9. Пару лет назад

Сайто сидели в гостиной, и между ними повисло молчание. Слов было слишком много, но ни одно из них не кажется правильным. Тёплый свет торшера разливался по комнате, делая тени мягче, а лица — чуть менее напряжёнными. Где-то за окном шумел город, но здесь, внутри, время будто застыло, ожидая, кто же решится нарушить эту хрупкую тишину. Им обоим стоило поговорить. Честно, без привычных уловок и полуправды. Но никто не знал, с чего начать. Слишком много всего накопилось за эти месяцы — обид, невысказанных слов, вопросов, на которые оба боялись услышать ответы. — С каждым разом ты готовишь какао всё лучше и лучше, — нарушил тишину Ичиро, его голос звучал мягко, почти по-детски. Пусть сестра и отвернулась от сахара, он, как был сладкоежкой, так и остался — и сейчас держал кружку так, будто она согревала не только ладони, но и что-то внутри, что давно остыло. Кацуми улыбнулась на похвалу уголками губ, и сделала глоток чёрного кофе. Она давно приучила себя к этой горечи, и теперь она казалась ей почти родной. — Расскажи, — тихо произнёс Ичиро, голос его дрогнул на мгновение, — что произошло тогда у вас с мамой. Я помню, что обещал не заваливать тебя вопросами, но... — он запнулся, подбирая слова, — мы с отцом просто не понимаем, что случилось. Мы видим, что вы обе страдаете, но никто из вас не говорит ни слова. Кацуми долго молчала. Смотрела в чашку, на тёмную гладь кофе, в которой отражался свет лампы. Пальцы сжимали керамику чуть крепче, чем нужно, и она чувствовала, как тепло медленно просачивается сквозь стенки, согревая замёрзшие кончики пальцев. — Ничего страшного, — наконец ответила она, её голос звучал ровно, слишком ровно, будто она читала чужую историю. — Просто мы обе... ядовитые. И упёртые. Две мегеры, которые не умеют признавать свои косяки и не могут извиниться друг перед другом. Она подняла взгляд на брата. В этом взгляде мелькнула такая глубокая, выжженная усталость, что у него сжалось сердце.

***

Если Ичиро ушёл из волейбола, значит, я должна тоже оставить их? Он же мой старший брат, и я обещала полностью его поддерживать. Но какой же он придурок! Зачем нужно было уходить на последнем году? Перед парнями неудобно. Они смотрят на меня, ждут ответов, а я не могу им ничего сказать. Только пожимаю плечами и отвожу взгляд. Дверь скрипнула, оповещая о приходе одного из родителей. Они редко возвращались в такое время. Я посмотрела на часы — ещё и шести не было. Даже брат ещё не пришёл с тренировок. Странно. Я вышла из гостиной и увидела мамину спину. Она громко ругалась с кем-то по телефону — скорее всего, с начальником. Даже когда она с кем-то ругалась, то всегда использовала уважительное обращение. Это была милая черта, которая нравилась и мне, и отцу. Мы восхищались этим умением, потому что сами всегда переходили границы и просто превращались в демонов. Как и дядя. — Я повторю вам ещё раз: я не собираюсь браться за этого подонка. Он убил свою мать, и оправдывать его ни за какие деньги не буду, — тон её голоса становился всё холоднее с каждым словом. Если бы слова были лезвием, собеседник уже давно был бы разрублен на мелкие кусочки. — Господин, просто представьте, если бы ваш ребёнок перерезал вам глотку просто потому, что вы поинтересовались, как у него дела в школе. Я бы не очень хотела, чтобы после этого моя дочь гуляла по улицам со счастливой улыбкой. Мама замолкла, выслушивая собеседника. Почему-то, когда дело касалось убийства, она всегда ставила в пример дочь, а не сына. В начале было обидно, но со временем становится всё равно. Я прошла в глубь кухни, наливая ей кружку чёрного кофе. Никто не понимал, как она его пьёт и не кривится. Ведь это просто отвратительная вещь, что вызывает только рвотные позывы. Мама слегка вздрогнула, не заметив меня. Я улыбнулась и протянула ей кружку. Она глубоко вздохнула, выслушивая новую порцию уговоров. — И что? Вы правда думаете, что оправдать убийство матери можно таким способом? Она не оплатила ему учёбу в Токио на архитектурный? Я повторю ещё раз: пока у вас уши не завянут от моего отказа, я не буду браться за это дело. Она положила трубку и устало выдохнула, опуская голову на стол. Её редко можно было увидеть в таком состоянии. Мама всегда держала лицо, даже дома, возможно исключением было только общество папы, но и то в редкие моменты. — А сколько ему лет? — Столько же, сколько и тебе, — она выпрямилась и заблокировала телефон. — Пройдись быстро по новостям семейства Сайто, отвлеки меня от этих придурков. — Хм, — я задумчиво посмотрела в потолок, понимая, что ни одна новость не упростит её состояние. — Папа сегодня задержится до двух или трёх, а может, вообще останется на ночную смену. Мири-сан позвонила, сказала, что у одной из его пациенток может быть осложнение, и он хочет убедиться, что всё будет хорошо. И ещё две операции. — На мозг? — она безразлично посмотрела на меня. Так всегда было: папа задерживается, настроение в доме значительно падает. Раньше брат был как папа — яркое солнце, что ослепляло и грело наш дом, поднимая всем настроение, — но сейчас состояние брата не самое лучшее. — Одна да, а на второй будет помощником. Там сложная операция на сердце мужчине пятьдесят пяти лет. Он хочет, чтобы папа присутствовал. — Я тоже хочу, чтобы он бывал дома чаще, но помалкиваю в тряпочку. — Мам, — я вздохнула. Никому не нравились внезапные папины смены, но никто и слова против не говорил. Все понимали: папа живёт и дышит своей работой. — Не надо. — Ладно, давай дальше. У тебя какие новости? — У меня получше. Я наконец-то определилась, куда хочу поступать. Мама вопросительно приподняла бровь. С учетом того, как часто менялись мои желания, в это тяжело поверить. — На архитектора. Сэнсэй сказал, что у меня есть большой потенциал, и он хочет помочь мне его раскрыть. Я нашла курсы, которые подготавливают к поступлению у нас в городе. По цене, конечно, дорого, но... — С папой, — она глубоко вздохнула, поднимая руку и затыкая меня. Знала же, что после такого телефонного разговора ей пока лучше не рассказывать. — Если поддержит, лезть не буду. Мама устало потёрла глаза. — Ичиро? — Не уверена, что могу распространяться его новостями. Может, лучше он сам расскажет? — Кацуми, — её ледяной тон заставил опомниться. — Я его мать. И любое изменение, любое, даже самое незначительное отклонение от нормы, ты должна докладывать мне в первую очередь. Даже если он просил тебя помалкивать. Даже если он клялся, что всё в порядке. Я должна знать всё. Взгляд матери был тяжёлым, пронизывающим до самых костей, и в нём читалось не просто требование — в нём была непоколебимая уверенность в своей правоте. Она смотрела так, будто видела меня насквозь, и от этого становилось не по себе. Слова застряли в горле, превратившись в комок, который невозможно было проглотить. Я знала: если не рассказать сейчас, последствия будут хуже. Мать могла запросто наказать меня, лишить архитектурного, запереть в комнате, но это было бы ещё полбеды. Хуже всего было то, что она могла наброситься на брата с расспросами, устроить ему допрос с пристрастием, вытягивая из него правду. Он бы просто взорвался от гнева, была бы ссора на весь дом, если не улицу. А Ичиро не заслуживал этого. Не после всего, что пережил. Не после того, как он начал снова улыбаться. Наверное, и правда будет лучше самой рассказать. Сделать это тихо, аккуратно, без лишнего шума, чтобы не тревожить Ичи, не вынуждать его снова переживать ужас. Лучше принять этот удар на себя, чем позволить маме ворваться в его комнату с вопросами, на которые он не готов отвечать. — Он перестал пить таблетки и к врачу не ходит, — слова срывались с губ тяжело, будто каждый звук приходилось выталкивать из себя силой. Я не смотрела на неё и так могла представить весь ужас в её глазах. У самой в голове ужасная картина, где брат в больнице. — Ичи сказал, что с ним всё в порядке, но я не уверена. Я вижу, что он старается, что он улыбается чаще, чем раньше, но внутри... внутри я чувствую, что что-то не так. Месяц назад он бросил волейбол и перешёл в баскетбольную команду. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене, отмеряя секунды, которые тянулись бесконечно долго. Я видела, как лицо матери медленно, но верно начинает темнеть, как на нём проступают тени злости, уступая место чему-то более опасному. Это выражение — оно появлялось перед бурей. — Дядя сказал, что всё хорошо, — либо это смягчит удар, либо... — он присматривает за ним в школе, говорит, что Ичиро стал спокойнее, что он больше не замыкается в себе. Но сама понимаешь... Ичи. — Кацуми Сайто, — голос матери прозвучал как приговор, и мурашки пробежали по спине, заставляя замереть. В этом тоне не было ни капли тепла, только холодная, ледяная сталь, которая резала слух и проникала под кожу. Наверное, всё это началось, когда я нашла Ичи с пеной во рту. Это было в начале его третьего года обучения, через несколько недель после той аварии, которая перевернула всю нашу жизнь. Врач тогда, холодным и безразличным тоном, вынес приговор: забыть о волейболе навсегда. На всю жизнь. Я видела, как мир рухнул в его глазах — не постепенно, а в одну секунду, будто кто-то выбил почву из-под ног, и он больше не знал, куда идти и зачем просыпаться по утрам. Как папа жил работой, так и брат жил волейболом. Запрет на спорт был для него запретом на жизнь. Он не нашёл ничего лучше, чем просто наглотаться обезболивающих, которые ему прописал врач. Тогда было очень страшно — когда я открыла дверь его комнаты и увидела его, бледного, с пеной на губах, с искажённым лицом, которое не было похоже на лицо моего брата. Я не знала, что делать, кричала, звала на помощь, трясла его, пока сама не начала задыхаться от паники. Но потом оказалось, что врач перепутал заключения. Одна ошибка, одна невнимательная строчка в медицинской карте чуть не лишила меня самого родного человека на свете. После этого папа сам взялся за лечение Ичи. Он больше не доверял чужим врачам, не позволял никому подходить к сыну с таблетками и диагнозами, которые могли стоить ему жизни. Ичиро записали к психологу, в первое время отец ездил с ним на каждую сессию, сидел в коридоре и ждал, пока сын научится снова дышать. Но шрамы остались. И они были не только на его душе. — Я слежу за ним, мам. Тебе не о чем переживать. — В прошлый раз ты тоже так говорила, и я нашла его в крови. — Не утрируй. Он просто порезался, пока готовил салат. Со всеми бывает. — Кацуми. — Мам, с ним и правда всё хорошо. Уже почти год прошёл. Братец полностью погружён в учёбу и спорт, он стал чаще улыбаться. Он вернулся обратно. Психолог ему помог, а таблетки уже давно закончились, вот он и... — Кацуми, — её взгляд не выражал ничего хорошего. Он был как у собаки, которая вот-вот накинется на тебя и съест с потрохами. — Я даже слышать ничего не хочу от некомпетентного ребёнка. Умозаключения от тебя мне не нужны. Мне нужны чёткие сведения об его изменениях. Я сама решу, что и когда ему лучше заканчивать. — Но мам... — Нет. Я не хочу потерять ребёнка, Кацуми. Я ясно выразилась? Я опустила голову, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессилия. Хочется возразить, хочется сказать, что тоже не хочу потерять брата, что тоже боюсь, что тоже каждую ночь просыпаюсь в холодном поту от кошмаров, где Ичиро исчезает, и не могу его найти. Но слова застревали в горле, превращаясь в горький ком, который невозможно было проглотить. — Да, мам. Я поняла. Дверь громко захлопнулась, и звук удара разнёсся по всему дому, будто кто-то захлопнул крышку гроба. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я услышала шаги и голос, который всегда умел согревать, даже в самые холодные моменты. — Кацу! — голос брата был наполнен радостью, такой яркой и тёплой, что на мгновение показалось, что всё хорошо. — Я принёс тебе круассаны, как ты и просила! Он вбежал в прихожую с такой счастливой улыбкой, что у неё на секунду защипало глаза. Он был таким живым, таким настоящим — с растрёпанными волосами, с лёгким румянцем на щеках, с пакетом в руках, от которого пахло свежей выпечкой. Но стоило ему заметить моё лицо, как его улыбка мгновенно исчезла. Он напрягся, и в его глазах мелькнула тревога. — Что случилось? — его голос стал тише. — Ничего такого, Ич... — я пыталась улыбнуться, но видимо она вышла слишком натянутой. — Почему ты перестал пить таблетки и посещать психолога? — голос матери прозвучал как пощёчина, резкая и неожиданная. Лицо брата менялось за считанные секунды. Сначала — страх, настоящий, животный страх, который он даже не пытался скрыть. Потом — удивление, будто он не мог поверить, что она рассказала. А затем — злость, такая острая и обжигающая, что она, казалось, заполнила собой всё пространство. Он смотрел на меня, и в его взгляде было столько боли, что сжалось сердце. Он смотрел на меня как на предателя, словно я всадила ему кинжал прямо в грудь, туда, где билось его сердце. — Прости, — это единственное, что смог произнести мой голос. Это было тихо, почти шёпотом, но этот шёпот стал критической точкой. Крики брата и матери были слышны на всю кухню — они перекрывали друг друга, накладывались один на другой, создавая такой гул, что казалось, стены вот-вот рухнут. У них были одинаковые характеры — такие же упрямые, такие же несгибаемые, неспособные уступить ни на шаг. В порыве их столкновения посуда билась в дребезги, тарелки разлетались на осколки, чашки падали на пол, разбрызгивая горячий чай по плитке. Я не могла ничего сделать — мои попытки втиснуться между ними, чтобы остановить этот хаос, обернулись лишь порезом на щеке и на руке. Острая боль пронзила кожу, но я даже не обратила на неё внимания. Потому что когда они ругались, то не видели никого, кроме оппонента. Я для них переставала существовать. Он посмотрел на меня. Резкая тишина, которая наступила после его слов, теперь была направлена на меня, давила на плечи, заставляла сжаться в комок. Страх окутал всё тело, проник под кожу, заставил сердце биться где-то в горле. Братец никогда не смотрел на меня так. В его глазах не было ни тепла, ни прощения, ни даже привычной ворчливой заботы. Только холодная, ледяная злость, которая резала острее любого осколка. — Терпеть тебя не могу. Он захлопнул дверь и просто ушёл. Звук захлопнувшейся двери разнёсся по дому, и в следующую секунду я осталась одна. С матерью. С осколками на полу. С этой звенящей тишиной, которая была громче любых криков. Слёзы скатывались по щекам, не переставая. Они текли и текли, и я не могла их остановить. Хотелось побежать за ним, догнать его, схватить за руку и молить о прощении. Сказать, что я не хотела, что я просто испугалась, что я не знала, как поступить правильно. Он же просил не рассказывать об этом матери. Он убеждал, что всё наладилось, что он справится, что таблетки больше не нужны. Он уверял, что всё в порядке, что он улыбается, что он снова может дышать. Почему я не могла просто довериться ему? Почему поддалась страху, что он снова может что-то сотворить с собой? Почему я выбрала страх, а не веру в него? — Мам, — я просто хотела услышать, что поступила правильно. Что здесь нет моей вины. Что я сделала всё, что могла, чтобы защитить его. Мне нужна была хотя бы капля подтверждения, что я не разрушила всё окончательно. Но её взгляд говорил о другом. Совсем о другом. — Почему ты не рассказала сразу? — ещё одна тарелка полетела на пол и разбилась на тысячи острых осколков, разлетевшихся по плитке, словно брызги ледяной воды. — Неужели так сложно выполнить одну мою просьбу? Одну? Присмотреть за братом, чтобы он не натворил дел?! Бестолочи! Её голос становился всё громче, срывался на крик, и каждое слово было как пощёчина. Я стояла, окаменев, и не могла пошевелиться, не могла защититься. Ещё одна тарелка разбилась на кусочки — и вместе с ней разбивалась и наша семья. Осколки разлетались в разные стороны, и казалось, что это не звук бьющейся посуды, а звук моего сердца, разрывающегося на части. Один из осколков снова ударил меня — маленький, почти незаметный, но такой болезненный. Я даже не почувствовала боли, только холод, который медленно расползался по телу. — Это всё твоя вина! Я знала: она так не думает. Где-то в глубине души она понимала, что я не виновата. Она просто злится на брата. На себя за то, что не может помочь, не может контролировать ситуацию, не может защитить своего сына. Она боится. Боится потерять его. Боится, что он снова шагнёт в ту пропасть, из которой они с трудом его вытащили. Но слова уже летели, и их нельзя было остановить. Они врезались в меня, оставляя глубокие раны, которые заживают гораздо дольше, чем порезы от осколков. — Лучше бы ещё одного сына родила, а не тебя! Слова повисли в воздухе, тяжёлые и липкие, как смола. Я смотрела на неё и видела, как её губы продолжают шевелиться, но звук будто отключился. Она так не думает. Просто... — Лучше бы ты попала в аварию! И вот это уже было слишком. Эти слова проникли под кожу, впитались в кровь, застряли в костях. Я знала, что она любит Ичиро больше, чем меня. Знала, что переживает за него сильнее, что он всегда был для неё главным, её первенцем, её мальчиком. Я была папиной принцессой, а Ичиро — маминым сынком. Он первенец. Он наследник. Он тот, на кого она возлагала все надежды. Я знала это с детства. Но почему-то всё равно было больно. До колик в груди, до горечи во рту, до дрожи в пальцах. Почему-то эти слова, которые она, наверное, и не думала говорить всерьёз, врезались в меня острее любого осколка. Я не помню, когда подняла взгляд на неё. Не помню, как мои руки сами схватили один из осколков, как я сжала его так сильно, что кровь медленно потекла по ладони, оставляя на коже алые дорожки. Не помню, как чашка, которую я держала, вдруг оказалась разбитой о стену, рассыпавшись на сотни мелких кусочков. Почему я их оправдываю каждый раз? Почему я позволяю им снова и снова отыгрываться на мне? Почему я стою здесь, слушаю, впитываю эти слова, хотя внутри всё кричит, что я не заслуживаю этого? Я смотрела на неё, на эту женщину, которая была моей матерью, и не узнавала её. В её глазах не было ни капли сожаления. Только усталость, злость, страх, который она выплёскивала на меня, потому что больше было не на кого. И я поняла, что никогда не смогу быть для неё той, кем был Ичиро. И что, возможно, я уже давно перестала пытаться. — Думаешь, мне нравится такая жизнь? — мой голос дрожал, но я не могла остановиться. — Думаешь, мне нравится просыпаться каждое утро со страхом найти брата мёртвым?! Каждую грёбаную ночь я вижу его мёртвое тело в кошмарах! Каждую, мать твою! Думаешь, мне не страшно его потерять? Думаешь, я за него не переживаю? — я шагнула к ней, и голос мой стал громче, резче. — Вы оба просто эгоистичные придурки, которые кроме себя и своих желаний никого не видят! Ты — в своей работе, он — в своём спорте, и только я одна остаюсь здесь, пытаюсь удержать то, что вы оба разбиваете своими руками! Я замолчала на мгновение, и голос мой стал тише, но от этого не менее жёстким. Иногда я и правда задумываюсь, что лучше бы я была в той машине, а не он. Лучше бы я наложила на себя руки, а не он. У меня бы это точно вышло. В отличие от него. Он ведь никогда не доводит дело до конца. Он только пытается, а потом отступает. А я... я бы точно смогла. — Тогда что тебя останавливает? — её голос был таким холодным и равнодушным, будто она спрашивала о погоде. Её вопрос подействовал как отрезвляющая пощёчина. Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Она и правда хотела, чтобы я... Она и правда готова была услышать ответ. Наверное, в тот момент я поняла, что между нами нет ничего. Абсолютно ничего. — Наверное, уже ничего, — я сделала шаг назад, и осколок выпал из моей руки, звякнув о пол. Кровь с ладони капала на пол, оставляя маленькие алые пятна. — С такой матерью, кроме суицида, в мыслях ничего и нет. Я понимаю, почему брат хотел умереть. Уголок моих губ медленно поднялся вверх, и я почувствовала, как на лице расплывается та улыбка, которую я так часто видела в зеркале — пустая, холодная, ничего не выражающая. — И почему тот ребёнок решил убить свою мать, — добавила я тихо, почти шёпотом. — Ты ведь тоже просто хотела узнать, как дела у детей. И как они там... справляются. Тишина повисла в комнате, такая плотная, что можно было разрезать ножом. Я стояла и смотрела на неё, и впервые за долгое время мне было всё равно. Всё равно, что она скажет. Всё равно, что она подумает. Потому что внутри меня больше не осталось ничего, что можно было бы разрушить.

***

После того дня члены семейства Сайто перестали пересекаться друг с другом, словно невидимая стена воздвиглась между ними, разделяя дом на четыре отдельных мира, которые больше не имели точек соприкосновения. Отец уходил с головой в бесконечные командировки и операции, оставляя за собой лишь запах антисептика и короткие, ничего не значащие сообщения в телефоне. Ичиро, превратившись в тень самого себя, жил между библиотекой и спортивной площадкой — местами, где можно было забыться до потери сознания, где не нужно было смотреть в глаза сестре, которая стала напоминанием о его слабости. Мать, словно заведённая машина, бралась за все дела, которые ей подкидывали, лишь бы не оставаться наедине с тишиной и осколками тарелок, которые всё ещё хрустели под ногами на кухне. Только Кацуми сидела в своей комнате, стараясь не выходить за её пределы. Стены стали её единственным собеседником. Она научилась не слышать шагов за дверью, не прислушиваться к голосам внизу, не ждать, что кто-то постучит и спросит, как у неё дела. Она закрывалась в этой комнате, как в скорлупе, и наблюдала, как мир снаружи продолжает существовать без неё. Мысли о том, чтобы наглотаться таблеток и просто провалиться в сон, который не закончится, не оставляли её ни на минуту. Они приходили ночью, когда в доме воцарялась звенящая тишина, и днём, когда она смотрела в одну точку на потолке и не видела смысла в том, чтобы подняться. Она прокручивала в голове сценарии — один страшнее другого, — но каждый раз что-то её останавливало. Страх? Она не знала. Она не боялась смерти. Она не боялась боли. Но было что-то — невидимая, мёртвая хватка, которая держала её здесь, не давая сделать последний шаг. И это бесило её больше всего. Потому что она была чертовым трусом. Трусом, который не мог наложить на себя руки, не мог утопиться, не мог сброситься с высоты. Она ненавидела себя за эту слабость. За то, что даже в этом она была никчёмной. Каждый день в школе казался бессмысленным, как страница, исписанная чужим почерком, который она не могла разобрать. Зачем ходить на уроки, заставлять себя улыбаться одноклассникам, делать вид, что всё в порядке? Зачем вообще что-то пытаться делать, если внутри — пустота, которая не заполняется ни разговорами, ни оценками, ни даже надеждой? Но каждое утро она просыпалась — без желания, без цели, просто потому, что тело продолжало жить, даже когда душа уже давно сдалась. И она шла на уроки, пытаясь вникнуть в слова преподавателей, которые казались ей далёким гулом за стеной. Она кивала, записывала, смотрела в окно и ждала, когда всё это закончится. Единственной отдушиной было рисование. Полное, безоговорочное погружение в него. Она надевала наушники, вставляла в уши музыку, заполняющую голову до краёв, и садилась на скамейке в школьном дворе, чтобы переносить на бумагу всё, что копилось внутри. Линии становились её голосом, цвета — её словами. Она не думала о том, что рисует, просто позволяла руке вести себя, словно она была отделена от тела. И однажды она не заметила, как к ней подсел парень. Сайто подпрыгнула, когда он коснулся её плеча, и чуть не выронила блокнот. Она так глубоко ушла в свои мысли, что мир вокруг перестал существовать. — Ты же первогодка, верно? — его серые глаза сияли ярким, почти неестественным блеском. Девушка медленно кивнула, чужая энергичность настораживала её до дрожи. — Вот это удача! Меня зовут Миура из класса 2-3. Его улыбка была настолько искренней, что от неё не хотелось отворачиваться. В ней не было ни капли притворства, ни скрытых мотивов — только открытость, которая сейчас казалась почти невозможной. — Я заместитель главы театрального клуба и сейчас помогаю другу найти несколько первогодок для художественного. И я буду очень счастлив, если ты согласишься вступить. — Пожалуй, воздержусь, но спасибо, — ответила она, и улыбка парня слишком быстро сменилась печалью. Он не был разочарован — ему было именно грустно. Так, будто она отказалась от чего-то важного, что могло бы изменить её жизнь. — Почему? Уже вступила куда-то? Если да, то у нас в школе с недавних пор разрешили вступать в несколько клубов, если это не влияет на оценки, конечно. — Мне это просто не интересно. — Не интересно? — он удивлённо наклонил голову, и его брови поползли вверх. — Я не очень разбираюсь в изобразительном искусстве, но твой блокнот говорит о том, что ты живёшь рисованием. Можно? Он указал на тетрадь, и девушка протянула её парню с лёгкой заминкой. Там нечем было хвастаться, но услышать небольшую критику в адрес своих работ хотелось. Любая критика, любой комментарий от искреннего человека сподвигнут к улучшению. Она не боялась, что он скажет что-то плохое — она боялась, что он ничего не скажет. — Вау, — Миура перелистывал страницы, и его глаза становились всё шире. — Я никогда не мог понять людей, которые с помощью пары штрихов могут передать все свои переживания. Он заметил её вопросительный взгляд и немного смутился — по-детски, почти по-мальчишески. — Мой друг тоже так рисует. Будто всю душу наружу выворачивает. Признаться честно, иногда, когда я смотрю на его работы, невольно слёзы наворачиваются. У тебя было такое? Сайто отрицательно покачала головой. — Что? — он выглядел почти оскорблённым. — Это надо срочно исправить! Пошли! Миура вскочил со своего места и протянул ей руку, словно приглашая на танец. Его глаза сияли, и в них была такая уверенность, что невозможно было усомниться в его искренности. — Зачем? Хочешь заставить девушку плакать? — Что? Нет, я не это имел в виду, — парень сложил руки в капитулирующем жесте и отскочил назад, будто она могла его ударить. — Я хотел... показать. — Он замялся, подбирая слова, и его лицо стало немного растерянным. Вот чего он точно не хотел — выглядеть как жестокий старшеклассник, который доводит новеньких до слёз. — Я поняла, — Кацуми тихо засмеялась, наблюдая за его смущением. Что-то тёплое дрогнуло в груди. — Не переживай так. Но сейчас я правда не могу пойти с тобой. Урок скоро начнётся. Она встала со скамейки, закрывая блокнот, и направилась к школе. — Подожди! — крикнул он вдогонку. — Где мне тебя потом искать? — В школе, — она даже не обернулась, махнув парню рукой. Но в груди осталось что-то лёгкое и тёплое. Кацуми была уверена, что парень забудет о ней через два дня, растворится в шумной школьной суете, как сотни других старшеклассников, которые мелькают в коридорах и исчезают так же быстро, как появляются. Но Миура оказался настырным — той породы людей, которые не умеют отступать, когда чувствуют, что человеку нужна помощь, даже если тот сам этого не осознаёт. Он нашёл её класс буквально через два дня и с тех пор приходил каждую перемену, бесцеремонно усаживаясь напротив и начиная болтать о пустяках с таким видом, будто они были старыми друзьями, которые просто давно не виделись. Он рассказывал о своих спектаклях, о смешных случаях из жизни театрального клуба, о том, как его друг Аомине гениально рисует, но при этом терпеть не может, когда кто-то смотрит на его работы без спроса. Кацуми слушала, иногда вставляла короткие фразы, но чаще просто молчала, и это молчание почему-то не казалось неловким. В нём была какая-то странная тишина, которая позволяла дышать. Так продолжалось две недели. Две недели, за которые Миура успел стать чем-то вроде солнечного пятна в её серой, обесцвеченной рутине. И однажды, когда уроки закончились, а в коридорах уже затихали шаги, Сайто зашла в художественный клуб. Внутри никого не было — только мольберты с картинами начинающих художников, застывшие в полумраке, который прорезали косые лучи заката. Время здесь будто остановилось, замерло между вздохами и тихими прикосновениями кисти к холсту. Солнце освещало класс, заливая его тёплым золотом, и это ощущение было странным, почти забытым — словно она сделала самый правильный поступок в своей жизни, переступив порог этого помещения, где краски на стенах пахли надеждой, а воздух был густым от молчаливых историй. Она подошла к мольберту, стоящему в углу, и перестала дышать. Перед ней было несколько портретов, расположенных в хаотичном порядке, но каждый из них кричал о своей утрате — тихо, почти беззвучно, но так, что внутри всё переворачивалось. Самым большим был парень в правом нижнем углу. Его глаза были стёрты чьей-то рукой — намеренно, жестоко, будто кто-то пытался закрыть его взор от этого бренного мира, в котором он уже не хотел находиться. Но сжатые губы и тонкая красная струйка крови из носа говорили яснее любых глаз: он знал. Знал всё. Он знал, что происходит вокруг, знал, что его обманывают, знал, что правда течёт по его лицу, оставляя алые следы. В левом углу голова человека лежала на столе, её черты плавились и растекались, как масло под июльским солнцем, теряя форму, лишаясь идентичности. Наверху справа — девушка, чьё лицо растворялось в сизом дыму сигарет, превращаясь в пепел на ветру. Рядом с ней — силуэт девушки во весь рост, и за её спиной вздымалось цунами, готовое поглотить её в один миг. Но она стояла неподвижно, прижав руки к сердцу, словно уже смирилась, словно не сопротивлялась, словно сама шагала навстречу этому гигантскому валу. А если присмотреться, то можно было разглядеть маленькие фигуры, теряющиеся на фоне этой грандиозной боли. Один человек стоял на коленях, вцепившись в голову, а его волосы превращались в запутанный туман — навязчивые мысли, липкие и серые, которые с каждым днём делали существование невыносимым. В центре — чёрный силуэт, крепко прижимающий к груди маленькое солнце, будто пытаясь защитить его от холода и тьмы, сохранить последний источник тепла в этом холодном мире. Где-то руки закрывали лицо, прячась от чужих взглядов — никто не должен видеть, как ему плохо, никто не должен знать о его слабости, потому что в этом мире слабость — это оружие против тебя. Но среди всей этой боли выделялся один парень. Его лицо было обращено к зрителю, а волосы — растрёпанные, будто он только что встал из пепла. Его глаза горели ярким золотым светом, пульсировали, жили своей жизнью, и в них читалось одновременно презрение и боль. Он смотрел на всех сверху вниз, будто феникс, который воскрес из руин и больше никому не позволит сделать себе больно. — Неужели эта картина так хороша? Сайто вздрогнула, обернувшись. Она и не заметила, когда перестала быть одна. Парень стоял в нескольких шагах от неё, слегка размазанный из-за слёз, которые вдруг застилали ей глаза. Она не заметила, когда начала плакать. Не заметила, как слёзы потекли по её щекам, оставляя влажные дорожки. Она шмыгнула носом и прижала руку к груди, словно пытаясь удержать сердце, которое вдруг забилось слишком быстро. Парень протянул ей белый платок сложенный квадратом. Она взяла его и вытерла лицо, чувствуя, как от его прикосновения становится чуточку теплее. — Спасибо, — прошептала она. Художник перевёл взгляд на мольберт, и в его глазах мелькнуло что-то странное — то ли удивление, то ли узнавание. — Не думал, что кто-то сможет плакать из-за этого, — сказал он тихо. — Даже Миура просто нахмурился, глядя на неё, и сказал, что это слишком пессимистично. — Как она называется? — спросила Сайто. — «Ложь и одиночество». Я хотел показать, как ложь становится предательством, — ответил он, и голос его звучал глухо, будто он произносил эти слова не впервые, но каждый раз они отдавались внутри эхом. — Как она заставляет человека больше никому не верить в этом мире. Как он постепенно увядает в своих мыслях, оставаясь один на один с ними. — А этот парень? — Сайто указала на того, кто смотрел на всех с презрением. — Он оказался хитрее, — художник усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Только горькое признание. — И просто всем отомстил. Распахнул крылья жизни снова. Это незаконченная работа, но я рад, что она уже так яро играет на струнах чужой души. Он оторвал взгляд от картины и посмотрел на неё — внимательно, изучающе, но без напряжения. — Аомине Сейджо, класс 2-3. А ты, видимо, Сайто? — Сайто Кацуми, класс 1-3, — кивнула она. — Миура говорил, что ты скоро сама к нам придёшь, — Аомине слегка улыбнулся, и эта улыбка была тёплой, почти дружеской. — Иногда поражаюсь, насколько этот балбес хорошо читает людей. Ну так что, Сайто-чае, вступишь к нам? — А ты научишь меня так выражать чувства, Аомине-семпай? — С превеликим удовольствием. После этого дня стало легче дышать. Словно с её плеч сняли тяжёлый груз, который она носила так долго, что уже и забыла, каково это — стоять прямо. Каждый день Сайто застревала в художественном клубе — сначала на час, потом на два, а потом и вовсе до самого вечера, пока солнце не скрывалось за горизонтом, оставляя на стенах длинные тени. Она слушала наставления Аомине, впитывала каждое его слово, ловила каждое движение его руки, когда он поправлял её линии и подсказывал, как лучше передать движение или настроение. Она улучшала свои способности, старалась, выходила за пределы своего привычного стиля, и в этом было какое-то очищение. Помогала убираться в классе, чувствуя себя частью чего-то большего, и даже сама давала советы новеньким, которые вступали после неё — и от этого внутри разрасталось что-то тёплое, почти забытое. Вскоре Кацуми стала играть в баскетбол. Не всерьёз, не ради соревнований — просто чтобы лучше понять новую страсть брата, чтобы почувствовать ритм игры, которую он полюбил, и правильно изображать его прыжки на листах своего блокнота. Ей нравилось ощущение мяча в руках, нравился чужой стук кроссовок о паркет, нравилось, как тело подчиняется этому быстрому, стремительному движению. Жизнь снова наполнялась красками — яркими, густыми, живыми. И единственное, от чего она держалась подальше, была волейбольная команда. Перед ними было слишком стыдно. Сколько бы она ни извинялась перед дядей и Китой, как бы ни старалась показать, что сожалеет о том, как всё обернулось, — возвращаться в тот зал не хватало смелости. Каждый раз, когда она проходила мимо дверей спортзала, в груди поднималось что-то горькое, острое, и она ускоряла шаг. Слишком много воспоминаний. Слишком много обещаний. Слишком много того, что она не смогла сдержать. Она верила, что однажды у неё хватит сил переступить этот порог. Но сегодня — не сегодня. Может быть, завтра. Или послезавтра. Или когда-нибудь, когда боль перестанет быть такой острой.

***

Сайто сидела напротив брата, и в воздухе между ними повисла тягучая тишина. Ей совсем не хотелось снова погружаться в эти воспоминания — они были слишком липкими, колючими и живыми, чтобы прикасаться к ним без необходимости. Прошло уже много времени. Что-то стёрлось, стушевалось, потеряло свои острые края, и теперь боль лишь тихо скулила где-то в самых глубинах сердца, словно раненый зверь, который научился не выть, но так и не научился забывать. Ей было уже почти всё равно на те пройденные этапы, на те дни, когда каждое утро начиналось с мысли о том, чтобы не просыпаться. Но просвещать кого-то в этих деталях, снова перебирать их пальцами, как старые фотографии, которые лучше сжечь, — не хотелось совершенно. Ичиро слушал молча, не перебивая, не задавая вопросов. Он сидел неподвижно, словно боялся, что любое движение спугнёт её откровенность, и его глаза были устремлены на неё — тёмные, внимательные, в которых плескалась целая буря эмоций. Ему не верилось, что мама, их мама, которая когда-то сдувала пылинки со своих детей, которая лечила их царапины и читала сказки на ночь, могла сказать такое. Могла даже подумать о таком. Он знал, что она строгая, что у неё сложный характер, что она привыкла контролировать всё вокруг. Но чтобы так — холодно, жестоко и безжалостно — ударить по тому, кого должна была защищать? Это не укладывалось в его голове. Теперь хотя бы стало понятно, почему они вдвоём в то время даже взгляда друг на друга не поднимали. Почему мама постоянно интересовалась у него, как дела у Кацуми, как она себя чувствует, чем занимается, но при этом никогда не подходила к ней первой. — Как-то так, — девушка пожала плечами и сделала последний глоток давно остывшего кофе, который стал горьким до невозможности. — Папа ничего не знал об этом. И скорее всего, не узнает. Мы с мамой безмолвно договорились не распространяться. Она поставила чашку на стол и провела пальцем по краю, словно пытаясь стереть невидимую пыль. — Сам знаешь, надменность у меня от неё досталась. Поэтому... — Это не надменность, — перебил её Ичиро, и в голосе его прозвучала такая глухая, такая тяжёлая злость, что Кацуми невольно подняла на него взгляд. — Это упёртость. Упёртость и глупая, никчёмная гордыня, из-за которой вы обе страдаете, вместо того чтобы просто поговорить. Он сжал кулаки, и по его челюсти пробежал нервный желвак. От одного только его решения — уйти, закрыться, сделать вид, что ничего не происходит — вся семья начала распадаться на куски. А ведь он был уверен, что если исчезнет, то всем станет только легче. Он думал, что никому не сделает плохо, что просто уберёт себя из уравнения, чтобы никто не мучился. Как же он ошибался. — А Осаму-кун? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он же вроде твой лучший друг. Он не знал об этом? — Нет, — Кацуми покачала головой, и в этом жесте было столько усталости, что Ичиро снова сжалось сердце. — Ему и так проблем с братом хватало. Хватает и по сей день. Я не особо хотела нагружать его ещё и своими заботами, хоть он и говорил, что готов помочь. Но сам же знаешь, мы оба поступили в первый класс старшей школы, нам нужно было полностью погружаться в это. Так ещё и мы не знали, что учимся в одной школе. — Вот этому я поражаюсь больше всего, — Ичиро усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только удивление — горькое, неловкое. — Мы никогда не обсуждали школу, — пояснила она. — Сразу были Саму и Кацу. Фамилии не называли. Поэтому ничего удивительного, что мы не знали. — Ладно, — парень устало потёр глаза. От этой бесконечной череды открытий голова начинала кружиться. — Сейчас ты себя как чувствуешь? После всего этого. Кацуми задумчиво посмотрела на пустую чашку, которую всё ещё держала в руках, и в уголках её губ заиграла лёгкая, почти несмелая улыбка. — Знаешь, после рассказа стало как-то легче, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. — Будто всё окончательно закончилось. И я могу выдохнуть с облегчением. — Рад слышать, — Ичиро перевёл дыхание, и в груди у него разлилось что-то тёплое. — И прости за... — Не надо, — она подняла на него взгляд, и он понял, что это не просто слова. Что она действительно не хочет слышать извинений. — Я понимаю, что ты сказал эти слова из-за предательства. Я не должна была так поступать. Ты мне доверился, а я всё маме растрезвонила. Поэтому давай считать 1-1 и забудем об этом? — Кацу, — только и смог выдохнуть Ичиро. Он подошёл к ней и крепко обнял, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет. Её плечи дрогнули под его руками, и он почувствовал, как в груди всё переворачивается. Он и подумать не мог, что замалчивание проблем, побег от них, привычка прятать голову в песок — всё это настолько сильно скажется на его младшей сестре. Что его маленький цветочек, такой хрупкий и нежный, стойко рос под бурей, которая могла запросто надломить его стебелёк в любой момент. Он чувствовал, как она дрожит в его объятиях, и понимал: они с матерью действительно были эгоистичными тварями. Каждый по-своему, но одинаково слепые. — Прости, — прошептал он в её макушку, и голос его сорвался на хрип. — Ичи, не нужно, — ответила она, и её голос тоже дрожал. — Просто... просто постой так. И он стоял. Держал её, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается, как напряжение уходит из её плеч, как она тает в его руках, позволяя себе наконец-то быть слабой. Эти объятия — такие тёплые, такие успокаивающие, такие забытые и желанные. Вся боль от одиночества и потери, от предательства и невысказанных слов так долго копилась внутри неё, что сейчас, вырываясь наружу, она обжигала всё внутри. Но вместе с этой болью уходило и что-то другое — тяжёлое, свинцовое, что держало её на дне. Она плакала — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в его плечо. И он не останавливал её. Он просто был рядом. Впервые за долгое время.

***

— Подожди, то есть вы просто обнялись и помирились? — Атсуму кинул мяч в кольцо, и тот глухо ударился о щит, отскочив в сторону. Он повернулся к Сайто с таким выражением лица, будто она только что рассказала ему, что земля плоская. — Нет, мне правда интересно. Просто я с братом, если ссорюсь, то вообще с ним не разговариваю. Могу неделями молчать, даже если он умоляет меня открыть рот. — Пока ты не проголодаешься, — Кацуми невозмутимо подхватила мяч, который отскочил в её сторону, и сделала шаг ближе. — Да, я в курсе твоих слабостей. Все знают, что твой язык развязывается только после того, как ты съешь хотя бы одну порцию риса. Она остановилась напротив него, прищурившись, и в её взгляде мелькнул привычный огонёк любопытства, смешанный с лёгкой насмешкой. — Вообще, где Саму? Почему здесь ты? Он обычно никогда не пропускает наши игры, даже когда у него экзамены. — Он наказан, — фыркнул Атсуму, делая большой глоток воды. — Под домашним арестом и без телефона. Представляешь? Мать сказала, что если он ещё раз попытается сбежать с кухни во время приготовления праздничного ужина, она лишит его десерта на месяц. Он заметил её насмешливый взгляд и тут же насторожился. — Не смотри на меня так, я всё узнаю и передам твоему милому Саму в подробностях, от слова до слова. — Если он наказан, то почему ты здесь? — Кацуми наклонила голову, и в голосе её зазвучала подозрительная мягкость. Она знала, что в семьи Мии было одно негласное правило: если наказан Саму, то наказаны все, а если наказан Атсуму, то наказан только Атсуму. У них не было любимого и нелюбимого ребёнка, просто так всегда получалось. — Ладно-ладно, — Атсуму закатил глаза, понимая, что его раскусили, — сегодня должны прийти важные гости. И Саму, как главный шеф на кухне, занимается приготовлением, а меня попросили не мешаться, потому что в прошлый раз, когда я пытался помочь, у нас чуть не случился пожар и холодильник не пережил моего вмешательства. — Теперь понятно, — усмехнулась Кацуми, и в этой усмешке было столько самодовольства, что Атсуму захотелось возразить. — Тебя просто выгнали из дома. Не хотели, чтобы ты их опозорил ненароком. Но не переживай, — она повернулась к Мии, наклонила голову и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него всегда чесались руки что-то ей сказать, — тебе выпала уникальная возможность провести время со мной. Насиловать не буду, ты не в моём вкусе, так что не переживай и просто насладись этим днём. — Демон в юбке, — Атсуму скопировал её улыбку, но в его глазах плясали искорки раздражения. — Это ты меня восхвалять должна, а не наоборот. Я, между прочим, твой спаситель от скуки, и мог бы провести этот день с кем-то более приятным. — Сам говоришь, что я демон, — Кацуми положила руку на сердце и сделала трагический жест, будто читала монолог из трагедии. — Тогда ты — обычный непримечательный смертный, который в конце концов умрёт. Обещаю, что буду хранить память о тебе первые пару лет после твоей смерти. Потом, конечно, найду кого-то более интересного, но эти два года ты будешь оплакан достойно. Глаз Атсуму невольно дёрнулся от такой вопиющей наглости, а улыбка на его лице стала нервной, почти конвульсивной. Он до сих пор не мог понять, как эта бестия приворожила его брата к себе. Почему уже десять лет Осаму сходит по ней с ума? По той, кто быстрее доведёт до инфаркта психолога, чем он сам. Хотя характер Осаму тоже не самый сахарный — может, на этом они и сошлись, как две половинки одного психа. — Делай что хочешь, — вздохнул Атсуму, обречённо поднимая руки, — но обещай мне одну вещь. Сайто вопросительно приподняла бровь, ожидая. — Ты никогда не выйдешь замуж за моего брата. — Даже не знаю, — она задумчиво постучала пальцем по подбородку, притворяясь, что серьёзно обдумывает его просьбу. Глаза её хитро блестели, и Атсуму понял, что попал в ловушку. — Он так вкусно готовит. Если он пообещает меня всю жизнь кормить и баловать, то... — Кацуми невинно посмотрела на парня и развела руками, — я не только замуж за него готова выйти, но и на руках могу носить. Так что боюсь, твои протесты запоздали. — Давай не надо, милая Сайто, — Атсуму вскочил на ноги, подлетел к ней и положил руки на её плечи, сжимая их с нервной, почти умоляющей силой. Его улыбка стала ещё шире, ещё более искусственной, и это, казалось, доставляло Кацуми истинное наслаждение. — Я обещаю найти тебе шикарного мужа. Такого, который готовит не хуже Саму. Может быть, даже лучше. Я лично займусь этим вопросом. — Так боишься, что готовка Саму станет полностью моей? — она притворно нахмурилась, но в голосе сквозило веселье. — Неужели ревнуешь меня к его еде? Хотя я тебя полностью понимаю. Если бы он готовил тебе больше, чем мне, я бы тоже заревновала и подняла вопрос о нашей дружбе. Надо будет пересмотреть наши отношения, Атсуму-кун. — Я больше переживаю, что ты настолько растолстеешь в таком браке, что в дверной проём не пройдёшь, — парировал он, отпуская её плечи. — Хотела бы с тобой поспорить, — она задумчиво посмотрела в сторону, — но ты прав. Надо будет записаться в спортзал. Или найти кого-то, кто будет следить за моей фигурой. — Или посмотри на прекрасного Рисеки Хейске, — Атсуму мечтательно закатил глаза, ухватившись за эту идею, как за спасательный круг. — Он однажды принёс свой бенто и поделился со мной. Знаешь, у Саму не так вкусно, как у него. Я даже просил рецепт, но он сказал, что это семейный секрет. — Серьёзно? — Кацуми приподняла бровь, и в её голосе мелькнула искренняя заинтересованность. — Да! — Мия с восторгом начал описывать еду, которую пробовал у первогодки: тёплый рис с идеальным балансом начинки, тонко нарезанные овощи, соус, который таял на языке. — Я рада, что ты нашёл такого друга, — сказала Сайто, и улыбка её стала мягче, почти тёплой. — Тогда могу без зазрения совести забирать Осаму себе. Ведь в будущем есть тот, кто сможет о тебе позаботиться. — Что? — Атсуму замер, переваривая услышанное. — Не переживай, Тсума, — она подошла ближе и положила руку ему на плечо, глядя с сочувственной серьёзностью, что он почувствовал, как у него начинает нервно дёргаться глаз. — В этом нет ничего плохого. Парням иногда нравятся парни. Так же, как и девушкам девушки. В этом нет ничего дурного, и я поддержу тебя в любом случае, даже если весь мир будет против тебя. Глаз Атсуму дёрнулся, вены на лбу вздулись, а улыбка застыла в предынфарктном состоянии. Он точно сойдёт с ума, если Кацуми когда-нибудь станет частью его семьи. — Ты же знаешь, что я терплю тебя только из-за брата? — выдохнул он сквозь зубы. — То есть всё, что было между нами, — это фальшь? — Кацуми приложила руку на грудь, изображая смертельную обиду. — На самом деле ты не любил меня и не пытался добиться? Ты разбил мне сердце, Тсуму-чан. Как я теперь буду жить? Она отвернулась, театрально всхлипывая, но по её подрагивающим плечам было понятно, что она едва сдерживает смех. Атсуму смотрел на неё с таким выражением лица, будто только что понял, что его жизнь никогда не будет прежней, и с этим придётся как-то жить. — Как ты мог, Мия-сан? — раздался голос капитана, и Атсуму подпрыгнул на месте, схватившись за сердце, будто оно вот-вот выпрыгнет из груди. Кита появился из ниоткуда — бесшумный, как тень, и уже стоял рядом с плачущей девушкой, которая сидела на коленях, сжимая сердце с трагическим выражением лица. Он мягко опустился рядом с ней, и его рука легла на её макушку — осторожно, почти по-отечески. — Не расстраивайся, Сайто-чан, — сказал он, голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась такая тёплая, почти нежная забота, что Атсуму почувствовал, как его челюсть медленно отвисает. — Он просто дурак. Всегда был и всегда будет. Не стоит тратить слёзы на того, кто не умеет ценить таких людей, как ты. — Вы чё? — выдавил Мия, переводя взгляд с капитана на Кацуми, которая продолжала тихо всхлипывать, пряча лицо в ладонях. — Оба ебу дали? Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Если бы кто-то из команды поддержал эту игру, он бы ещё понял. Но Кита-сан? Вечно серьёзный, собранный, не знающий, что такое сарказм? Он даже слова «сарказм», кажется, не слышал за всю свою жизнь. — Он ещё и матерится, — Кита покачал головой, продолжая гладить Кацуми по голове. — Зачем тебе такой говнюк? У нас в команде есть хорошие парни. Конечно, если тебе хочется волейболиста, будущие профессиональные спортсмены — это спорный вариант. Слишком много тренировок, слишком мало времени для отношений. Нужен кто-то более надёжный. — Кита-чан, — Атсуму недовольно протянул имя капитана, чувствуя, как его лицо начинает гореть от возмущения, — почему ты говоришь так, будто мы вещи на рынке? — Потому что так и есть, — раздался голос сбоку, и Мия снова подпрыгнул, разворачиваясь. Суна стоял, прислонившись к сетке, и допивал апельсиновый сок из коробки, издавая громкий, почти вызывающий звук. Он смотрел на Атсуму с тем выражением лица, которое обычно появлялось у него, когда он видел что-то невероятно глупое. — Мы товары на развес, — продолжил он, лениво разглядывая опустевшую коробку, — Кита-кун — торговец, а Сайто-чан — наш драгоценный покупатель. Потому что кроме неё нас, идиотов, никто не возьмёт. — Чан? — Атсуму замер. Его глаз начал дёргаться в нервном тике. — Сайто-чан? Это с каких пор? Ринтаро вопросительно посмотрел на друга, а затем уголок его губ слегка приподнялся в той самой лёгкой, почти неуловимой усмешке, которая обычно появлялась у него перед чем-то особенно забавным. — Кацу-чан, ты в порядке? — спросил он, и его голос, обычно равнодушный, вдруг наполнился такой мягкостью, будто он говорил с испуганным котёнком. — Спасибо, Рин-чан, — ответила Сайто, поднимая голову от колен и улыбаясь капитану, — со мной всё хорошо. — Кацу-чан?! Рин-чан?! — Атсуму переводил взгляд от одного к другому, не веря своим ушам. Каждый раз, когда он думал, что привык к этим двоим, они находили способ его удивить. Неужели даже лучший друг пал в её чары? Тот самый Суна, который годами утверждал, что отношения его не интересуют? — Тебя настолько это бесит? — голос Суны был ровным, почти скучающим, но в глубине глаз плясали черти. — Очень! — выдохнул Атсуму, чувствуя, как его кровяное давление начинает расти с каждой секундой. Он даже на экзаменах не думал так сильно, как сейчас. — Хорошо, — Суна кивнул, и его взгляд скользнул по Сайто, которая улыбалась вместе с Китой, явно наслаждаясь спектаклем. — Эй, Кацу-чан, всегда зови меня по имени. Кацуми слегка нахмурилась, не сразу поняв, что он задумал. Но когда она увидела, как его взгляд стрельнул в сторону блондина, её лицо озарила понимающая улыбка. — Как скажешь, Рин-чан, — ответила она с такой невинностью, что даже Кита приподнял бровь. Атсуму схватился за голову. Этот демон уже распустил свои феромоны не только на брата и сокомандников, но и на лучшего друга, которого девушки вообще не интересовали. Он был уверен, что Суна — гей. Абсолютно точно. Тот никогда не смотрел на девушек, никогда не комментировал их внешность, никогда даже не упоминал их в разговорах. И вдруг это. — Я даже не знаю, кем лучше пожертвовать, — простонал он, обхватывая голову руками. — В смысле? — Суна нахмурился, переводя взгляд на блондина. — Если падёт Саму, мы станем с ней родственниками, — забормотал Атсуму, глядя в пустоту. — Это худший исход. Если Кита-сан... — он вздрогнул, представив, как от этих двоих будет исходить демоническая аура, и как у них обоих рука тяжёлая. — Нет, не лучше. А если ты, — он с ужасом посмотрел на Суну, — издёвок станет в три раза больше. — В десять, — поправил Ринтаро, и в его голосе послышалась едва заметная усмешка. — Но ты не переживай, я возьму эту участь на себя. — Она будет издеваться над тобой? — с надеждой спросил Атсуму. — Нет, — Суна улыбнулся, и в этой улыбке было столько коварства, что Атсуму почувствовал, как холодок пробегает по спине. — Я решу за тебя и заберу её себе. Мы будем приходить к вам в гости и уплетать онигири Осаму. А представь, какие у нас будут хорошие детки, — он победно улыбнулся, видя, как страх полностью пожирает Мию. — Их характер будет ангельским. — Ещё хуже! — вскрикнул Атсуму, и в следующее мгновение он уже подбежал к девушке, схватив её за ладони с такой силой, будто боялся, что она исчезнет. Улыбка на лице Кацуми моментально исчезла, сменившись искренним удивлением. — Выходи за меня! — выпалил Атсуму, глядя на неё с такой мольбой в глазах, что даже Кита нахмурился. — Чего? — Только со мной у тебя не будет детей, и распространение твоих генов остановится, — затараторил он, не давая ей вставить ни слова. — Мир будет спасён! Представь: ты сможешь поедать еду брата всегда, потому что я не умею готовить. Каждая девушка хочет быть со мной, а я стою на коленях перед тобой и выбираю тебя. Ты сможешь хвастаться перед всеми, что являешься девушкой, женой великого связующего. Кацуми-сан, выходи за меня! Ползарплаты будет твоей. — Рин-чан, ты это сфотографировал? — спросила Кацуми, не сводя глаз с Атсуму, который стоял перед ней на коленях с таким выражением лица, будто только что спас мир. — А? — Суна и Кита, которые всё это время с изумлением наблюдали за своим связующим, синхронно перевели взгляд на телефон, который Суна уже достал из кармана. Он быстро сделал пару фотографий, отмечая про себя, что задушит Атсуму, как только появится возможность. Но сначала — запечатлеть этот момент для истории. — Ну так что? — повторил Атсуму, поднимая на неё умоляющий взгляд. Его руки всё ещё сжимали её ладони, а в глазах читалась такая мольба, будто он готов был умереть прямо здесь, если она скажет «нет». — Во-первых, — Кацуми осторожно вытащила свои руки, и на её лице появилась улыбка, — ты не Ойкава-кун, поэтому не можешь утверждать, что я стану женой великого связующего. Суна прыснул в кулак, когда Мия скривился, будто его ударили по самому больному месту. — Во-вторых, — продолжила она, и её голос стал ещё мягче, почти как у матери, которая объясняет ребёнку, что он не может жить на одних сладостях, — мне и правда жаль тебя. Не знала, что ты бесплоден. Но поверь, это не помешает вашей любви с Рисеки. Он хороший парень, я уверена, он примет тебя таким, какой ты есть. Так что не впадай в отчаяние. Каждое её слово было будто булыжник, который летел на скорости прямо в Атсуму, разбивая его гордость на мелкие кусочки. Последняя фраза окончательно добила его, словно удар в финале боксёрского поединка. Если бы от злости можно было загореться, он бы уже полыхал адским пламенем, превращаясь в пепел на глазах у всех. — Кацуми, — процедил он сквозь зубы, и голос его дрожал от сдерживаемой ярости, — я забуду про слова насчёт Ойкавы. Выходи за меня. Мне нужно спасти мир. Он попытался придать своему голосу как можно больше убедительности, но в глазах читалось отчаяние, а в позе — полная беспомощность. Это была мольба, замаскированная под ультиматум. — Ринтаро-кун, ты ему что наплёл? — спросила Кацуми, поворачиваясь к Суне и приподнимая бровь. — Ничего, что не могло бы быть правдой, — Ринтаро пожал плечами, и его лицо осталось невозмутимым, хотя в глазах были искорки веселья. — Он сам себе что-то придумал. Как всегда. Кита недовольно перевёл взгляд с одного на другого, и в его глазах промелькнула тень усталости. Иногда он задавался вопросом, как они вообще умудряются тренироваться вместе каждый день, не перерезая друг другу горло после первой же разминки. Это была загадка, которую он, возможно, никогда не разгадает. — Подождите, — Атсуму вдруг замер, и его взгляд стал осмысленным, словно к нему пришло озарение. Он медленно повернул голову к лучшему другу, и в его голосе появилась почти паническая настойчивость, — забудь об этом. Чтобы в мыслях у тебя этого больше не было. Это самый худший выбор в твоей жизни! Суна-кун, вспомни о своей сестре. — А что с ней не так? — нахмурился Ринтаро, и его голос стал настороженным. — Ты понимаешь, какое дурное влияние на ней окажется? — Атсуму почти выкрикнул это, размахивая руками. — Если исключить тебя из круга её общения, то всё будет хорошо, — парировал Суна, и его голос был таким ровным, будто он комментировал погоду. — Ты жестокий! — Атсуму возмущённо развернулся к капитану, ища поддержки в его глазах. — Кита-сан! Кита пожал плечами, и его лицо осталось невозмутимым. Он сделал вид, что не слышал ни слова из того, что происходило вокруг. Он не обратил никакого внимания на опечаленного связующего, сосредоточившись на девушке, и помог ей подняться. — Ладно, закончим этот спектакль, — Сайто отряхнула колени, улыбнулась другу, и её голос стал мягче, — разве у тебя сегодня не уборка по расписанию? — Она уже закончилась, — ответил Кита, и его улыбка стала чуть теплее. — Суна-сан пришёл и помог. — Меня особо никто и не спрашивал, — фыркнул Ринтаро, — просто впихнули тряпку в руки, и я пошёл. — Поэтому решили пройтись по магазинам, — продолжил капитан, перехватывая разговор, — бабушка попросила купить некоторые продукты. А потом заметили вас на площадке и решили подойти. Сайто кивала, слушая его так внимательно. — О, как, кстати, поживает бабушка Юмиз? — спросила она. — Уже бабушка? — Атсуму в панике схватил Суну за плечи и начал трясти, будто пытался вытрясти из него правду, которая была важнее всего в мире. — Они уже с бабушкой знакомы? — Хватит трясти, — Ринтаро попытался отцепить его руки, но Атсуму держался мёртвой хваткой. — Они знакомы дольше нашего. Если не ошибаюсь, Кита-сан и брат Сайто ходили в одну среднюю школу. Вот и знакомы. — От друзей детства до возлюбленных, — протянул Мия задумчиво, и в голосе его прозвучала такая печаль, что Суна скривился в отвращении. — Что? Это влияние Оомими-куна, — пояснил Атсуму, заметив его выражение лица. — Он мне все уши прожужжал про какой-то роман. Ринтаро недоверчиво приподнял одну бровь, и Атсуму тут же добавил: — Хорошо, он рассказывал об этом Кацуми, а я услышал, — центральный блокирующий задумчиво хмыкнул, и на его лице появилось выражение глубокой задумчивости. — Ну что ещё? — Уже по имени её зовёшь? — спросил Суна, и в его голосе появилась лёгкая насмешка, когда он увидел растерянный взгляд друга. — Бабушка недавно спрашивала, когда вы с Сайто-куном придёте в гости, — сказал Кита, игнорируя их перепалку. — Она давно его не видела и хотела повидаться. — Думаю, на предстоящей неделе, если вы с ней не против, — ответила Сайто. — Мы всегда вам рады, Кацуми-чан, — улыбнулся Кита, в его голосе появилось тепло, которое он редко показывал кому-то ещё. — Тогда я напишу тебе, как поговорю с братом. Передай бабушке, что я притащу его за уши, если он будет отпираться. — Обязательно, — Кита улыбнулся подруге, и в этой улыбке было столько искренней радости, что даже Атсуму на мгновение замолк. Обычно капитана волейбольной команды сторонились не только девушки, но и парни. Кацуми никогда не могла этого понять. Потому что Шинске всегда казался ей похожим на маленького щенка — любопытного, внимательного, иногда забавно серьёзного, но при этом такого, что хотелось улыбнуться, просто глядя на него. Он всегда держал свои эмоции в руках, но когда она видела его растерянным или удивлённым, это умиляло её до самой глубины души. А его улыбка была оружием массового поражения. Она брала на расстрел, и никто не мог устоять. Сердце останавливалось, дыхание перехватывало, а мир вокруг исчезал, оставляя только его — и этот свет, который он излучал, сам того не подозревая. Первое время Кацуми и Ичиро даже спорили, чей Кита. У кого больше прав на его внимание. Но стоило Шинске просто встать между ними и улыбнуться той самой улыбкой, как Сайто сдавались — оба, одновременно, без всякого сопротивления. Это было их общее поражение. И они оба были счастливы проигрывать. — Тогда договорились, — Кацуми бросила быстрый взгляд на наручные часы и слегка нахмурилась, понимая, что время уже перевалило за тот час, когда она обещала быть дома. — Ладно, парни, мне пора бежать. Увидимся в школе. Она махнула им рукой на прощание, подхватила рюкзак с мячом и уже развернулась, чтобы отправиться домой, как вдруг услышала за спиной шаги. — Кита-сан, я её провожу, — сказал Ринтаро, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Потом догоню тебя, так что иди вперёд. Не успел капитан ответить, как Суна уже догнал девушку и без лишних слов перехватил у неё рюкзак, перекинув его через плечо. Сделал он это так естественно, будто носил её вещи каждый день. — Так всё же, — Атсуму проводил их взглядом и повернулся к Ките, который стоял, укоризненно качая головой, глядя вслед удаляющейся парочке, — Суна-кун сохнет по демону в юбке? Он умоляюще посмотрел на капитана, надеясь получить хоть какой-то ответ. — Кита-кун, пожалуйста, — добавил он, видя, что Шинске молчит. — Не знаю, — пожал плечами капитан, и в голосе его послышалась лёгкая усталость, — спроси у него сам. — Да он мне не ответит! — взвыл Атсуму, чувствуя себя загнанным в угол. — Тогда делай выводы сам, наблюдая за происходящим, — Шинске развернулся и уверенным шагом направился в сторону магазина, оставляя блондина позади. Они с Ринтаро и так задержались из-за того, что ему приспичило в ларёк за соком. Атсуму остался стоять на месте, переваривая услышанное и чувствуя, как его мир медленно, но верно начинает рушиться. Тем временем Ринтаро и Кацуми медленно шли по улице, и в воздухе между ними повисла тишина, что бывает, когда два человека чувствуют себя рядом достаточно комфортно, чтобы не заполнять паузы пустыми словами. Суна нёс её рюкзак с лёгкостью, будто тот весил не больше пушинки, и его шаги были ровными, спокойными. — Тебе точно не в тягость? — спросила Кацуми, покосившись на него. В её голосе звучала лёгкая неуверенность, она всё ещё не привыкла к тому, что кто-то может делать для неё что-то просто так. — Твой рюкзак весит меньше Атсуму, так что нет, — ответил Ринтаро, и в уголках его губ мелькнула лёгкая усмешка. — Ты уверен? Просто если что, я могу и сама... — Кацуми, — он остановился и посмотрел ей прямо в глаза, в этом взгляде было столько твёрдости и спокойной уверенности, что у неё пропало всякое желание спорить. Он просто смотрел, и этого было достаточно, чтобы она замолчала. Убедившись, что она не собирается продолжать спор и что её плечи слегка расслабились, Рин глубоко вздохнул и продолжил идти, придерживая её рюкзак на плече. Он чувствовал, как она смотрит на него искоса, но не поворачивался — давал ей время. — Как дела с братом? — спросил он, делая вид, что ему абсолютно безразлично. — Помирились или ещё больше разругались? — Всё хорошо, — ответила Кацуми. В этом коротком слове было столько всего — усталость, надежда, попытка поверить в то, что всё действительно налаживается. — Мы обсудили всё, что произошло, и поняли, что оба дураки, которые не пользуются языком по назначению. Ринтаро хмыкнул, но промолчал. Он заметил, как её голос дрогнул на последней фразе, поэтому когда она замолчала, он просто ждал, шёл рядом и не торопил. Кацуми перевела взгляд на него и увидела его нахмуренные брови, сосредоточенный взгляд, устремлённый вперёд, но чувствовала, что он слушает каждое её слово. И, сделав глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, она решилась приоткрыть маленький кусочек занавеса, за которым скрывалась её прошлая жизнь, о которой она никогда никому не рассказывала. — В конце второго года старшей школы Ичи сильно пострадал, — начала она, её голос стал тише, словно она боялась, что кто-то может услышать её за пределами этой тихой улочки. — Ему запретили заниматься волейболом, и психологически он не вывозил. Вся карьера, которую он строил на протяжении нескольких лет, рухнула в одну секунду. А впереди — выпускной класс, экзамены, будущее, которое казалось ему пустым и бессмысленным. Она замолчала на мгновение, и Ринтаро видел, как её плечи слегка напряглись, как она сжала пальцы в кулак, будто пытаясь удержать себя от того, чтобы не развалиться на части прямо здесь, посреди этой тихой улицы. — Ну и... — она запнулась, и голос её дрогнул. Рассказывать о самом тёмном времени в жизни брата было тяжело. О том, как он смотрел на свои руки, которые больше не могли держать мяч, как он замыкался в себе и переставал улыбаться и избегал разговоров о будущем, будто его больше не существовало. — Антибиотики закончились в одночасье. Это был тяжёлый период для всех. Когда он пошёл на поправку, начал снова вставать по утрам и выходить из комнаты, с катушек начала слетать мать. Ей казалось, что она потеряла контроль, что она не может защитить его, и она начала... — Сайто запнулась, подбирая слова, — срываться на всех, кто попадался под руку. Ну и... все взорвались. Мы поругались между собой так, что несколько недель не разговаривали. Только папе повезло — он просто свалил в очередную командировку и пропустил этот период. Может, он просто не выдержал, а может, он тоже не знал, как быть. Ринтаро внимательно смотрел на девушку, не перебивая и не отводя взгляда. Он видел, как её пальцы сжимаются в кулак, как она старается держать голос ровным. Он замечал каждую мелочь: как она кусает губу, как её плечи слегка напрягаются, как она смотрит куда-то вдаль, но не видит ничего вокруг. Он прекрасно понимал, что это только маленькая часть правды, что многие моменты были скрыты за завесой молчания, которую она, возможно, не готова была поднимать даже для самой себя. И что ей, наверное, стоило больших усилий сказать даже это. Но то, что она поделилась с ним этим, заставило его слегка улыбнуться. — Это глупо, — Суна перевёл взгляд на горизонт. — О чём ты? — она подняла на него взгляд, и в нём мелькнуло удивление. — Глупо заканчивать свою жизнь только потому, что тебе запретили заниматься чем-то одним, пусть и очень важным. В мире слишком много всего интересного, чтобы так просто всё бросать, — он говорил ровно, без пафоса, но в каждом слове чувствовалась твёрдая убеждённость. — Никогда не понимал этого юношеского максимализма. — Что? — Сайто слегка наклонила голову, рассматривая его, будто видела впервые. Её глаза скользнули по его лицу, пытаясь прочитать что-то за этими словами. — По тебе не скажешь, что ты так любишь эту жизнь, — в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Все мои эмоции внутри, — ответил он с загадочной ноткой. — Там они намного красочнее и ярче, чем у кого-нибудь на лице. — Допустим, я поверю, — сказала она, слегка улыбнувшись. — Но только ты Ичи ничего не говори. — Я и так его недолюбливаю, — хмыкнул Ринтаро. — Так что если он обидится на меня, то мне пофиг. Если честно, это даже добавит мне удовольствия. — А мне нет, — ответила она твёрдо, без привычной мягкости. — И почему же? — он повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с едва заметной усмешкой. — Потому что я не хочу, чтобы мой брат и мой друг ругались каждый раз, когда встречаются, — ответила она с лёгкой укоризной, но в то же время с теплотой. — Это неудобно, во-первых. А во-вторых, я хочу, чтобы вы хотя бы пытались быть вежливыми друг с другом. Так что будь мил, не провоцируй его. — Хорошо, — протянул он, и в интонации послышалось, что он что-то задумал. Что-то одновременно забавное и дерзкое. — Но взамен ты будешь звать меня по имени. — Зачем? — она нахмурилась, пытаясь понять, что у него в голове. Он стоял перед ней, слегка ссутулившись, руки в карманах, и в его позе чувствовалась ленивая расслабленность, которая всегда казалась ей либо маской, либо защитой. Но когда она смотрела в его глаза, она видела там нечто большее — какую-то глубину, которую он не показывал никому, словно держал за семью замками целый мир, куда не пускал посторонних. С каждой новой встречей Суна вызывал в ней всё больше интереса, больше, чем кто-либо другой. Он был тем человеком, которого невозможно было прочитать с первого взгляда. На вид — обычный парень, который мог бы раствориться в толпе, депрессивный тип с вечно полуприкрытыми глазами и равнодушным взглядом, которому, казалось, нет дела ни до кого вокруг. Но стоило ей заглянуть чуть глубже, как она понимала: это только верхушка айсберга. В его глазах можно было увидеть целый спектр эмоций, которые он так умело прятал за этой маской отстранённости. Искры тепла, которые он дарил так редко, но так искренне, когда считал, что никто не видит. И что-то ещё, что она не могла описать словами — что-то, что заставляло её снова и снова желать встречи с ним, находить поводы заговорить, просто увидеть его в толпе. Когда он начинал говорить, даже о самых простых вещах, его слова обретали какую-то странную глубину. Он не использовал сложных метафор или красивых фраз, не пытался казаться умнее, чем был. Просто говорил то, что думал — иногда резко, иногда цинично до колкости, иногда с той лёгкой насмешкой, которая могла обидеть, если не знать его достаточно хорошо. Но в этой прямоте, в этой честности, которая не искала одобрения, было что-то невероятно притягательное. Что-то, что заставляло её вслушиваться в каждое его слово, даже когда он говорил о чём-то незначительном. — Просто, — пожал он плечами, и в этом жесте было столько напускной небрежности, что она едва не улыбнулась, — это бесит Атсуму. Он терпеть не может, когда кто-то нарушает его картину мира. Да и Хару ты по имени называешь, а почему я Суной остаюсь? Мы с тобой знакомы дольше. — Ну ладно, — Кацуми остановилась перед своим домом, и солнечный свет падал на её лицо, делая черты мягче, почти невесомыми. Она протянула руки, чтобы забрать рюкзак, и на мгновение их пальцы встретились, как случайное прикосновение двух незнакомцев, которые вдруг поняли, что знакомы давно. — Ринтаро-кун. Она произнесла его имя медленно, с особенной интонацией, что делала даже обычные слова почти интимными. И в этом было что-то такое, от чего у него внутри всё перевернулось. Суна перевёл взгляд на дом позади неё, и в глазах мелькнула тень сожаления, которую он не успел скрыть. Он смотрел на закрытую дверь, за которой она скоро исчезнет, и чувствовал, как время ускоряется, сжимается, убегает сквозь пальцы. Ему не хотелось так быстро расставаться. Совсем не хотелось. Тем более что его ждал поход по магазинам с Китой, который сулил быть муторным и скучным — бесконечные ряды продуктов, вопросы капитана о том, какая мука лучше, и необходимость делать вид, что ему это интересно. Мысль об этом вызывала только усталость. Но отпускать её прямо сейчас, когда воздух между ними всё ещё вибрировал от сказанных слов, когда он чувствовал тепло её присутствия даже на расстоянии вытянутой руки, — это казалось почти невозможным. — Не хочешь на днях сходить куда-нибудь? — спросил он, и хотя он старался, чтобы голос звучал легко, почти безразлично, внутри всё сжалось от надежды, которая была слишком хрупкой, чтобы выдерживать отказы. — В кафе или в кино? Может, в парк. Или куда ты захочешь. Суна смотрел на неё, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, и проклинал себя за эту глупую слабость. Он не должен был этого говорить. Не должен был показывать, что ему важно. Но слова уже сорвались с губ, и он мог только ждать, надеяться, затаив дыхание. Она наклонила голову, и в этом жесте было столько лукавства, что Ринтаро на мгновение потерял дар речи. Её голос звучал легко, почти игриво, и от этого внутри у него всё переворачивалось. — Ну... — начал он, и впервые за долгое время слова застряли у него в горле. Он попытался найти правильный ответ, но его мозг, всегда такой быстрый и холодный, вдруг отказался работать. — Да шучу я, — она рассмеялась, и смех разнёсся по улице как звон колокольчика, разбивая тишину вечера. — Конечно, сходим. Можно ещё Саму позвать или Хару. Или обоих. Она махнула ему рукой, забирая рюкзак, и, не дожидаясь ответа, побежала к дому. Её шаги были лёгкими, почти танцующими, и он смотрел, как её волосы развеваются на ветру, как она оборачивается на мгновение, чтобы ещё раз улыбнуться ему, прежде чем скрыться за дверью. А потом дверь закрылась, и он остался один. Один на пустынной улице, с лёгкой улыбкой на лице, которая медленно таяла, уступая место чему-то более сложному. — Конечно, — пробормотал он себе под нос, и его голос звучал глухо в вечерней тишине. — Можем и Саму позвать, и Харуки, и всю волейбольную команду заодно. Чего мелочиться. Он провёл рукой по затылку, вздыхая, и развернулся. Пора возвращаться к реальности, к походу по магазинам с Китой, к скучным вопросам о продуктах и бесконечным рядам полок. Но где-то внутри него, глубоко под слоем цинизма и привычной отстранённости, что-то дрогнуло.