя, Уилер-кун, ваши легкие и так напоминают изрядно потрепанный газовый баллон». — Он изящным движением стряхнул пепел. — А я, видишь ли, придерживаюсь иной точки зрения. — Каковой? — спросил Уилл, загипнотизированный этой игрой. Майк повернулся к нему во весь рост, и его темные глаза сверкнули в полумгле туннеля мрачным весельем. — А такой, что раз уж этот самый баллон все равно обречен на списание, то почему бы не ускорить процесс? Чтоб быстрее умереть. Это скучно -ждать, сложа руки. Гораздо интереснее… подтолкнуть судьбу. Он говорил с обаянием циника, который давно перестал бояться и нашел в своем отчаянии удовольствие. Его манера общения была необычной, колючей, отстраненной и в то же время притягательной. В его словах не было ни капли жалости к себе , лишь холодная, отполированная до блеска ирония по поводу абсурдности всего сущего. — Ты сбежал? — прошептал Уилл, оглядываясь по сторонам. Мысль о побеге из этого идеального, стерильного ада казалась немыслимой. — Сбежал? — Майк поднял бровь. — Нет. Я вышел. Они держат меня в особом крыле. Для безнадежных случаев с осложнениями. Или для тех, кто слишком много вопросов задает. Дверь там… ну, она не всегда закрыта. Он посмотрел на Уилла изучающе, сканируя его своим пронзительным взглядом. — А что привело сюда тебя, Уилл Байерс? Скучно стало? Уилл не знал, что ответить. Этот странный, красивый, отравленный юноша с дырявыми легкими и циничной улыбкой выбил из него и без того шаткую почву из-под ног. Он был полной противоположностью тихому, предсказуемому укладу Астрария. Он был сбивающим с толку, опасным и бесконечно притягательным глотком настоящего, живого, пусть и ядовитого, чувства. И впервые за долгие дни Уилл почувствовал любопытство. Обратная дорога в больницу была похожа на возвращение из сновидения. Ступни Уилла сами несли его по мокрым тропинкам, но разум оставался там, у темного зева туннеля, где в дымке витал пациент по имени Майк Уилер. Слова «чтоб быстрее умереть» звенели в его ушах навязчивым, звонким колокольчиком. Это была не бравада. В этом была страшная, обжигающая правда, вывернутая наизнанку, как карман у отчаявшегося. И в этой правде была какая-то искалеченная свобода, которой у самого Уилла не было. Он просто плыл по течению, ожидая конца. Майк же шел ему навстречу, закурив сигарету. В палате его ждали Лукас и Дастин. Лукас что-то яростно рисовал в своем блокноте, с силой вдавливая стержень в бумагу, а Дастин, нахмурившись, ковырялся в приемнике, из которого теперь доносились не только помехи, но и обрывки далекой, печальной японской музыки. Дежавю. — А, живой! — бросил Лукас, не отрываясь от рисунка. — Уже готовили поисковые отряды из санитаров с факелами. — Ты там ничего… интересного не видел? — уточнил Дастин, смотря на Уилла поверх очков своим проницательным взглядом. — Аномалий каких-нибудь? Сигналов? «Только одну» подумал Уилл. — Нет — тихо сказал он вслух. — Просто постоял. Но что-то в нем изменилось. Он чувствовал это. Как будто в плоскую, серую линию его существования кто-то вбросил крупицу яркого пигмента. Он не видел красок вокруг уже три года, с тех пор как мир начал медленно угасать для него. Но теперь он видел их внутри - вспышку фарфоровой бледности кожи на фоне темного камня, угольные завитки волос, голубоватый дым, алый кончик тлеющей сигареты. Образ стоял перед глазами, настойчивый и требовательный. Ему захотелось рисовать. Желание было таким внезапным и острым, что он вздрогнул. Руки, привыкшие безвольно лежать на одеяле, сами собой сжались, вспоминая давно забытое ощущение карандаша, кисти. — Здесь… здесь где-то можно взять краски? — спросил он, и его собственный голос прозвучал чужим, хриплым от неиспользования. Лукас и Дастин переглянулись. — Краски? — переспросил Лукас, откладывая блокнот. — Серьезно? Ты о чем? Для рисования? — В арт-терапии есть— сказал Дастин. — Но это жуткие медведи из пластилина и акварельные кляксы. Тебе это надо? — Мне надо нарисовать… один сон — соврал Уилл. Помогли, как это часто бывает, не они. Помог случай. Вернее, помогли девушки. На следующий день, блуждая по коридорам в поисках кабинета арт-терапии, он наткнулся на них в маленькой оранжерее на восточном крыле. Две девушки. Одна -рыжая, с миловидными чертами лица и бледной кожей в веснушках , сидела в инвалидном кресле, но не выглядела сломленной. Ее руки, сильные и уверенные, лепили что-то из глины. Вторая — с темными, ореховыми , серьезными глазами и длинными волосами — стояла у ее плеча, и ее пальцы с нежностью, невероятной для этого места, поправляли прядь волос на щеке девушки. Они что-то шептали, и между ними висела такая плотная аура, что Уилл застыл на пороге, чувствуя себя снова нарушителем. — Эй, зайди, не стесняйся — первая заметила его рыженькая. Ее взгляд был прямым и немного насмешливым. — Тот самый новичок, да? Тот, что с Лукасом и Дастином. Уилл? Наконец то кто то говорит по английски, кроме санитаров! Он кивнул, не в силах оторвать глаз от их простой, естественной близости. Как? Как им удается, когда у рыжеволосой, судя по коляске, серьезные проблемы с опорно-двигательным аппаратом, а у шатенки… у шатенки был шрам на шее, тонкий и белый, говорящий о сложной операции? Как они могут думать о любви, когда каждый их день мог быть последним? — Ты выглядишь так, будто увидел что то пугающее, у тебя… с этим проблемы? — заметила шатенка. Ее голос был тихим и спокойным. —Нет, нет! Я… я ищу краски — пробормотал Уилл. Лицо рыжеволосой озарилось понимающей улыбкой. — А, творишь! Отлично. В арт-терапии только детский лепет. Но мы с Джейн кое-что припрятали. На черный день. Или на серый. Как тут у нас. Оказалось, их «тайник» -это старая, пыльная кладовка с сломанным оборудованием. И там, среди ненужных картонных коробок, они хранили настоящую сокровищницу: тюбики с масляными красками (немного засохшими, но еще живыми), пачку плотной бумаги, несколько кистей разной степени потрепанности и даже небольшой холст. — Мы иногда рисуем с Макс — просто сказала Джейн, видя его изумление. — Это помогает… выразить то, для чего нет слов. — Спасибо — прошептал Уилл, сжимая в руках драгоценную пачку бумаги. Он смотрел на них, на их сплетенные пальцы, и его старый вопрос вырвался наружу: — Как вы… как вы можете?.. — Что? Ты про однополые отношения?— Макс подняла бровь. — Как вы можете радоваться? Думать о любви, в таком положении? — он сделал жест в пространство между ними. Джейн посмотрела на него своими большими, глубокими глазами. — А разве есть что-то еще, о чем стоит думать? — спросила она искренне. — Боль-это боль. Она приходит и уходит. А это… — она посмотрела на Макс, и в ее взгляде было столько безграничной нежности, что Уиллу стало почти больно — это остается. Даже если его не станет. Оно уже случилось. Это уже навсегда. Их философия была такой же простой и сложной, как философия Майка. Только с противоположным знаком. С красками, прижатыми к груди, Уилл почти бежал по коридору. Он нашел заброшенную подсобку на самом верхнем этаже, с маленьким запыленным окном, выходящим не на горы, а на внутренний дворик. Это было идеально. Уединенно. Он разложил бумагу. Взял в руки карандаш. Пальцы дрожали. Три года. Три года он не рисовал ничего, кроме пустоты в своем собственном мозгу. И он начал. Сначала неуверенно, потом все смелее. Он не рисовал портрет. Он рисовал ощущение. Холодную влагу камня. Глубину туннеля. Призрачный свет, падающий откуда-то сверху. И в центре - фигуру. Пока лишь намек на нее, силуэт, изгиб спины, наклон головы. Но он чувствовал, как оживает его рука, как оживает что-то внутри него, давно уснувшее. Он вкладывал в каждый штрих всю накопившуюся апатию, всю тоску, весь немой вопрос к несправедливости мира. И странным образом, это не угнетало его. Это освобождало. Он просидел там несколько часов, забыв о времени, о процедурах, обо всем. Он вернулся в палату поздно, с сияющими глазами и запахом скипидара от рук. Лукас свистнул: — Вау. Похоже, творческий процесс удался. Покажи, что нарисовал? Уилл покачал головой, неожиданно ревниво прижимая сверток к себе. — Еще нет. Не готово. Он лег спать с непривычным чувством легкого оживления под грудиной. Завтра. Завтра он продолжит. А утром, когда он пришел в свою тайную мастерскую, его ждал сюрприз. На стуле лежала его работа. И на ней, в углу, там, где был только набросок фигуры, кто-то успел сделать несколько точных, уверенных штрихов углем. Всего несколько линий. Но этих линий было достаточно, чтобы неуловимое сходство с Майком Уилером стало пугающе очевидным. И под рисунком было написано одно слово, выведенное острым, угловатым почерком: «Узнаваемо, красиво.»