Глава 6: Белый шум

Обратная дорога в Астрарий была иной. Тот же автобус, те же лица, но воздух внутри был наполнен не тихим умиротворением, а тяжелой, невысказанной усталостью. Как будто неделя нормальной жизни высосала все силы, оставив лишь осознание того, что возвращаешься обратно. В клетку. Автобус подъехал к знакомым белым стенам, и привычный, давящий запах антисептика и старого дерева встретил их, как удар. Иллюзия рассыпалась в прах. Размещение, процедуры, ужин - все прошло в привычном, молчаливом ритме. Но чего-то не хватало. Какого-то звука. Какого-то присутствия. Весть пришла с наступлением темноты, принесенная заплаканной Джейн, которая стояла в дверях их палаты, маленькая и сломленная, и не могла вымолвить ни слова. Просто стояла и смотрела на них пустыми, огромными глазами, в которых плескалась вся боль мира. Макс не стало. Тихо, во сне. Остановилось сердце, которое и так билось с таким трудом. Для Уилла мир не остановился. Он рухнул. Треснул по всем швам и разлетелся на осколки. Он не кричал. Он просто стоял посреди палаты, и слезы текли по его лицу беззвучно, ручьями, смывая остатки той легкости, что он привез из «Югавары». Он не видел, как Лукас сжал кулаки так, что побелели костяшки, и уткнулся лбом в стену. Не слышал, как Дастин что-то бормотал, снимая и протирая очки, заляпанные слезами. Он видел только пустое пространство в коридоре, где больше не будет слышен скрип колес ее коляски. Он вышел. Ноги сами понесли его по коридорам, и он не знал куда. Он просто шел, и слезы продолжали течь, горячие и соленые. Она была его другом. Его якорем. И ее не стало. Он наткнулся на кого-то твердого и знакомого в полумраке пустого коридора. Прежде чем он успел понять, что происходит, сильные руки обвили его и притянули к себе. Он уткнулся лицом в грубую больничную ткань, пахнущую дымом и Майком. Майк не говорил ни слова. Он просто держал его ,крепко, почти болезненно, не давая развалиться на части. Его пальцы вцепились в спину Уилла, а подбородок уперся в его макушку. Уилл сломался. Тихие, сдержанные рыдания превратились в глухие, надрывные всхлипы. Он дрожал всем телом, вцепившись в Майка, как в единственную твердь в рушащемся мире. Майк молча гладил его по спине одной рукой, а другой -той, что была у него свободнее — поднялся к лицу Уилла. Длинные, чуть шершавые пальцы осторожно, с невероятной нежностью, сметали с его щек мокрые, соленые следы. Он убирал их снова и снова, и они появлялись вновь, горячие и бесконечные. И все это время он бормотал что-то ему в макушку. Тихие, обрывочные слова, которые тонули в ткани его халата и в рыданиях Уилла. «…все хорошо, я здесь…» «…ничего, ничего, я держу тебя…» «…такая сильная, она была очень сильной…» «…я никуда не уйду, слышишь? Никуда…» Его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций, но в нем не было ни капли насмешки или смущения. Только бесконечная, неуклюжая нежность, которую он не умел выразить иначе. Он не пытался остановить слезы. Он просто был там. Принимал их. Стирал. И продолжал держать, пока буря не начала понемногу стихать, оставляя после себя лишь дрожь и пустоту. Когда рыдания сменились прерывистыми всхлипами, Майк не отпустил его. Он просто ослабил хватку, позволив Уиллу остаться в круге его рук, прижатым лбом к его плечу. Его пальцы теперь не вытирали слезы, а просто лежали на щеке Уилла, большой палец едва касаясь его виска. Они стояли так в пустом, темном коридоре, и тишина вокруг была густой и сочувственной. Боль никуда не ушла. Она заполняла все собой, огромная и несправедливая. Но теперь ее можно было вынести. Потому что он не был с ней один. Потому что кто-то держал его, кто-то принимал его боль, кто-то шептал ему в макушку тихие, бессвязные слова, которые значили больше, чем любые готовые утешения. После этого Астрарий погрузился в тишину. Не в ту, привычную, густую тишину ожидания, а в тишину другого порядка -тяжелую, приглушенную, как будто стены впитали в себя горе и теперь давили им на плечи. Скрип коляски больше не нарушал ритм коридоров. Не слышно было хриплого смеха, язвительных замечаний, брошенных через плечо. Пустота, которую она оставила, была ощутимой, как физическая боль. Дастин перестал возиться со своим приемником. Лукас перестал калякать в блокноте. Они сидели в палате, молчаливые , задумчивые, и смотрели в стену. Даже вечный дождь за окном казался тише. И вот пришел день, когда нужно было проводить ее в последний путь. Снова. На этот раз по-настоящему. Процессия двинулась к больничному кладбищу -тому самому, зеленому и умиротворенному месту на склоне горы. Но на этот раз не было никакой церемонии, никаких ритуалов. Была только тишина, нарушаемая шуршанием шагов по мокрой траве и редкими подавленными всхлипываниями. Они стояли тесной группой перед свежим участком земли, который казался таким же неестественным и грубым шрамом на ухоженном теле кладбища. Джейн стояла чуть поодаль, прямая и недвижимая, как статуя, ее лицо было маской из белого мрамора, по которому беззвучно текли слезы. И Майк. Майк стоял рядом с Уиллом, плечом к плечу, но не касаясь его. Он был безмолвен. Абсолютно. Его обычная броня из сарказма и колкостей растворилась, обнажив ничего. Его лицо было бледным и пустым, глаза смотрели на холмик земли, не видя его. Он не курил. Не ерзал. Не произносил едких комментариев под нос. Он просто стоял и молчал, и это молчание было громче любого крика. Он смотрел на эту землю, и, казалось, видел в ней не только Макс. Видел себя. Свое будущее. Свой собственный, неизбежный конец, который где-то там, впереди, тоже будет отмечен таким же аккуратным холмиком под сенью темно-зеленых деревьев. В его позе не было ни злости, ни отчаяния. Была лишь бездонная, леденящая принятость. Уилл украдкой смотрел на него и чувствовал, как что-то сжимается внутри от этого зрелища. Молчащий Майк был страшнее, чем Майк язвящий или Майк неистовый. Это была капитуляция. Тихая и окончательная. Когда все начали расходиться, Майк не двинулся с места. Он продолжал смотреть на могилу, застывший, как один из окружавших их камней, поросших мхом. Уилл потянул его за рукав. — Майк. Пошли. Пожалуйста. Майк медленно повернул к нему голову. Его глаза были стеклянными, пустыми. Он кивнул - один раз , и позволил Уиллу повести себя обратно по тропинке. Они шли молча. Тишина Майка была давящей , она обволакивала Уилла, заставляя и его замолчать. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что любые слова были бы кощунством перед лицом этой бездны молчания, в которую погрузился Майк. Больница встретила их своими стерильными, безразличными объятиями. Но теперь ее тишина звучала иначе. Она звучала навсегда. *** Это случилось внезапно. Обычное утро. Та же капельница, тот же стаканчик с таблетками. Тот же санитар с бесстрастным лицом. Майк сидел в палате Уилла, Лукаса и Даьстин. Но когда доктор Сато делал обход, он остановился у сидящего Майка, на койке Уилла и что-то пробормотал, просматривая его. Майк сидел, скрестив ноги, и смотрел в окно. Он все еще был тихим, отстраненным, как после кладбища. — Уилер-сан — голос врача был ровным, профессиональным. — Похоже, здесь была допущена… неточность в первоначальных диагнозах. Более глубокие исследования показали, что ваше состояние… стабильно. И не требует дальнейшего стационарного наблюдения. Уилл, лежавший на своей кровати, замер. Он не сразу понял. Его мозг отказывался обрабатывать слова. Майк медленно повернул голову. Его лицо ничего не выражало. — То есть? — То есть вас выписывают— врач улыбнулся одними зубами, вежливой улыбкой. — Поздравляю. Вы можете собирать вещи. Оформление займет пару часов. В палате повисла оглушительная тишина. Дастин и Лукас перестали делать то, что делали, и уставились на врача, потом на Майка. Майк не выглядел счастливым. Он выглядел… ошарашенным. Так же, как и Уилл. — Жить с этим? — тихо переспросил он. — Мониторинг, разумеется, потребуется. Но да. Жить.. жить вы сможете. — врач кивнул и, щелкнув ручкой, двинулся дальше. И все. Не было фанфар, не было слез радости. Просто несколько сухих фраз, перевернувших все с ног на голову. Ошибка. Просто ошибка в бумагах. Год страха, отчаяния, боли, и крошечных проблесков надежды - все это оказалось просто… ошибкой. Майк встал. Его движения были механическими. Он начал собирать свои жалкие пожитки -пару книг, тот самый портрет, который нарисовал Уилл, смятую пачку сигарет. Он не смотрел ни на кого. Уилл сидел на своей койке, и внутри у него все замерло. Он чувствовал, как пол уходит из-под ног. — Майк… — его голос прозвучал хрипло. Майк остановился, но не обернулся. — Вот так вот, Байерс — произнес он глухо. — Ирония судьбы. — Но… ты же… у тебя есть мой… — Уилл запнулся. У него не было номера телефона. Не было адреса. Не было ничего. Они существовали только здесь, в этих стенах. За их пределами не было ничего, что связывало бы их. Майк наконец повернулся. — Да — просто сказал он. — Есть. Но он не предложил обменяться контактами. Не сказал «найди меня». Он просто стоял и смотрел на Уилла. Пришел санитар, чтобы помочь с вещами. Майк взял свой тощий рюкзак. — Ну… будь здоров…Байерс — бросил он через плечо. Слова прозвучали чужими, заезженными, как из плохой пьесы. И он ушел. Просто развернулся и вышел за дверь. Не оглянулся. Не обнял на прощание. Не сделал ничего. Уилл сидел на кровати и смотрел на пустую койку у окна. На смятую простыню. Комната внезапно стала огромной, пустой и очень, очень тихой. Лукас и Дастин молчали. Что они могли сказать? Уилл понял, что у него даже нет фотографии Майка. Только тот рисунок, который тот забрал с собой. Только воспоминания. Воспоминания об озере, о смехе, о слезах, о молчании на кладбище, о теплой руке, вытирающей слезы. Майк Уилер просто исчез. Растворился в большом мире, за стенами Астрария, оставив после себя лишь тишину. ...Пустота, оставшаяся после Майка, была не просто отсутствием звука. Она была веществом, густым и тягучим, как сироп. Уилл двигался по коридорам Астрария как лунатик, его шаги беззвучно тонули в ковровой дорожке, поглощаемой все той же, вечной, нерушимой тишиной. Его мучили не угрызения совести и не яростный гнев. Его мучила апатия. То самое всепоглощающее, леденящее безразличие, которое он когда-то видел в глазах Майка и которое теперь стало его единственным состоянием. Макс нет. Майка нет. Все остальное - процедуры, еда, разговоры с Лукасом и Дастином ,было белым шумом, лишенным смысла и объема. Однажды, когда сестра-сиделка на минуту отвлеклась, он просто встал и вышел. Не задумываясь, куда. Его ноги сами понесли его по знакомой, уже заросшей тропинке вниз, к озеру. Здесь ничего не изменилось. Все та же идеально круглая чаша воды, черной и неподвижной, как полированный обсидиан. Все те же темно-зеленые, почти черные кедры, склонившиеся над берегом в немом поклоне. Серое, стеганое одеяло неба. Туман, плывущий по склонам гор и стирающий границу между водой и небом. Воздух пах влажной хвоей, прелыми листьями и чем-то сладковатым - то ли мелиссой, растущей у воды, то ли диким персиком, аромат которого принесло из низин. Уилл подошел к тому самому мшистому камню. На нем лежала смятая пачка сигарет - та самая ,Майка, и дешевая пластиковая зажигалка. Кто-то из санитаров, наверное, забыл. Он взял одну. Пальцы дрожали. Он прикурил так, как делал это Майк , зажав фильтр между губами, прикрыв ладонью ветер, которого не было. Первая затяжка обожгла горло едким, чужим жаром. Он закашлялся грубо, надрывно, слезы выступили на глазах. Кашель рвал грудь, эхом разносился по тихому озеру, пугая невидимых птиц в кронах. Но он сделал вторую затяжку. Потом третью. Сигарета горькая, отдавала бумагой и пеплом. Ничего романтичного. Ничего утешительного. Только химический вкус чужой привычки и медленное, ядовитое головокружение. Он сидел и курил, как когда-то сидел Майк. Сгорбившись, уставившись в одну точку на воде. Он пытался вызвать в себе боль, тоску, ярость - все, что угодно, лишь бы пробить эту апатичную скорлупу. Но внутри была только пустота. Он чувствовал себя персонажем из чужого сна. Дым сигареты смешивался с туманом, становясь его частью. Зелень вокруг была слишком яркой, слишком насыщенной для его выцветшего внутреннего мира. Он был призраком в этом месте силы, неумелой пародией на того, кого пытался таким образом вспомнить. Окурок он не докурил до конца. Он швырнул его в черную воду. Тихое шипение. Круг расходился по воде и тут же угас, сглаженный абсолютной гладкостью. Он поднялся и пошел обратно, в свою бело-зеленую тюрьму, пахнущую антисептиком. А запах мелиссы, персика и табака еще долго преследовал его, как призрак другого, невозможного лета, которого не было и уже никогда не будет. Уилл перестал выходить из палаты. Он лежал на койке и смотрел в потолок, мысленно перебирая каждый момент, проведенный с Майком. Каждую колкость, каждую редкую улыбку, каждое прикосновение. Лукас и Дастин оставили его в покое. Они понимали. Их собственное горе по Макс было свежим и острым, а потеря Майка стала еще одним ударом по и так пошатнувшемуся, детскому миру. Шли дни. Недели. Голова совсем перестала болеть. Врачи разводили руками, говорили об «необъяснимой ремиссии», «уникальной реакции организма». Уилл слушал их и думал об озере. О смехе. О мокрой тряпке на лбу. О том, что, возможно, исцеление - это не только таблетки. Что это еще и кусок багета, разломанный пополам, и крик «Держись!», сорвавшийся с чужих губ. Его выписали. Церемония была короткой. Прощальные объятия с Лукасом и Дастином -крепкими, немного неловкими. Обещания писать, которые оба знали, что вряд ли сбудутся. Их миры были слишком разными, а связывала их только общая боль, которую теперь предстояло нести по отдельности. Мир за стенами Астрария оглушил его. Звуки, цвета, запахи - все было слишком ярким, слишком громким. Он вернулся домой. К своей старой комнате, к своим старым вещам. Все было так, как он оставил год назад, но он сам был другим. Чужим в собственной шкуре. Он попытался рисовать. Брал в руки карандаш, и пальцы не слушались. Он пытался изобразить лицо матери, пейзаж за окном - получались лишь угловатые, нервные линии, полные скрытой агрессии и тоски. Он не мог рисовать счастье. Он мог рисовать только то, что осталось внутри. Тишину. Пустоту. Тень. Однажды, разбирая старые коробки, он нашел свою первую, детскую коробочку для красок. И под потрескавшейся крышкой - забытый листок бумаги. Набросок, который он делал перед самой болезнью. Неуклюжий дракон, летящий в облаках. Он сел на пол, держа в руках этот кусочек своего прошлого «я», и заплакал. Впервые не от боли, а от потери. Потери того мальчика, которым он был. Потери друзей, которых он полюбил. Потери того единственного человека, который видел его не больным, а просто… Уиллом. И в тот вечер он снова взял кисть. Он не пытался рисовать что-то красивое. Он начал смешивать цвета. Темно-зеленый, как хвоя за стеклом больницы. Серый, как камень и небо. Белый, как больничные стены. И один-единственный мазок - ядовито-салатовый, как та самая, светящаяся в тумане вывеска. Он рисовал не картину. Он рисовал память. Девушку в коляске с озорной ухмылкой. Двух мальчиков, спорящих у окна. И себя . Бледного, испуганного, с широко раскрытыми глазами. А потом он добавил еще один образ. Неясный, размытый, почти уходящий в туман у края листа. Высокую, худую фигуру с темными, спутанными волосами. Руки, замершие в карманах. И пару глаз, смотрящих прямо на зрителя. Глаз, в которых читалась бесконечная, всепонимающая грусть. Уилл не нашел Майка. Он не получил писем и не нашел записок. Но он нашел его здесь, в пигменте, смешанном со слезами. Он нашел его в тишине своей собственной головы, которую тот помог ему отвоевать. Он больше не искал его в большом мире. Он понял, что некоторые люди приходят в нашу жизнь не навсегда, а лишь для того, чтобы оставить в ней шрам - болезненный, неизгладимый и прекрасный. Чтобы научить нас чувствовать. И чтобы, даже исчезнув, навсегда остаться частью того, что мы собой представляем. Уилл положил кисть. За окном шел дождь. Такой же, как в Японии. Он подошел к окну и приложил ладонь к холодному стеклу. «Спасибо»— прошептал он в никуда. И впервые за долгое время в его голосе не было боли. Была только тихая, светлая и бесконечно горькая благодарность.