4. Феникс

Звонкий смех разнёсся по спортивный площадке. Сайто злорадно смотрела на друга, повиснув на кольце. Какое это было по счёту её очко? Наверное, пятое. Но это не отменяло того факта, что она чувствовала себя победителем. Ведь внизу, на асфальте, театрально раскинув руки, валялся Осаму — очередная жертва её точного броска. Они торчали здесь уже несколько часов, успев сыграть пару баскетбольных таймов и несколько сетов волейбола. Такова была их негласная договоренность: чередовать игры, чтобы подтянуть выносливость Мии и навыки Сайто. Парень учил её чувствовать мяч, а она в свою очередь заставляла его двигаться до седьмого пота, чтобы тренировки Таро казались цветочками на её фоне. В детстве, когда Ичиро только увлёкся волейболом, Кацуми стала изучать всю теорию и постоянно тренировалась с братом, и она никак не заставляла его криками или слезами, или шантажом и ни в коем случае не висела на нём, чтобы он хоть минутку с ней поиграл. Всё было по его воле. Она хотела быть ближе к брату, разделять его страсть, жить тем, чем жил он. Но розовые очки разбились также быстро, как их дядя поедал папину стряпню, — очень быстро. Когда старший неожиданно перевёлся в баскетбольную команду, Кацуми осталась одна с выученными правилами теперь чужого вида спорта. И чувством, которое никак не хотелось признавать даже себе. Она говорила, что поддерживает его. Что главное — чтобы ему нравилось, а на остальное было абсолютно плевать. Но внутри что-то треснуло. Предательство — слишком громкое слово, но именно оно вертелось на языке всякий раз, когда она брала в руки мяч. Ведь все счастливые воспоминания были связанны с волейболом, а теперь... временами тяжело было даже на друзей смотреть. Уличному баскетболу её позже обучал нынешний капитан команды — Оотаке Ясуо. Как-то вечером он проходил мимо площадки и заметил девчонку, что снова и снова отчаянно швыряла мяч в кольцо, промахиваясь, матерясь сквозь зубы, и кидала снова. Узнав в ней сестру вице-капитана, он удивился ещё больше. Но пройти мимо уже не смог — слишком много злости и горечи читалось в каждом её броске. — Уже сдаешься? — Сайто возвышалась над парнем, смотря на него с усмешкой. — Я после тренировки, отстань от меня, — Осаму принял протянутую руку и уселся на земле, отпив уже тёплую воду. Кацуми точно доведёт его до состояния: Бог выносливости. — Вы с Ооми-саном сговорились и решили отыграться на нас за ориентацию? Мы же всё равно справились. — С одним новеньким, — девушка уселась рядом, бесцеремонно забирая бутылку и тоже делая глоток. — И вообще, мы не разговаривали с ним после ориентацией. Так что всё, что он делает — делает сам. Осаму покосился на неё, но смолчал. Говорить, что у этих двоих есть какой-то мыслительный канал общения, было бесполезно. Они всё равно в этом никогда не признаются. Но других выводов команда сделать не смогла. Даже третьегодки полностью соглашались с такой теорией, вспоминая свой первый год. Тренеру нужно было лишь подумать о чём-то, как Кацуми уже это делала. Или, наоборот, Сайто только хотела указать на чей-то промах, Ооми уже назначал наказание, даже не смотря на поле. Даже если он был в тренерской. Им двоим не нужно было разговаривать или иметь телефоны, они мысленно передавали всю информацию. Только Ичиро и Кита знали, как это работало, но всегда отмахивались со словами: магия. — А ты сегодня...? — Саму наконец решил поднять тему, которая его волновала последние несколько дней. Да, они часто играли, но обычно это было час-два, а не весь день. И с учётом того насколько наигранная была её улыбка и радость... Выводы напрашивались не самые приятные. — Просто голову хотела проветрить, — Мия с недоверием посмотрел на подругу. Он видел больше, чем говорил, и слышал о том, что происходило в художественном клубе. — Кацу? — Осаму тихо выдохнул. Он никогда бы не лез к ней с расспросами, не поднимал бы темы, которые она не хотела обсуждать. Но когда происходили резкие изменения в её и так шатающим состояние, он просто не мог молчать. — Поговори со мной. Пожалуйста. — О чем? — Сайто опустила голову вниз, рассматривая трещины на асфальте, улыбка не сползала с её лица, но стала ещё натянутее. — Не притворяйся хотя бы передо мной. Они были с Осаму с самого детства. Сколько она себя помнит, этот мальчишка всегда был где-то рядом, даже когда она не просила. Мия видел её во всех состояниях: от такой радости, где ты светишься от счастья, до состояния овоща, когда даже покормить себя сам не можешь. Наверное, глупо было сейчас умалчивать о своих переживаниях, но Кацуми просто не могла снова навалить на него всё это дерьмо. Хотя она знала, что он будет рядом. Он всегда был рядом. — Что происходит? — парень смотрел на неё, а в глазах промелькнуло беспокойство. Она всегда молчала. Даже когда ситуация выходила из-под контроля, Кацуми всегда молча страдала. Осаму громко выдохнул и поднял голову вверх. Он успел тогда, успеет и сейчас. — Оотаке говорит, что ты его избегаешь. Миура уже весь мозг проел Акире, что ты в художественном клубе не появлялась, — его голос был спокоен, без наезда, просто факты, которые она должна была знать. — Не смотри на меня, как на предателя, мы с Суной с ней в одном классе. Хочешь – не хочешь, а все переживания твоего семпая мы слышим. Да и Акира постоянно интересуется: не мы ли тебя переманили в свой клуб. — Всё сложно, — выдохнула Сайто и вдруг повалилась на спину, раскинув руки в стороны. Осаму и так слишком много делал для неё. — Просто устала от всей этой беготни. Хочется немного отдохнуть. — Кацу. Одно только прозвище. Но в нём поместилось столько: и жалость, и боль, и готовность быть рядом, что хотелось расплакаться прямо на месте. Девушка села рывком и натянула на лицо слишком яркую, неестественную улыбку. — Я правда в порядке. Просто нужен перерыв от всей этой сидячей работы, — Сайто вскочила на ноги, отряхивая шорты от пыли. — Может ещё немного в волейбол? Или ты уже выдохся, старпёр? Их разница в возрасте составляла всего месяц с небольшим, но она любила напоминать ему об этом при каждом удобном случае. И даже такие незначительные шутки от неё сейчас показывали, что всё не так плохо, как он представлял. Осаму усмехнулся, но с места встал. Если она не хочет говорить — значит, не будут. Главное, что она знает: он здесь. Рядом. В любое время. И готов выслушать всё, что её гложет. Время за игрой пролетело незаметно. Они только ввязались за пятую партию, как у Осаму завибрировал телефон. Мать была кратка: либо он возвращается сейчас, либо ужинает на улице. Причём в самом прямом смысле. И все знали, что она так и поступит. Мия-сан никогда не шутила со своими угрозами: сказала — сделала. — Иди уже, — Сайто махнула рукой, провожая его взглядом. — А то останешься голодным — мне же потом слушать твои страдания и кормить. Осаму хмыкнул и подхватил сумку, направляясь к выходу с площадки. Но обернувшись через пару шагов, заметил, что Кацуми так и стояла в кругу света под фонарём с мячом в руках, и уходить явно не собиралась. Уже давно стемнело. Детвора, что ещё пару часов назад носилась где-то рядом, давно видела сны, а Сайто всё продолжала кидать этот несчастный мяч в кольцо. Телефон молчал — ни одного уведомления или звонка, только музыка монотонно пульсировала в наушниках. Да и кому, собственно, писать? Брат в общежитии, отец в очередной командировке, а мать уже который месяц ночевала на работе, если всё ещё была в городе. Одиночество не сжирало её. Оно просто шло рядом с ней абсолютно везде, обволакивая сердце со всех сторон. Люди были возле девушки всегда, почти всегда, но чувство одиночества не планировало её покидать ещё ближайшие лет пять. Возле девушки было спокойно и хорошо. Очередной бросок полетел мимо кольца. Мир вокруг вдруг стал слишком хрупким, слишком громким, слишком… неправильным. Кацуми с силой выдохнула — этот звук вырвался из груди вместе с последними остатками самообладания, превратившись в сбивчивое, полное ярости ругательство. Ноги подкосились, и она рухнула вниз. Резкая, обжигающая боль пронзила колени, но она даже не почувствовала её сразу — только шершавый асфальт предательски впился в ладони, царапая кожу миллионом невидимых игл. Сколько? Сколько раз она вот так — собранная, нацеленная — пыталась заставить этот проклятый оранжевый мячик послушно нырнуть в кольцо? Сколько раз выплёвывала английские слова, которые упрямо не хотели складываться в стихотворение, путались в горле и застревали на языке кислым привкусом собственной никчемности? Сколько раз её захлёстывала горячая, до звона в ушах, волна несправедливости на уроках истории, когда она пыталась доказать правду, но голос срывался, тонул в авторитете чужого мнения? Сколько раз она замирала над листом бумаги, затаив дыхание, чтобы провести ту самую, единственную линию — идеальную, невесомую… но рука дрожала, и вместо линии получалась бессмысленная, кривая царапина, перечёркивающая всё. Сколько раз она заставляла себя проглотить колкие, гордые слова, которые так и рвались наружу, ради призрачного мира? Сколько раз её палец зависал над кнопкой вызова брата, а сердце сжималось в ледяной комок, не позволяя сделать этот шаг? Сколько раз, закрывая глаза, она пыталась силой мысли, всем своим существом, вернуть маму и папу обратно — в этот дом, где раньше пахло счастьем и завтраком по утрам? Сколько раз всё — абсолютно всё — выскальзывало из её рук, рассыпаясь в прах, как песок, который невозможно удержать? Почему? Почему снова? Почему вообще из всего этого бесконечного «сколько раз» ни разу не вышло ничего путного? В горле застрял ком. Не просто обида — настоящий, физический осколок боли, который мешал дышать, царапал изнутри. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, обжигая их солёным огнём. Рисование, к которому она когда-то прикасалась кончиками пальцев, чувствуя магию рождения линий… спорт, где её тело было сильным и точным… учёба, где раньше ей хватало одного взгляда, чтобы схватить суть… Всё это теперь было не с ней. Всё это ускользнуло, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Всё катилось под откос. Абсолютно всё. Она словно стояла на краю обрыва, и земля под ногами предательски оползала, утягивая за собой те самые опоры, которые казались когда-то нерушимыми. То, в чём она была уверена вчера, сегодня вызывало лишь глухую, тошнотворную пустоту. Всё, чему она посвящала себя, чем жила, вдруг решило кануть в небытие, будто кто-то невидимый жестоко сбросил её умения до заводских настроек, оставив её беззащитной, голой и растерянной. И что теперь? Где этот спасительный маяк, к которому можно плыть? Куда двигаться, если каждое движение отдавалось болью в висках? Чем заниматься, если руки опустели, а сердце молчало? До вступительных экзаменов было ещё целых два года. Но сейчас, сидя на холодном, колючем асфальте, она остро, каждой клеточкой кожи, чувствовала, что эти два года — не роскошь, а петля на шее. Готовиться нужно было сейчас. Выбирать нужно было сейчас. Но как сделать выбор, если внутри — абсолютная, выжженная пустота? Если интерес, который раньше грел изнутри, испарился, таланты иссякли, словно пересохшие родники, а всё, над чем она работала, чем гордилась, — погибло, раздавленное тяжестью этих бесконечных, давящих мыслей? Сайто со всей силы ударила кулаком по асфальту. На мгновение мир взорвался ослепительно-белой вспышкой чистой, физической боли. Резкая, живая волна прокатилась от костяшек вверх по руке, до самого плеча, на секунду перекрывая кислород, перекрывая мысли, перекрывая всё. Она замерла, чувствуя, как по сбитой коже расползается жар, как пальцы начинают мелко, предательски дрожать. Хоть что-то реальное. Глупая, острая, но такая честная боль. Хоть что-то, что можно было не объяснять, не доказывать, а просто — чувствовать. Вкус металла во рту от того, что она закусила губу, пульсация в разбитых суставах… Это было её. Не «неудача», не «пустота», а просто боль. Понятная. Осязаемая. Музыка в наушниках давно превратилась в белый шум — гитарные переборы и голоса без слов бились где-то на периферии сознания, не в силах пробить плотную стену мыслей. Они больше не спасали. Они просто были, как чужой, надоевший разговор за стеной. А потом, словно мир решил добить её окончательно, один наушник выскользнул из уха и повис на проводе, беззвучно раскачиваясь где-то у плеча. Сначала ей показалось, что она оглохла. Потому что то, что наступило следом, было слишком плотным, слишком тягучим для обычной тишины. Густая, тёплая, беспощадная тишина накрыла её с головой, как тяжелое одеяло, под которым невозможно дышать. Она чувствовала, как воздух давит на барабанные перепонки, как гулко, с надрывом, колотится сердце в груди, как шуршит собственная одежда при каждом сбивчивом вздохе. В этой тишине некуда было спрятаться. Не за что зацепиться. — Опять с ума сходишь, Мононоке? — чужой голос окотил как ледяная вода на горячую голову. Сайто тут же проглотила надвигающуюся истерику. Не хватало, чтобы кто-то видел, как она с катушек слетает. Поняв, что его то ли игнорируют, то ли снова не слышат из-за музыки, Суна подхватил мяч, лениво подкатившийся к его ногам, и, не целясь, бросил трёхочковый. Мяч описал идеальную дугу и без единого звука провалился в кольцо. Теперь она точно не могла его не заметить. — Чего тебе? — девушка стянула наушники и быстро, почти незаметно, провела ладонью по щекам, стирая влажные дорожки. Глубокий вдох — и на лице уже привычная, чуть насмешливая улыбка. — Не поздно ли для прогулок? Суна лишь усмехнулся в ответ. Если она хочет поиграть в "Я в порядке", он подыграет ненадолго. — А сама то? Помниться, ты ещё с Осаму уходила. Неужели с конца нашей тренировки здесь торчишь? — парень сунул руки в карманы ветровки, внимательно следя за каждым её движением. — Бред не неси, — Кацуми подошла к мячу и принялась отбивать его об асфальт, чтобы хоть как-то занять руки. — Я уже сто раз домой сбегала. — Конечно, — Суна кивнул с абсолютно непроницаемым лицом, но взгляд скользнул по её вещам, небрежно брошенным у скамейки: контейнер Осаму и пустая бутылка из-под водой. — А ветровку чего не взяла? — Зачем? Я тут бегаю, не замерзну. — Как знаешь, — он пожал плечами и совершенно спокойно уселся прямо на землю рядом с её сумкой. Щелчок — и в руках появилась открытая банка чёрного кофе. Сайто замерла с мячом в руках, наблюдая за этой картиной. — Что ты? — она вопросительно приподняла бровь, не понимая почему он не уходит. Они же уже поздоровались, выяснили кто что делает — теперь можно было расходиться. — Почему не уходишь? — Зачем? — Суна посмотрел на неё с лёгким, едва заметным удивлением. Сайто уже давно поняла, что парень был скуп на эмоции. Точнее так казалось на первый взгляд, на деле всё скрывалось в самих глазах. В них всегда читалось всё, что он скрывал за маской безразличия. И сейчас там плескалось откровенное издевательство. — А зачем тебе торчать здесь? — не сдавалась она. — А почему бы и нет? — он отпил кофе и чуть заметно усмехнулся, наблюдая, как её начинает раздражать эта бессмысленная перепалка. — Суна, я серьёзно, зачем ты здесь? Вместо ответа Ринтаро просто поднял банку с кофе, словно предлагая тост. Сайто закатила глаза. Ну конечно. Зачем просто ответить, если можно поиграть в загадки? — Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Зачем ты остался здесь? Ведь кофе можно и дома попить. — На улице приятнее, — невозмутимо отозвался он. Сайто почувствовала, как внутри закипало раздражение. Ещё немного — и из ушей пойдёт пар. Но прежде чем она успела разразиться тирадой, Суна всё же смилостивился: — Ты время видела? Если с тобой что-то случится, Осаму и Кита-сан мне голову оторвут, когда узнают, что я последний, с кем ты контактировала. — Решил задуматься о будущих маловероятных событиях? — Сайто скептически изогнула бровь. Суна кивнул, лениво прикрывая глаза. — Почему бы и нет? Кита-сан давно говорил, что это полезная практика. — Мне кажется, он имел в виду волейбол. А не… — она повела рукой, описывая полукруг, — вот это всё. — Но практиковаться в жизни полезнее, разве нет? — уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Сайто закатила глаза, но ничего не ответила. Легче было просто согласиться, когда-нибудь, но ему надоест здесь сидеть. Ведь так? Повисла пауза, заполненная только стрекотом сверчков и далёким шумом редких машин. — Ты ведь не уйдёшь, да? — спросила она спустя, как ей казалось, вечность. Суна отрицательно покачал головой, даже не открывая глаз. — Ладно, — Кацуми решительно подошла к нему, быстро сгребла свои вещи и закинула сумку на плечо. — Тогда пошли. — Ну уж нет. Теперь подожди, пока я кофе допью. — Ты издеваешься? — Никак нет, — Суна сделал медленный глоток, явно наслаждаясь её раздражением. — Подумаешь, подождёшь пару минут. Не умрёшь же. Тем более, если бы не я, ты бы всё равно здесь торчала до утра. Значит, домой тебе не особо и надо. Аргумент был настолько логичным, что возразить оказалось нечего. Сайто только громко выдохнула и плюхнулась рядом на холодный асфальт, прижимая сумку к груди. — Мышцы ещё не сводит от стольких прыжков? — спросил Суна, косясь на неё. — Я в норме. Он кивнул, принимая ответ, но в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — то ли сомнение, то ли интерес. Некоторое время они сидели молча. Тишина была почти уютной, но Сайто кожей чувствовала, что это затишье перед бурей. Как показывала практика, с близнецами спокойные и предсказуемые не дружили. — Решила всё-таки оставить архитектурный? И вот оно — то, что обсуждать точно не хотелось и не планировалось ближайшие несколько месяцев точно. Кацуми почувствовала будто ей перекрыли кислород. Она сама себе боялась признаться в этом — а тут какой-то левый парень решил вслух озвучить её страх? — Я видел тебя неделю назад в художественном клубе, — продолжил он, не дожидаясь ответа, — по черновикам можно понять, что ты не фанат чётких одиночных линий. — С чего ты взял? — её голос сел, потеряв всю наигранную лёгкость. Та дружелюбная интонация, которую она натягивала на себя последние минуты, рассыпалась в прах. Маска треснула. Где-то глубоко внутри, под рёбрами, всё сжалось в тугой узел — холодный, колючий. Голос теперь звучал именно так: холодно. Настороженно. Словно она сжималась в пружину, не зная, в какую сторону прыгнуть. Суна, наконец, открыл глаза и посмотрел на неё в упор. Там было только спокойствие. Чуть ленивое, чуть усталое, но такое… пронзительное любопытство. Будто он видел её насквозь — эту её боль, которую она так старательно прятала, эту её хрупкую, истрёпанную гордость, эти её руки, всё ещё помнящие холод асфальта. Он не копался в ней. Он просто… смотрел. Спокойно. Без осуждения. Без спешки. И от этого взгляда — честного, открытого, но такого пугающе ясного — Сайто стало не по себе. Хуже, чем если бы он засмеялся. Хуже, чем если бы он прошёл мимо. Потому что в его молчании не было равнодушия. В нём было что-то, от чего защищаться оказалось сложнее всего. — Это просто не твой стиль. Художники и спортсмены похожи куда больше, чем кажется. У каждого игрока своя манера игры. Можно сколько угодно зубрить учебники, оттачивать идеальные приёмы, но если ты не добавишь в это что-то своё — это будет не твоя игра. Она не будет приносить удовольствия ни тебе, ни команде. Да и соперники быстро раскусят, как тебя закрыть. Он легко поднялся с асфальта и бросил пустую банку в урну — даже не глядя, на звук. Попал. — Я не говорю, что твои черновики были ужасны, — Суна обернулся, и в свете фонаря его лицо казалось отстранённым, — но они тебе сами не нравились, потому что не отражали твой стиль. А то, что отражало, не проходило под условия задания. Сайто замерла. Пальцы, всё ещё саднящие после удара об асфальт, вцепились в шершавую поверхность мяча с такой силой, что побелели костяшки. Мяч казался сейчас единственной точкой опоры — упругим, реальным, живым под её ладонями. Она чувствовала, как каждый шов врезается в кожу, как напряжение перетекало из плеч в руки, из рук — в этот оранжевый круг. Каждое слово Суны падало внутрь не в уши — под рёбра, в солнечное сплетение, в то самое место, где последние дни пульсировала тупая, ноющая пустота. С пугающей точностью. С безжалостной честностью. Он не спрашивал. Он не угадывал. Он просто называл вещи своими именами. В горле снова встал ком. Она не могла сказать ни слова. Не могла возразить. Не могла даже выдохнуть, потому что выдох превратился бы во всхлип, а этого она позволить себе не могла. Только пальцы сжимали мяч всё сильнее, будто он мог удержать её на месте, не дать рассыпаться на миллион осколков. Суна не ждал ответа. Он знал, что его не будет. Перед тем как развернуться и уйти, он бросил последний взгляд через плечо. Мягкий свет фонаря скользнул по его профилю, на секунду задержался в глазах. В них не было торжества. Не было «я прав». Только спокойная, ленивая констатация факта, от которой почему-то становилось ещё больнее. — С баскетболом та же история. Тебе же больше нравится уличный, чем классический. Поэтому сейчас и не получается — ты пытаешься играть по чужим правилам. Он махнул рукой и зашагал прочь, оставляя девушку наедине с тишиной и её собственными мыслями. Что это только что было? Сайто смотрела в одну точку перед собой. Взгляд упал на потрескавшийся асфальт, на мелкие камешки, которые она уже выучила наизусть, на собственную тень, которую фонарь отбрасывал на землю длинным, искажённым силуэтом. Она смотрела, но не видела. Внутри всё кипело, переливалось, никак не желая успокаиваться. То, что она так тщательно прятала. То, что она запирала на самые хитрые замки, заматывала колючей проволокой, прятала за масками дружелюбия и холодной отстранённости. То, с чем она оставалась наедине только по ночам, когда никто не видел, — какой-то волейболист раскусил за пять минут. Просто заглянув в её эскизы. Просто бросив тот самый ленивый, спокойный взгляд. Бред. Абсурд. Сайто почувствовала, как к горлу подкатывает горькая, обжигающая волна — смесь злости, стыда и какого-то унизительного облегчения. Потому что делать вид, что он не прав, было бы глупо. Глупо и смешно. Она могла бы огрызнуться, могла бы выдать очередную колкость, могла бы сделать вид, что этот долговязый волейболист ничего не понимал в её жизни. Но зачем? Она ведь и правда не хотела поступать в архитектурный. Эта мысль — такая простая, такая очевидная — ударила наотмашь, оставив после себя звенящую, почти физическую пустоту. Уже год. А может, и больше. Сайто даже не могла вспомнить тот самый момент, когда всё сломалось. Но помнила, как однажды утром смотрела на очередной чертёж и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. От этих чётких, выверенных линий. От безжалостных пропорций. От бездушных, стерильных проекций, в которых не было места ни дыханию, ни жизни, ни ей. Но как просто взять и всё бросить? Она почувствовала, как ладони, всё ещё сжимающие мяч, начали дрожать. Мелко, предательски. Как будто тело само пыталось удержать то, что разум уже готов был отпустить. Сколько лет она вкладывала в это? Сколько ночей просидела за кульманом, пока пальцы немели, а глаза слезились от напряжения? Сколько криков она выслушала, сколько слёз проглотила, сколько надежд — чужих, навязанных, тяжёлых — пыталась оправдать? Бросить всё это — всё равно что признать, что мама была права. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Сайто представила этот разговор — холодный, колючий, полный разочарования. Представила этот взгляд, который она знала слишком хорошо: «Я же говорила. Я всегда знала, что из этого ничего не выйдет». Представила, как внутри неё всё сжимается в тугой, обжигающий ком, потому что признать чью-то правоту — особенно мамину — было одним из самых страшных поражений в её жизни. Но… И вот тут начиналась развилка. Кацуми закрыла глаза. В темноте под веками мысли стали только громче, только острее. Она чувствовала, как холодный асфальт отдаёт свой холод сквозь шорты, как ветер касается мокрых щёк (когда она успела заплакать?), как тяжёлый, упругий мяч давит на побелевшие пальцы. Либо продолжать биться головой о стену до крови. Она почти физически ощутила этот удар — лбом о кирпичную кладку, раз за разом, надеясь, что однажды стена устанет, поддастся, архитектурный начнёт приносить радость. Можно продолжать. Можно сжать зубы, проглотить эту тошноту, заставить себя. И оставаться правой. Не дать маме злорадствовать. Не признать поражение. Но какой ценой? Либо отпустить. Слово «отпустить» отозвалось где-то в груди странным, пугающим облегчением. Как если бы она стояла на краю обрыва, смотрела вниз и вдруг поняла, что падать — не страшно. Страшно — так и остаться стоять, вцепившись в перила, до тех пор, пока пальцы не сломаются. Нырнуть в неизвестность. Туда, где нет гарантий. Где никто не обещал, что у неё что-то получится. Где нет чётких линий, выверенных планов, безопасных чертежей. Зато есть шанс наконец-то дышать полной грудью. Сайто медленно, очень медленно выдохнула. Воздух вышел из лёгких с тихим, дрожащим звуком — почти стоном. Она чувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоями страха, усталости и чужой правоты, что-то шевелилось. Что-то очень маленькое, очень хрупкое, но невероятно живучее. И тут возникает вопрос. Вопрос, от которого у неё заныло в груди, а в висках застучала кровь. А на каком пути она потеряет меньше? Сайто открыла глаза. Всё так же сжимая мяч, всё так же стоя на коленях на холодном асфальте, она смотрела в пустоту перед собой, и в этой пустоте медленно, неохотно, но неизбежно начинал формироваться ответ. Тот, которого она боялась больше всего. Тот, который уже знала. Ринтаро остановился в нескольких метрах от входа на площадку и обернулся. Свет одинокого фонаря падал на асфальт жёлтым, чуть дрожащим кругом, выхватывая из темноты только самое важное. Кацуми сидела всё там же. Не сдвинулась ни на сантиметр. Но теперь её тело сжалось в маленький, плотный комок — будто она пыталась стать невидимкой, раствориться, исчезнуть, стать частью этой холодной, пустой площадки. Лицо уткнулось в колени, руки обхватили ноги, а плечи… плечи вздрагивали. Мелко, прерывисто, беззвучно. Она плакала. Суна смотрел на эту маленькую фигурку посреди огромного, пустого пространства, и в груди у него что-то неуловимо сжалось. Не жалость — нет. Жалость была бы оскорблением. Скорее… узнавание. Он слишком хорошо знал этот момент. Тот самый, когда маска трескается окончательно, когда не остаётся сил ни на злость, ни на отрицание, ни на привычное «я справлюсь сама». Тот момент, когда человек остаётся наедине с собой — настоящим, разбитым, уставшим — и уже не может сделать вид, что всё в порядке. Свет фонаря ложился на её волосы, на ссутуленную спину, на вздрагивающие плечи, делая её почти призрачной. Хрупкой. Потерянной. И от этого зрелища почему-то не хотелось отворачиваться. Он улыбнулся. Не той ленивой, полузакрытой улыбкой, которой привык отделываться от лишних вопросов. Не насмешливо — сейчас это было бы жестоко. Не торжествующе — ему нечем было торжествовать. Просто… понимающе и тихо. Ветер чуть шевельнул волосы, донёс запах ночной прохлады и мокрого асфальта. Где-то далеко, за домами, угасали последние звуки города. А здесь, на этой пустой, никому не нужной площадке, происходило что-то важное. Что-то, что не требовало слов. Сколько бы человек ни пытался сдерживаться. Сколько бы ни прятался от самого себя — за масками, за чужими ожиданиями, за громкой музыкой в наушниках, за злостью, за обещаниями, которые давал не себе, — он всё равно сломается. Это не было вопросом «если». Это был вопрос «когда». Суна перевёл взгляд с её вздрагивающих плеч на тёмное небо над головой, где сквозь облака уже пробивались первые, ещё робкие звёзды. Только есть разница. Огромная, невыносимая, спасительная разница. Ломаться, когда ты уже переполнен до краёв — когда трещины пошли по всему телу, когда каждый вдох причиняет боль, когда ты уже не помнишь, каково это — дышать свободно. Или ломаться сейчас, когда ещё есть время. Когда можно остановиться, оглянуться, признать, свернуть не туда, куда тебя толкают, а туда, куда ты сам хочешь. Когда ещё можно спастись. Он ещё раз взглянул на её маленькую, сжавшуюся фигурку в круге жёлтого света. Плечи всё так же вздрагивали. Мяч, забытый, лежал рядом, выкатившись из ослабевших пальцев. Но на его губах всё ещё держалась та самая улыбка. Понимающая. Спокойная. Немного грустная. Потому что он знал: иногда самое большое падение оказывается самым первым шагом к тому, чтобы наконец-то встать на ноги.

***

Тренировка длилась уже несколько часов. Кто-то из волейболистов бросал на тренера Норимуне откровенно молящие взгляды, но тот мог лишь развести руками — главный тренер вернулся из командировки по повышению квалификации, и теперь никакой халтуры этим чудикам не светило. Ооми стоял у сетки, внимательно сканируя каждого игрока. Особенно — близнецов Мия. Они были сегодня… другими. Тише, сдержаннее. Без привычной ругани и вечных подколов, которые обычно разряжали атмосферу в зале. Осаму вообще будто выпал из реальности. Он не реагировал на брата, не отвечал на шутки, даже когда Атсуму специально провоцировал его, надеясь вывести на привычную перепалку — ноль эмоций. Сокомандники переглядывались, но никто не мог точно сказать, хорошо это или плохо. Осаму словно погрузился в свой собственный мир, двигался на автомате, отрабатывал подачи и приёмы так, будто тело работало само, а голова была где-то далеко. Такое с ним случалось и раньше, но никогда не длилось так долго. И никогда не было таким… тяжёлым. Атсуму вообще перестал понимать, что происходило с братом. Ещё пару дней назад тот был в порядке — огрызался, спорил, защищался, даже пару раз чуть не подрался с ним из-за последнего онигири. А теперь? Теперь он просто… отсутствовал. Не игнорировал — именно не слышал. Смотрел сквозь. Отвечал невпопад. А если и концентрировался на чём-то, то только визуально — как будто звук для него перестал существовать. Их родители уже думали сводить сына к лору, вдруг оглох. Точнее их уговаривал Атсуму. Впервые в жизни он не знал, как достучаться до брата, и это пугало сильнее любых ссор. Дверь в спортзал тихо скрипнула, привлекая всеобщее внимание. В проёме показалась женская голова, а следом — изящная рука, коротко махнувшая волейболистам. Мяч глухо стукнулся об пол. Осаму пропустил пас брата — взгляд прикипел к двери, к фигуре, которую он меньше всего ожидал здесь увидеть. Сайто выглядела… плохо. Даже хуже, чем плохо. Под глазами залегли глубокие тени, кожа приобрела нездоровую бледность, а скулы заострились так, будто она не ела как минимум неделю. Кита нахмурился и машинально сделал шаг вперёд, но Оомими мягко покачал головой: подожди, посмотрим. — Тренер Ооми, можно вас на минутку? — Сайто осталась стоять возле двери, не желая мешать тренировки. Мужчина удивлённо посмотрел на гостью, но кивнул. — Отдохните пока. Эти два слова прозвучали как сигнал к капитуляции. Половина команды рухнула на пол, кто-то просто лёг звездой, кто-то прислонился к стене, выжимая последние капли воды из бутылок. После возвращения старшего тренера тренировки превратились в испытание на прочность. — Думаете, она пришла по наши души или всё-таки решила стать нашим менеджером? — Акаги прикрыл глаза, тяжело дыша и раскинув руки в стороны. — Вряд ли, — Оомими не сводил взгляда с тренера и гостьи. — Ооми-сан хоть и улыбается, но… думаю, она бы сначала поговорила с Норимуне-саном. Всё-таки он больше всего жаждет её в наших рядах. — Тогда что они могут обсуждать? — Оджиро сделал большой глоток воды, косясь на дверь. Осаму молчал. Он вообще перестал участвовать в разговоре, сжимая мяч так, что побелели костяшки. Взгляд был прикован к подруге, которая стояла у выхода и явно чувствовала себя хуже, чем хотела показать. Тревожный звоночек зазвенел в голове ещё пару дней назад, когда она начала отменять их совместные тренировки. Тогда он списал на усталость после ориентации, на завал в художественном клубе, на бесконечные домашнее задания. Она же всегда много работала. Но, кажется, совсем перестала отдыхать. — Да какая разница?! — Атсуму раздражённо отбил мяч об пол. — Я не особо хочу, чтобы этот демон в юбке стал нашим менеджером. — Конечно, ты же все последние мозги растеряешь, — огрызнулся Суна, ловко увернувшись от мяча, который младший Мия кинул в его сторону. Но даже в своей привычной манере Ринтаро не мог скрыть любопытства. Он тоже смотрел на дверь, вспоминая их последний разговор на той площадке пару дней назад. Тогда ему показалось, что он смог достучаться, что её прорвало, и это хорошо. Ведь слёзы — это первый шаг к тому, чтобы отпустить. Но сейчас, глядя на её осунувшееся лицо и тени под глазами, он впервые задумался: а не сделал ли хуже? — О, это Сайто-семпай? — Рисеки Хейске, единственный первогодка, вступивший в волейбольный клуб, вышел из подсобки с инвентарём и замер, увидев знакомую фигуру у двери. Кита приподнял голову, с интересом взглянув на новичка. — Ты с ней знаком? — Да, мы учились в одной младшей и средней школе, — Хейске говорил тихо, но в голосе чувствовалась тёплая нотка. — Она часто помогала мне с некоторыми предметами. А теперь ещё и старшая. — Какой тесный мир, — Атсуму хмыкнул, поднимая с пола мяч и крутя его в руках. Его уже давно перестало удивлять, что демон была знакома со всеми парнями в радиусе несколько километров, но это не отменяло того факта, что это до жути раздражало. — Да вас сама судьба сводит, — Оджиро подмигнул первогодке, и тот мгновенно залился краской. — Нет, что вы, семпай! Это просто совпадение, — Хейске замахал руками, смущаясь ещё больше, но ему было приятно, что старшие так думали. Ведь Сайто-сан и вправду была удивительна. Вечно где-то бегала и всегда всё успевала, а сколько раз ему помогала с усвоением материала. — Знаешь, как говорят? — Оомими облокотился о стену, принимая задумчивый вид. — Судьба подкидывает нам три встречи. Первая — когда мы ещё не понимаем. Вторая — не вовремя. А третья — когда всё наконец встаёт на свои места. Если бы у него были очки, он бы непременно их поправил — жест, который товарищи по команде давно окрестили его коронным. Все они до сих пор удивлялись, как в этом двухметровом шкафу уживалась любовь к сентиментальным романам. — Ну... может, — Хейске почесал затылок, отводя взгляд куда-то в сторону, лишь бы не встречаться глазами с ухмыляющимися старшими. Потому что если он сейчас посмотрит на них, то точно не выдержит. Или скажет что-нибудь глупое. Или, что ещё хуже, просто… улыбнётся. А этого нельзя. Ни в коем случае нельзя показывать, как ему… как это… Соединять Богиню. Даже мысленно произносить это слово в одном контексте с собой было странно. Неправильно. Кощунственно. Она была где-то там — в другом измерении, в другом мире, куда у него, обычного смертного, не было и не могло быть доступа. Он видел её на фотографиях, мельком — в коридорах, обучался у неё в библиотеках. Она была… светом. Воздухом. Чем-то настолько далёким и прекрасным, что даже мечтать о ней казалось наглостью. Ринтаро скользнул взглядом по чужой растерянности — мельком, краем глаза, без всякого интереса. Чужие эмоции редко задерживали его внимание дольше, чем на секунду. Слишком много шума и суеты. Он уже привык пропускать это мимо, как фон, белый шум, который не требовал внимания. Взгляд упал на экран телефона. Пальцы привычно разблокировали его, открыли первое попавшееся приложение, но мысли были где-то далеко. Он смотрел в экран, но не видел. Смотрел, но не читал. Смотрел, но… Прошла минута. А может, две. Ринтаро поймал себя на том, что даже не помнит, когда выключил экран. Чёрное стекло смотрело на него пустым, зеркальным взглядом, отражая собственную невнимательность. Он нахмурился — чуть-чуть, едва заметно, только уголок губ дрогнул. Взгляд поднялся выше. Телефон остался в руке, но теперь он смотрел поверх него. Чуть прищурившись, с той ленивой, почти сонной сосредоточенностью, которая всегда пугала тех, кто знал его чуть дольше пяти минут. Она стояла у двери. Кацуми. Ринтаро не сразу понял, что именно приковало его внимание. Может быть, то, как она держалась — слишком прямо, слишком ровно, словно каждый позвонок был закреплён стальными струнами. Или то, как её лицо… осунулось всего за несколько дней. Тени под глазами стали глубже, скулы — острее, а губы — бледнее, будто она забыла, что такое нормальный сон. Или, может быть, то, как она старалась. Старалась выглядеть нормально, старалась держать спину, старалась не показывать, что каждый сантиметр её тела кричит об усталости. Кричит так громко, что Ринтаро слышал это даже отсюда. Интерес, который проснулся где-то глубоко внутри ещё на той пустой улице не утихал. Наоборот. Он разгорался. Медленно, лениво, но неуклонно. А потом случилось то, что заставило его взгляд заостриться. Тренер Аякаси — широкоплечий, громкий, вечно смеющийся — потрепал Мононоке по голове. Обычный жест. Дружеский. Таких жестов вокруг было сотни каждый день. Похлопывания по плечу, лёгкие толчки, взъерошенные волосы — всё это было частью мужского, спортивного, немного грубоватого языка, на котором здесь говорили все. Но что-то в этом конкретном жесте зацепило взгляд Ринтаро. Он не мог объяснить, что именно. Может быть, то, как пальцы Аякаси задержались на волосах Мононоке на долю секунды дольше, чем нужно. Может быть, то, как сама Мононоке чуть заметно расслабился под этим прикосновением. А может быть, то, как громко, слишком громко рассмеялся тренер, словно пытался сделать этот жест абсолютно обычным, лишить его всякого намёка на что-то большее. Суна продолжал смотреть поверх телефона. Взгляд его стал чуть острее, чуть внимательнее. Он не знал, что именно ищет. Не знал, есть ли там вообще что-то, что стоило искать. Но интуиция, что редко ошибалась, подсказывала: здесь что-то есть. А потом парень заметил другое. На долю секунды — меньше удара сердца — Таро Ооми будто потянулся к девушке. Рука дрогнула, словно хотела обнять, прижать, укрыть от всего и поддержать. Но он сдержался. Опустил руку и улыбнулся шире, будто ничего и не было. Для случайного взгляда это была бы незаметная мелочь. Но Суна смотрел слишком пристально, впитывая каждое движение, и чем дольше наблюдал, тем меньше понимал, почему не может просто отвернуться. Словно что-то внутри держало и нашёптывало: смотри. Не пропусти. А потом Сайто улыбнулась. По-настоящему. Тепло, без масок и притворства. И только выдохнув, Ринтаро осознал — он вообще не дышал последние секунд десять. Что это было? Суна никогда не терял контроль над собой. Никогда. Его тело всегда слушалось его — в волейболе, в движении, даже в этом вечном, ленивом бездействии. Но сейчас, в эту секунду, его тело предало его. Заставило забыть о дыхании. Заставило смотреть. Заставило… чувствовать. Пальцы дрогнули. Он быстро, может быть, даже слишком быстро, перевёл взгляд на телефон. Экран ожил под его пальцами, лента соцсетей послушно поплыла вверх, но Ринтаро не видел ни одного поста. Он просто делал вид. Делал вид, что ему интересно. Делал вид, что его взгляд не возвращается к краю экрана, туда, где в отражении стекла всё ещё мелькал её силуэт. Делал вид, что сердце успокоилось. Делал вид, что щиплет в груди не от того, что он только что увидел, а от чего-то другого — от сквозняка, от усталости, от чего угодно. Главное — чтобы никто из команды не заметил. Ринтаро краем глаза оценил обстановку. К счастью, все были заняты своим делом: кто-то спорил о вчерашнем матче, кто-то копался в сумке, кто-то уже потянулся к выходу. Кажется, никто не смотрел в его сторону. Никто не видел этот дурацкий, затянувшийся взгляд. Никто не заметил, как он замер. Никто не успел задать вопросы. — Отдохнули? — Ооми хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и упёр руки в пояс. — Тогда предлагаю просто поиграть и разойтись. Без лишней беготни. — Не знаю, что вам наговорила Мононоке, но я её обожаю! — Атсуму аж подскочил на месте, загораясь. Бегать кроссы ему надоело, хотелось нормальной игры, мяча, сетки, драйва. — Кто? — тренер нахмурился, непонимающе оглядывая команду. — Принцесса Мононоке, — Суна пожал плечами с таким видом, будто это само собой разумеющееся, и взял мяч. — Мы так Сайто называем. Вы не смотрели это аниме? Таро задумчиво почесал подбородок, и на его губах мелькнула тень улыбки. — Смотрел, — он перевёл взгляд туда, где только что стояла девушка, но её уже не было. — А ведь они и правда похожи, — тренер помолчал секунду и тряхнул головой, возвращаясь в реальность. — Ладно, хорош болтать! Быстро на позиции! — Принцесса Мононоке? — Атсуму зашипел прямо в ухо друга, сверкая глазами. — Ты совсем? Не сравнивай эту прекрасную девушку с демоном в юбке! Суна даже бровью не повёл, продолжая лениво крутить мяч в руках. — А я думал, тебе нравится Сан, когда она стала демоном в юбке? Если уж на то пошло, то она была в платье. — Я не о ней! — Атсуму аж подпрыгнул от возмущения. — Я о Сайто! Она — демон в юбке! — Но ты же назвал её прекрасной девушкой, — уголки губ Суна дрогнули в хитрой, почти лисей ухмылке. — Неужели понравилась? Атсуму открыл рот, закрыл, снова открыл — и вместо внятного ответа выдал поток отборной брани себе под нос. — С тобой бесполезно разговаривать! — рявкнул он напоследок и гордо удалился на свою позицию, прожигая взглядом площадку. Ринтаро проводил его скучающим взглядом, но мысли уже были далеко. Он посмотрел на входную дверь, где ещё пару секунд назад стояла девушка. Любопытство так и сжирало его изнутри. Почему она здесь? О чём говорила с тренером? Почему выглядела так, будто не спала неделю? Суна нахмурился, заставляя себя отвести взгляд. Он не имел права подойти и спросить в лоб, он ей никто. Ни в прошлом, ни в настоящем, но это пока. Парень моргнул и перевёл всё своё внимание на игру.

***

Большая перемена в Инаризаки — это всегда испытание. Столовая гудела как растревоженный улей: сотни голосов сливались в сплошной гул, сквозь который невозможно было разобрать даже собственные мысли. Пробиться к раздаче еды — уже подвиг, а найти кого-то конкретного в этой толчее граничило с магией. Именно поэтому Сайто встретила Аомине ещё до того, как он успел нырнуть в эту мясорубку. Забрала его прямо из класса, предложив пообедать вместе — и заодно обсудить всё, что накопилось за последнюю неделю. Они нашли относительно тихий уголок у окна. Аомине не торопил и давал ей время собраться с мыслями, спокойно приступив к еде. Сам помнил, что такое нервничать перед старшими. Кацуми закусила губу и принялась рыться в сумке, нащупывая потрёпанный блокнот. — В общем, — она протянула ему закрытый скетчбук, не решаясь поднять глаза. — Я хотела извиниться за своё поведение в последнее время. И показать, что я не совсем отлынивала. Чтобы ты не думал… — Аомине перестал жевать и внимательно посмотрел на неё. — Мне нет оправдания, но я… — Сайто, перестань, — он аккуратно отложил палочки и, уперев локти в стол, опустил подбородок на сплетённые пальцы. В его взгляде не было ни капли упрёка — только мягкое, понимающее тепло. — Акира говорила, что у тебя творческий кризис. Для кого-то это, может, и отговорка, но я-то знаю, что это такое. Поэтому не надо. Девушка наконец рискнула поднять глаза и зависла. В этих голубых глазах не было ни вызова, ни привычной смешинки. Они казались глубокой водой в сумерках — прозрачной ровно настолько, чтобы разглядеть дно, но притягивающей своей тихой силой. — У всех бывают тяжёлые времена. Никто от них не застрахован. — Аомине говорил спокойно, будто укрывал её одеялом. — Если сейчас ты чувствуешь себя лучше — отлично, на этом и остановимся. Если этап ещё не прошёл — отдохни от творчества ещё столько, сколько нужно. Никто тебя не торопит. — Спасибо, семпай, — Кацуми мягко улыбнулась. И почему она всё время боялась показать эту часть себя перед Аомине? Мысль эта пришла неожиданно и застала врасплох. Кацуми вдруг остро, почти физически ощутила, как глупо было всё это время выстраивать барьеры там, где их не требовалось. Это же Аомине. Её семпай. Тот, кто сам проходил через все эти круги — через пустоту, через отчаяние, через моменты, когда руки опускались и казалось, что ничего больше никогда не получится. Как и любой творец. Как любой, кто рискнул посвятить свою жизнь тому, чтобы рождать что-то из ничего. Он не спортсмен, не тот, кто мерил успех секундами и сантиметрами. Он — тонкая натура. Чувствующая. Уязвимая в своей открытости. Тот, кто полностью отдавался чувствам, позволял им проходить сквозь себя, переплавлять в линии, в цвета, в формы. Тот, кто не боялся быть неудобным, неправильным, слишком чувствительным для этого грубого мира. Кацуми почувствовала, как напряжение, которое она так долго носила в плечах, начинает потихоньку отпускать. Будто она наконец-то позволила себе выдохнуть после долгого, изнурительного забега. — Но всё равно посмотри последние эскизы, — голос её чуть дрогнул, но не от страха — от волнения. От того, как много сейчас значили эти несколько страниц в старом, потёртом блокноте. — Мне важно твоё объективное мнение. Она протянула блокнот, и в этом движении было что-то почти сакральное — передача чего-то сокровенного, что до этого момента она показывала лишь самым близким. Пальцы чуть задержались на обложке, когда Аомине уже взялся за неё. Словно она никак не могла до конца отпустить, доверить. Но отпустила. Юноша кивнул. Без лишних слов, без пустых обещаний, без дежурного «всё будет хорошо». Просто кивнул, и этого жеста оказалось достаточно, чтобы Кацуми окончательно расслабилась. Он взял блокнот в руки. Сайто затаила дыхание. Она никогда и никому не доверяла свой блокнот целиком — максимум пару страниц, и то с неохотой. Для неё это было сродни личному дневнику: в этих линиях и штрихах прятались мысли, которым не место на людях. Но сейчас... Сейчас внутри что-то треснуло, и ей до дрожи хотелось понять — это конец или начало? А кто, если не семпай, чувствующий с ней в унисон, мог подсказать ответ? Чёрно-белые рисунки сменяли друг друга, складываясь в историю, которую невозможно было рассказать словами. Где-то линии взрывались резко, рвано, с такой силой, что, казалось, ещё секунда — и они вырвутся за пределы бумаги, вцепятся в того, кто смотрит, заставят его почувствовать ту же ярость, ту же боль, ту же неистовую, почти животную волю к жизни. В этих штрихах была динамика, была кровь. Каждое движение ручки — удар, рывок, отчаянная попытка зафиксировать то, что невозможно удержать. Пальцы Аомине, переворачивающие страницы, на секунду замирали на этих эскизах, будто чувствуя вибрацию, всё ещё живую в линиях. А потом — переворот. И мир менялся. Вдруг всё становилось мягким, плавным, почти невесомым. Линии текли, как вода, как дым, как память о чём-то, что уже почти исчезло. Кацуми будто не рисовала — она дышала на бумагу, оставляя на ней следы дыхания, и эти следы складывались в образы зыбкие, тайные, неуловимые. Казалось, стоит подуть — и изображение растает в воздухе, растворится, оставив после себя только ощущение. Только смутную, щемящую тоску по тому, чего уже нет. Аомине переворачивал страницы медленно и вдумчиво. Ни один эскиз не стремился к идеальной завершённости — вместо этого они говорили о процессе, о свободе, о том, как мысль рождается и тут же обрывается, уступая место новой. Броские детали с острыми углами исчезали на полпути, создавая эффект недосказанности. Будто Кацуми нарочно отказывалась подчиняться рамкам, не желая запирать живое чувство в клетку законченного произведения. — Если честно, мне всегда нравился твой настоящий стиль, — наконец произнёс Аомине, поднимая глаза. — Ты не пытаешься сделать как надо. Ты ценишь само мгновение и не боишься недосказанности, — он задумчиво почесал подбородок, и Сайто почувствовала, как внутри всё сжалось в ожидании продолжения. — Такой подход показывает живой ум, полный энергии и любопытства. Ты ищешь настоящие переживания, принимаешь незавершённость как часть искусства, а не пытаешь его исправить. Это редкость. Парень замолчал, обдумывая говорить ей правду или лучше сберечь душу бедного ребёнка. Она видела, как его взгляд изменился — стал глубже, тяжелее, чуть грустнее. Он смотрел на неё, но в то же время сквозь неё, сквозь время, сквозь годы, сквозь ту пропасть, которая отделяет того, кто только начинает, от того, кто уже прошёл. — Но ты же понимаешь, — тихо сказал он, — что для архитектурного такой стиль не подходит? Сайто молчала. Она не хотела его перебивать. Ей хотелось сначала узнать его мнение, а уже потом всё остальное. — Я знаю по себе, как тяжело перестраиваться. Переучивать руку, ломать то, что является частью тебя, — Аомине говорил мягко, без назидания, но каждое слово ложилось в грудь тяжёлым камнем. — Если ты уверена, что архитектура — это твоё, если готова поставить всё на кон — придётся работать. Жёстко, до крови, до ломоты в пальцах, — он закрыл блокнот и аккуратно положил его перед ней. — Но если не уверена… лучше не рискуй. Потому что можно разочароваться в себе. Зарыть талант так глубоко, что потом уже не откопаешь. — Кстати об этом, — Сайто глубоко вздохнула, собираясь с духом. — Я хочу бросить это дело. Брови Аомине взлетели вверх. Поверить в то, что девушка, потратившая столько сил на дополнительные занятия, чьи глаза ещё недавно горели синим пламенем при одном упоминании архитектурного, вдруг опускает руки, — не просто, но реально. — И что сподвигло? — спросил он осторожно, будто боясь спугнуть её откровенность. — Это… — Сайто на секунду задумалась, подбирая слова, и вдруг поняла, что они приходят сами, легко и без сопротивления. — Архитектурный – это не то, ради чего я готова изменять своим принципам и потерять всё. Я хочу заниматься тем, что приносит удовольствие моей душе, а не заставляет её блевать и психовать. Она сказала это спокойно. Без надрыва, без слёз, без привычной защиты. Просто констатировала факт. Аомине смотрел на неё несколько секунд, а затем его лицо осветила ласковая, почти отеческая улыбка. — Я рад, что ты поняла это сейчас, а не в далёком будущем, когда было бы поздно что-то менять, — в его голосе звучала искренность. Он действительно не хотел, чтобы талантливый человек сгорел в депрессии, так и не раскрыв себя до конца. — Но ты же останешься в клубе? — вдруг спросил он, и в глазах мелькнул неподдельный ужас. — Я не справлюсь без своей правой руки. — Конечно, — Сайто тихо рассмеялась, видя это наигранное, но такое тёплое отчаяние. — Как я могу оставить однорукого руководителя? — Тогда хорошо, — Аомине довольно кивнул и положил ей несколько кусочков курицы в тарелку. — Ешь давай. А то руководитель останется ещё и без помощника. Ты слишком сильно впала в творческий кризис. Сама будто чёрно-белая картина, которую забыли раскрасить. — Спасибо, — Сайто улыбнулась, принимая угощение. Внутри, где ещё недавно зияла чёрная дыра сомнений и страхов, затеплился маленький огонёк. Ей больше не нужно было обманывать ни себя, ни других. Не нужно доказывать своё превосходство и упорство ради чужих похвал. Два важных ей человек одобрили её отказ от бессмысленной попытки перекроить себя под чужие стандарты. Теперь можно было просто выдохнуть. Маленький отпуск от художественной школы. Никаких заданий, никаких дедлайнов. Можно было просто быть собой. Просто рисовать то, что хотелось. Просто быть обычным подростком, которому не нужно каждую минуту доказывать, что он чего-то стоил. Сайто откусила кусочек курицы и впервые за долгое время почувствовала её вкус.

***

Суна стоял в очереди за едой, делая вид, что его вообще не касалось происходящее рядом. Осаму бубнил что-то недовольное о том, как его законный обед был бессовестно сожран братом ещё утром. Ринтаро прекрасно понимал это недовольство — его собственный бенто пал жертвой маленькой попрошайки с щенячьими глазами. А готовить второй раз утром он просто не успел. Волейболист поднял голову и недовольно скривился, когда увесистый подзатыльник, предназначенный Саму, прилетел ему. Атсуму нервно засмеялся и предусмотрительно отодвинулся подальше. Злить голодного Суну — себе дороже. Его месть всегда была беззвучна: даже не сразу поймёшь, что произошло, и какой именно компромат ушёл в народ. В лучшем случае — всей школе. В худшем — матери. — А это разве не наша любимая Сайто-чан? — Атсуму резко указал на столик возле окна, пытаясь перевести тему. Девушка, которую они привыкли видеть либо уставшей, либо колючей, сейчас ярко улыбалась и с аппетитом ела свой обед. Напротив неё сидел Аомине — такой же счастливый, спокойный, и, кажется, абсолютно в своей тарелке. Суна нахмурился, заметив, как третьегодка подкладывал ей в тарелку ещё несколько кусочков курицы, а потом этими же палочками отправлял еду в собственный рот. Мерзко и противно. — Они так мило смотрятся вместе, правда? — протянул младший Мия, следя, чтобы друг не достал телефон. — Еда из моей тарелки всё равно вкуснее, — вдруг буркнул Осаму. В его голосе явственно сквозило раздражение, то самое, которое он обычно прятал за маской равнодушия, но сейчас маска дала трещину. Пальцы, сжимавшие палочки, чуть заметно побелели в костяшках. Атсуму и Суна синхронно уставились на него. Два взгляда — один насмешливый, второй лениво-любопытный — скрестились на лице Осаму, и он вдруг почувствовал, как шею начинает покалывать от чужого внимания. Тишина затянулась на долю секунды, но в этой доле секунды было столько невысказанного, что воздух между ними стал почти осязаемым. — Неужели ревнуешь? — Атсуму растянул губы в ухмылке, и в его голосе зазвучало братское, чуть ядовитое удовольствие от того, что он нащупал уязвимое место. Осаму дёрнул плечом. Жест получился резким, почти грубым — как если бы он стряхивал с себя что-то липкое, назойливое, нежелательное. Но Суна, не говоря ни слова, чуть приподнял брови, словно издевался вместе с его братом. — Просто мне не нравится, что мою еду она перестала есть, а из его тарелки — пожалуйста.. Атсуму картинно, с преувеличенной театральностью, покачал головой. На его лице застыло выражение наигранного сочувствия, которое знали все, кто хоть раз оказывался между близнецами Мия. — Бедная девочка, — протянул он, и в голосе его плескалась насмешка, которая могла быть и жестокой, и нежной одновременно, в зависимости от того, кто её слышал. — А что же будет, когда у неё парень появится? Он хлопнул брата по плечу. Жест был рассчитан на зрителя — громкий, дружеский, с лёгким толчком, который должен был подчеркнуть шутливость момента. Но Осаму не расслабился. Наоборот — плечи его напряглись ещё больше, и Атсуму, должно быть, почувствовал это под ладонью. Вопрос повис в воздухе. Простой, бытовой, ничего не значащий для постороннего уха. Но здесь, за этим столом, в этой компании, он вдруг обрёл вес. Слишком много невысказанного скопилось между ними за последние недели — взглядов, затянувшихся пауз, случайных прикосновений, которым не давали названия. Осаму молчал. Секунду. Другую. Воздух вокруг него сгустился, стал плотным, тяжёлым, и Суна, который до этого наблюдал за сценой со своим обычным скучающим интересом, вдруг заметил, как изменилось выражение лица Осаму. Не гнев, не смущение, что-то другое. Что-то, что заставило его чуть прищуриться, ловя эту эмоцию на лету. А потом Осаму жёстко и чётко отрезал. С такой уверенностью, что никто бы не усомнился — он не шутил. — Она будет есть мою еду. — Осаму сказал это так, будто речь шла о законе природы — о том, что вода мокрая, а небо голубое. И в этой простоте было что-то настолько… его, настолько истинное, что у Атсуму на секунду пропала ухмылка. Суна же невольно хмыкнул. Тихий, горловой звук вырвался раньше, чем он успел его сдержать. Ринтаро быстро прикрыл его, делая глоток воды, но глаза выдавали его с головой. В них, за привычной полуприкрытостью, загорелся живой, острый интерес. — Не думал, что твоё поварское эго настолько раздуто, — Атсуму подтолкнул брата за подносами, и они двинулись вдоль раздачи, продолжая переругиваться. Суна задержался буквально на секунду. Он снова обернулся на столик возле окна. Сайто смеялась по-настоящему. Ринтаро смотрел, и что-то внутри него медленно, неотвратимо переворачивалось. Он видел эту улыбку один раз — в их первую встречу, когда она ещё не успела надеть маску. До того, как похоронила себя под слоями чужих ожиданий, собственных страхов и вечной готовности защищаться. А теперь она вернулась. И Суна понял, что его рука уже движется. Телефон выскользнул из кармана почти сам собой — плавно, бесшумно, привычным движением, которое он делал сотни раз. Но сейчас в этом движении было что-то другое. Какая-то торопливость. Какая-то крадущаяся осторожность человека, который понимает, что делает что-то не совсем… правильное, но остановиться не может. Камера щёлкнула почти беззвучно. Он поймал мгновение — ту самую секунду, когда лицо девушки было совершенно открытым, беззащитным, прекрасным в этой своей неприкрытой радости. Голова запрокинута, глаза смеются, губы растянуты в улыбке. Парень уставился в экран. Он не сразу понял, что произошло — только почувствовал, как уголки рта сами собой потянулись вверх, как лицо расслабилось, отпустив привычную полуприкрытую маску ленивого равнодушия. Он улыбался, глядя на её фотографию, как дурак. Ринтаро быстро убрал телефон в карман. Движение вышло резче, чем он планировал — почти испуганное. Он чувствовал, как корпус телефона давит на бедро через тонкую ткань, и это было странно… успокаивающе. Он догнал близнецов быстрым, скользящим шагом, встал где-то сбоку, делая вид, что всё это время был с ними. Атсуму что-то говорил — что-то громкое, эмоциональное, размахивая руками. Осаму отвечал тем же. Никто не смотрел на него. Никто не заметил задержки. Никто не видел, как он стоял там, как дурак, с телефоном в руках, пойманный чужой радостью. Главное, чтобы никто ничего не заметил. Он шёл рядом с близнецами, кивал в нужных местах, даже выдавил из себя что-то похожее на стёб, когда Атсуму снова съязвил в сторону брата. Но краем глаза, внутренним взором, он всё ещё видел этот кадр. Запрокинутая голова. Открытое лицо. Смех, который не спрятать за маской.