Эпилог: Шелк дождя и шерсть облаков

Месяц спустя. Уилл снял маленькую студию на окраине города с большим окном, выходящим в чахлый, но зеленый парк. Стену занимал мольберт, вокруг валялись тюбики с красками, пахло скипидаром и одиночеством. Он рисовал. Много. Он пытался искать. Через общих знакомых из больницы, через скупые строчки в интернете. Ничего. Майк Уилер растворился в мире, как дым от его сигарет. Иногда Уиллу казалось, что он и был миражом, порождением больничного безумия, таким же призраком, как и те истории, что о нем ходили. И однажды.. Случилось то , что бывает только в глупых, ромкомах. Дверной звонок прозвучал как выстрел, разорвав привычную тишину его уединения. Уилл вздрогнул, смахнув кисть с мальвы на холст. Он не ждал никого. Открыв дверь, он замер. На пороге стоял он. Высокий, все такой же бледный, в черном пальто, которое висело на нем чуть мешковато. Волосы были длиннее , аккуратнее уложены, но глаза те же самые. Бездонные, темные, с тем самым знакомым огоньком на дне. Майк. Он стоял, не говоря ни слова, просто смотря на Уилла, и его взгляд был таким голодным, таким жадным, что Уиллу стало нечем дышать. — Я… — голос Майка сорвался, он сглотнул. — Я обзвонил все больницы в радиусе ста километров. Потом вспомнил, что ты говорил про этот город. Нашел тебя по фамилии в телефонном справочнике. Это идиотски, я знаю. Уилл не мог вымолвить ни слова. Он мог только стоять и смотреть, боясь, что если он моргнет, видение исчезнет. — Можно? — Майк сделал шаг вперед, и его пальцы дрогнули, будто он хотел протянуть руку, но не посмел. Уилл молча отступил, пропуская его внутрь. Дверь закрылась, и они остались одни в комнате, наполненной немым вопросом. Майк окинул взглядом студию, остановившись на картинах. На тех самых, где преобладали зеленые и серые тона, где угадывались силуэты и воспоминания. — Ты рисуешь— констатировал он, и это прозвучало как «ты дышишь». — Да — наконец выдавил Уилл. Его сердце колотилось где-то в горле. Майк повернулся к нему. Вся его напускная холодность растаяла. — Я не мог — прошептал он. — Я пытался. Жить. Дышать. Делать вид, что все в порядке. Но это было… бессмысленно. Пусто. Как будто меня лишили половины легких. Я не находил себе места. Я… я даже думал вернуться. Снова лечь. Сказать, что мне плохо. Просто чтобы… чтобы быть ближе к тебе. Его руки сжались в кулаки. — Ты снился мне. Каждую ночь. Озеро. Кино. Твоя улыбка. Твои слезы на моем плече. — Он замолчал, с трудом подбирая слова. — И… другие сны. Эротические. Очень. От которых я просыпался с твоим именем на губах и с дикой, физической болью здесь. — Он ткнул себя в грудь. — Потому что тебя не было. Я такой мудак.. Уилл чувствовал, как по его щекам текут слезы. Он не пытался их смахнуть. — Я люблю тебя— выдохнул Майк, и это прозвучало не как признание, а как приговор. Как диагноз. Окончательный и бесповоротный. — Я пытался это заглушить. Своими тупыми издевательствами. Злостью. Побегом. Не вышло. Это сильнее меня. Сильнее всей этой ерунды с болезнями и больницами. Ты… ты мне нужен. Как воздух. Который мне всегда было так трудно вдыхать. И знаешь , кажется будто вся эта терапия была .. для того чтобы я осознал свои чувства к тебе. Тишина повисла в комнате, густая и звенящая. Уилл подошел к нему вплотную, поднял руку и коснулся его щеки. Кожи, которую он так хорошо помнил. Майк замер, прикрыл глаза, прижавшись к его ладони. — И я тебя люблю — тихо сказал Уилл. — Всегда. С самого начала. Майк открыл глаза. В них не было удивления. Только глубокая, бесконечная печаль и понимание. — Я знал— прошептал он. Уилл отшатнулся в нескрытом удивлении. — Ты… знал? Ты знал, что я тебя люблю, и просто… молчал? — А что мне оставалось делать? — голос Майка сорвался на крик, полный отчаяния. — Признаться тебе, пока я был привязан к капельнице и считал свои последние дни? Обречь тебя на это? Я понял это еще раньше, чем понял ты сам. В тот момент, когда увидел, как ты смотришь на меня после озера. С тем цветком в волосах. И я испугался. Такого я еще не чувствовал. Он снова взял его лицо в свои руки, заставляя смотреть на себя. — Теперь я здесь. Я здоров. Ну, относительно. И я больше не боюсь. Я свободен. Свободен любить тебя. Если ты… если ты еще… Уилл не дал ему договорить. Он потянул его к себе и поцеловал. Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение, падение, долгожданное крушение всех преград, всех масок, всей боли. Майк ответил с той же яростью, с тем же голодом, вцепившись пальцами в его волосы, притягивая к себе так близко, как будто хотел вобрать его в себя. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Майк прижал лоб к его лбу, его дыхание было прерывивым. — Ты так пахнешь — прошептал он хрипло. — Красками и… собой. Я сходил с ума по этому запаху. Они не пошли гулять. Они остались в студии, среди картин и запаха скипидара. Майк говорил. Говорил без умолку, как будто наверстывая упущенное время молчания. Говорил о том, как искал его, как каждый день просыпался с мыслью о нем, как ненавидел себя за свою трусость. Он осыпал его комплиментами , не изящными, а резкими, точными, Майка. Он не отпускал его руку, как будто боялся, что он снова исчезнет. И Уилл понимал его. Потому что сам чувствовал то же самое. Они были двумя половинками, разбитыми болезнью и страхом, и теперь, наконец, сложенными вместе. Неровно, с трещинами, с шероховатостями. Но целыми. Они сидели на полу, прислонившись спиной к дивану, плечом к плечу, и доедали заказанную пиццу. Напряжение первых минут сменилось теплой, почти блаженной истомой. Майк не умолкал, и Уилл ловил каждое его слово, каждую интонацию, как будто боялся упустить что-то важное. Майк рассказывал о своих злоключениях в поисках Уилла, жестикулируя куском пиццы. — ...а эта тетка в регистратуре смотрела на меня так, будто я просил выдать мне государственную тайну, а не спросить, не лежал ли здесь парень с такими вот грустными глазами и... — он повернулся к Уиллу, и его взгляд скользнул вниз, а на губах появилась знакомая, озорная ухмылка — ...и с очень симпатичной попой. Уилл поперхнулся куском пепперони. Он почувствовал , как жар заливает его щеки и шею. — Майк! — он толкнул его в плечо, пытаясь скрыть смущение под маской возмущения. — Серьезно? Ты сейчас это сказал? — Что? — Майк развел руками с видом невинной жертвы, но глаза его плясали. — Я просто описывал приметы. Это важная деталь! Предмет моего личного, интенсивного изучения. Научный интерес, не более. — Ты невозможен! — Уилл сгребал в комок бумажную салфетку и швырнул ему в лицо. — Я тут год тебя вспоминал, как самого романтичного и загадочного человека в моей жизни, а ты... ты снова превращаешь все в.. Майк поймал салфетку, прижал ее к сердцу с пафосным вздохом. — О, прости, мой принц. Я забыл, что мы в замке. Хочешь, я буду читать тебе сонеты? Уилл застонал, закрывая лицо руками, но не мог сдержать смех, который прорывался сквозь пальцы. Он снова толкнул Майка, уже слабее. — Замолчи! Я серьезно! Ты все портишь! — Что я порчу? — Майк отполз на безопасное расстояние, продолжая ухмыляться. — Я просто возвращаю нас в нашу естественную среду обитания. Ты краснеешь, как клубничка, я пускаю тупые шутки. Все как в старые добрые времена. Только теперь его взгляд стал томным. — мне не надо представлять, что там под этим халатом. Я могу это... проверить. . — ВОН! — закричал Уилл, указывая на дверь, но его трясло от смеха. — Мне жаль, что я вообще тебя впустил! Майк рассмеялся - тем самым, настоящим, беззвучным смехом, от которого сжималось сердце. Он откинулся на руки, глядя на Уилла с такой нежностью, что тому снова стало нечем дышать. — Слишком поздно, Байерс. Ты меня впустил. Теперь от меня не избавиться. Он подмигнул, и Уилл, красный, как мак, снова рассмеялся, чувствуя, как какая-то последняя, затянувшаяся рана в его душе наконец затягивается. Майк был все тем же. Раненым, язвительным, неуклюжим. И за окном, впервые за долгое время, перестал идти дождь. Конец.