Искушение

Банкетный зал пылал ослепительным великолепием, словно гигантская шкатулка, переполненная драгоценностями, выплеснувшимися наружу в буйстве света и цвета. Сотни свечей, закрепленных в массивных канделябрах из полированного до зеркального блеска серебра и золоченой бронзы, не просто горели — они танцевали, и их пламя, отражаясь в идеально отполированном темном мраморе пола, умножалось до бесконечности, создавая иллюзию хрустального леса, уходящего вглубь земли. Воздух мерцал теплым, живым светом, густой и сладкий от ароматов дорогих духов, жареного мяса с травами и легкой дымки от гаснущих фитилей. Столы, казалось, прогибались под тяжестью изысканных яств — диковинных фруктов, запеченных павлинов с позолоченными клювами, пирамид из сластей; звон хрустальных бокалов и приглушенный, тщательно отрепетированный гул светских бесед сливались в непрерывный, навязчивый гул, похожий на жужжание гигантского роя пчел, опьяненных собственным величием. Кевин стоял в самом эпицентре этого буйства, островок кажущегося спокойствия в бушующем море лести и любопытства. Его осанка была безупречна, плащ сидел идеально, перчатки с узорами закрывали слабость его рук, а на губах застыла та самая, отрепетированная до автоматизма королевская улыбка — теплая, но не допускающая фамильярности. Он парировал вопросы — уклончиво и дипломатично, отточенными фразами, — о мятежниках, о низвергнутом Рико, о том, что дом Морияма отныне навсегда изгнан из королевской милости и будет стерт как с карт, так и из памяти. Его слова были остры и точны, как отточенные клинки, но произносились с ледяной, отстраненной вежливостью, за которой скрывалась усталость, проникающая в самые кости. Мэтт, его второй охранник и правая рука, держался на почтительном расстоянии, искусно сливаясь с толпой ливрейных слуг, — его грубая, испещренная шрамами массивность и боевая осанка могли смутить изнеженных гостей, напомнив им о той реальной цене, что заплачена за их праздник. В этот момент, отвлекая его от мыслей, словно появившись из самого воздуха, к Кевину подошла девушка — незнакомая придворная с короткой, словно опаленной, стрижкой, в которой, словно роса, поблескивали вплетенные миниатюрные бусинки, переливающиеся всеми цветами радуги при каждом движении. Уокер, если память не изменяла Кевину — одна из младших дочерей семьи, что держала в своих руках все передовое оружейное производство Альтергроу. В ее тонких, почти хрупких руках покоился изысканный лакированный ящик из темного дерева. Со скользящей, почти кошачьей улыбкой она вручила его Кевину. Внутри, на бархатном ложе цвета запекшейся крови, лежало оружие. Пистолет. Диковинный, новый для них инструмент, до боли напоминающий то, что было у Рико — тот же причудливый механизм, те же трубки и клапаны, — но большее, утонченное, почти извращенно красивое. Сталь была покрыта сложнейшей гравировкой, изображающей побеги плюща, а на рукояти мерцали перламутровые пластинки, холодные на ощупь. — Изучено и улучшено, ваше величество, — произнесла девушка с низким, почтительным поклоном, но в ее глазах читалось не смирение, а торжествующая уверность алхимика, показавшего свой лучший фокус. — Дарю вам как символ того, что технологии Альтергроу и преданность нашей семьи всегда будут служить на благо короны и ее защите. Кевин кивнул, движения его были выверены и отработаны. Он принял дар, стянул перчатку и его пальцы на мгновение сомкнулись на холодной рукояти. Под кожей вздрогнула и заныла старая рана на ладони, а в памяти, ярко и болезненно, всплыл образ другого оружия, другого дня — запах гари, крики, предательский блеск стали в руке врага. Он почувствовал легкую тошноту, но тут же, железным усилием воли, отогнал прочь наваждение. Его лицо не дрогнуло. Но на мгновение его взгляд задержался на лице девушки — Уокер, — и в глубине сознания шевельнулся другой, не связанный с этим вопрос — смутный и тревожный. Он все еще не был уверен, откуда он знал Натаниэля.. Не то чтобы теперь это имело значение. Он покачал головой, отгоняя мысли, и отступил на шаг, уступая место новым подношениям и речам, отвлеченный тяжким грузом собственных мыслей — этими тенями прошлого, что цеплялись за подол настоящего, — но когда наконец поднял голову, отведя взгляд от призраков памяти, он увидел ее. И весь шумный, сияющий мир сузился до одной-единственной точки. Теодора Мулдани. Она не просто шла — она парила по залу, двигаясь с той выученной, хищной грацией, что заставляла сердца замирать в груди, а взгляды — невольно провожать ее. Темно-зеленое платье, цвета глухого хвойного леса в самый час сумерек, облегало ее фигуру с вызывающей откровенностью, подчеркивая каждый безупречный изгиб — мощные плечи, узкую, изящную талию, сильные атлетичные бедра, привыкшие к долгим переходам и твердой седловке. Ткань, тяжелая и невероятно дорогая, переливалась на свету тысяч свечей, как темная вода в лесном ручье, струясь по ее гладкой темной коже мягкими, гипнотизирующими волнами. Кевин знал — знал совершенно точно — что под этим обманчиво нежным бархатом скрывается тонкий, почти невесомый, но невероятно прочный корсет, выкованный из того же уникального сплава, что и ее боевые доспехи. Он лично распорядился об этом, терзаемый постоянной, грызущей заботой о ее безопасности. Но сейчас, глядя на нее, он понимал, что вся эта предосторожность растворилась без следа, уступив место иллюзии хрупкой, беззащитной нежности, что была опаснее любой открытой угрозы. Ее волосы, обычно собранные в суровые, практичные косы, туго перевязанные за спиной, были распущены и убраны в высокий, струящийся хвост, откуда выбивались отдельные волнистые пряди цвета воронова крыла — они мягко обрамляли ее лицо с высокими, гордыми скулами и полными, чувственными губами, которые сейчас были тронуты легкой улыбкой. Открытые плечи и ключицы, гладкие и блестящие, казались на первый взгляд хрупкими, почти девичьими, но он-то знал — знал до дрожи в коленях — какая стальная сила скрывалась под этой обманчивой мягкостью. Она подняла взгляд и ее темные, бездонные глаза отражали огни зала, сияя, как отполированный обсидиан, вбирая в себя все окружающее сияние и умножая его, и Кевин не мог заставить себя отвернуться, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а весь этот блеск и шум превращаются в ничего не значащий фон. Впервые в жизни он с горьким, почти физическим сожалением подумал, что строгий протокол их приема не предусматривает танцев. Ему безумно, до боли в груди, хотелось прижать ее к себе, почувствовать сквозь тонкую ткань стремительный ритм ее сердца, вести ее в бесконечном вальсе, забыв обо всем на свете — о короне, о долге, о прошлом и будущем. Она была восхитительна. Абсолютно, безупречно идеальна. И она выполняла его поручение с виртуозной, почти артистической легкостью, вплетаясь в самые сложные беседы, улыбаясь нужным людям, смеясь над чужими шутками — ее легкий, серебристый смех он ловил среди общего гула, как самую редкую и прекрасную мелодию. Она непринужденно, с обворожительной простотой беседовала с теми, кому Кевин все еще не доверял до конца, чьи лица вызывали у него тихую, постоянную настороженность, и ее кажущаяся непринужденность в этот момент была куда более грозным и эффективным оружием, чем любой клинок, спрятанный под юбками. Он видел, как она несет один и тот же бокал темного вина, лишь изредка, для вида пригубливая его, и как ее взгляд — тот самый острый, профессиональный взгляд телохранителя — постоянно, краешком глаза, ищет его в толпе, проверяя, сканируя пространство вокруг него, выискивая малейшую угрозу. Она всегда была на страже. Даже здесь. Если бы Кевин и верил в высшие силы — Тея была бы его богиней. Мэтт, протискиваясь мимо служанки с подносом, груженным пустыми бокалами, которые звенели тихим, жалобным хором, наклонился к его уху, своим грубоватым, низким голосом нарушая хрупкое наваждение, окутавшее Кевина. — Вы слишком очевидны, ваше величество, — прошептал он с усмешкой, в которой, однако, явственно слышалась собственная, глубокая тоска, — по крайней мере, ваша возлюбленная здесь, рядом, в двух шагах — не упускайте же свои возможности, пока они вообще есть. Кевин лишь коротко, сдавленно хмыкнул, насильно отводя взгляд в сторону ближайшего канделябра, но сердце его в это мгновение бешено колотилось где-то в горле, выстукивая быстрый, тревожный ритм, совершенно не соответствующий плавной музыке. Позже, когда вечер достиг своего шумного, разгоряченного пика, а воздух стал густым от смеси духов, винных паров и человеческого дыхания, к нему бесшумно подкралась изящная служанка в скромном платье и с опущенными глазами. С низким, почти незаметным поклоном она протянула ему маленький, туго свернутый клочок пергамента. Он узнал этот почерк еще до того, как развернул его — четкий, уверенный, с резкими линиями и острыми углами, почерк воина, а не писца. «Северный коридор. Срочно». Всего два предложения, но они заставили его сердце не просто учащенно забиться, а буквально прыгнуть в горло, перехватывая дыхание. Сделав несколько вежливых, ничего не значащих извинений перед ближайшими гостями, он направился в указанное место — длинный, пустынный и полутемный служебный коридор, где шаги отдавались гулким эхом по каменным плитам, а воздух был прохладен и пах пылью, и освещен он был лишь редкими, чадящими лампами, бросающими тревожные, пляшущие тени на стены. Его резко, почти грубо схватили за рукав и втянули в маленький, полностью укрытый тяжелой плюшевой портьерой закуток — узкое пространство между шкафом для утвари и стеной, где пахло старой древесиной, сухим тряпьем и пылью веков. Тея прижала его к холодной каменной стене, и они оказались так близко, что оказались на расстоянии всего одного вздоха друг от друга. Ее глаза, широко раскрытые, горели в полумраке лихорадочным, тревожным блеском. — Лорд Зейн считает, что помощь Долине — это чистейшая блажь и пустая трата ресурсов, — выдохнула она сразу же, и слова ее летели быстро, тихо, спотыкаясь друг о друга, — он говорит за столиком у фонтана, что «долгая зима еще никого не убивала», что мы безрассудно разоряем казну на призрачные угрозы, пока их… Леди Лейн, что сидит рядом с ним, с ним согласна, она кивает и… Он почти не слышал слов. Все его существо, все его внимание, каждая клетка его тела была сосредоточена исключительно на ней. На крошечных капельках пота, выступивших на ее шее, на мерцании гладкой кожи в сумраке, на том, как поднимается и опускается ее грудь в такт прерывистому, учащенному дыханию. На ее губах, влажных от вина, полных и мягких. — Ты была сегодня безупречна, Тея, — прошептал он вместо всякого ответа, и его собственный голос прозвучал хрипло, чуждо и глухо, будто доносясь из-под толстого слоя воды. — Ты всегда безупречна. С первого дня. Она смущенно, почти по-девичьи опустила взгляд, длинные ресницы отбрасывали тени на ее скулы, но он не дал ей опомниться, не дал отступить. Его большие, теплые ладони легли на ее талию, обхватывая ее, и пальцы медленно, почти с болезненной нежностью провели по самому краю скрытого под тканью корсета, касаясь мягкой, невероятно чувствительной кожи на ее боках. Она вздрогнула всем телом, и из ее приоткрытых губ вырвался тихий, сдавленный, совершенно непроизвольный вздох. Он приник лицом к ее шее, уткнулся носом и губами в горячую, влажную кожу у ключицы, вдыхая полной грудью пьянящую, головокружительную смесь ее естественного, знакомого до боли аромата и легких, цветочных духов, нанесенных для вида. Он тонул в ней, и ему не хотелось бы больше дышать ничем — никем — другим. — Король... Кевин, послушай, мы не должны этого делать, — ее протест был слабым, прерывистым, больше похожим на мольбу, чем на приказ. — Здесь... нас могут заметить. Услышать, ты.. — Мне все равно, — горячо, почти невнятно бормотал он в ее кожу, его губы скользили по ней, оставляя невидимые, но пылающие следы. — Я хочу, чтобы ты была со мной. Не как рыцарь с королем, Тея. Я хочу, чтобы все знали об этом, я хочу всего. Он медленно поднял голову, и его взгляд, затуманенный желанием, помутневший от нахлынувшей крови, встретился с ее глазами — в которых читалось волнение, да, но не отторжение, а нечто большее — ответный огонь, тлеющий где-то в глубине и готовый вспыхнуть в любой момент. Он замер, ожидая, что она оттолкнет его, что ее рука встанет между ними как барьер долга и приличия. Но вместо этого случилось нечто обратное. Она мягко, почти невесомо положила одну свою руку ему на запястье — не чтобы остановить, а чтобы ощутить пульс, бьющийся в такт ее собственному, — а другую ладонь подняла к его шее. Ее пальцы, сильные и ловкие, привыкшие сжимать рукоять меча, теперь с легкой, почти щекочущей нежностью впустились в волосы на его затылке, и она сама, наконец, наконец-то, без тени сомнения, потянула его к себе, стирая последние, ничтожные сантиметры, отделявшие их губы друг от друга. Их поцелуй не был нежным и робким — это было землетрясение, извержение вулкана, сметающее все на своем пути. Он был жадным, отчаянным, полным долгих лет подавленного желания, что наконец вырвалось на свободу, сдирая с себя оковы приличий и долга. Он был долгим, тягучим, бесконечным — сладким от остатков вина на ее губах и одновременно горьким от осознания всей его запретности, от той пропасти из титулов и обязанностей, что лежала между ними. Кевин чувствовал все — каждое микроскопическое движение, каждое касание. Его руки, большие и привыкшие к тяжести оружия, теперь держали ее лицо с такой бережностью, будто оно было сделано из самого тонкого фарфора, а его пальцы впивались в кожу на ее шее, ощущая под подушечками бешеный, птичий ритм ее пульса. Он чувствовал, как все его тело напряглось до предела — мышцы спины и плеч застыли в готовности, будто перед боем, кровь ударила в виски густым, горячим потоком, затуманивая сознание, и пульсирующая, тяжелая волна прокатилась вниз, к паху, но он игнорировал это, целиком и полностью отдаваясь моменту, растворяясь в ней. Его губы не просто касались ее губ — они жили своей собственной жизнью, двигаясь с мучительной медлительностью, затем снова становясь жадными и требовательными. Он ощущал легкое дрожание ее нижней губы, вкус ее — смесь дорогого алкоголя, чего-то сладкого, возможно, фруктов, и чего-то неуловимого, что было просто ее, уникальное и родное. Его язык скользнул вдоль линии ее губ, и он почувствовал, как она вздрагивает, а ее пальцы сильнее впиваются в его волосы, притягивая его еще ближе, стирая последние крошечные промежутки между их телами. Он чувствовал тепло ее кожи сквозь тонкую ткань своего мундира, ощущал каждый ее вдох и выдох, как будто их легкие работали теперь в унисон. Воздух вокруг них стал густым, тяжелым, наполненным запахом ее духов — что-то цветочное, с нотками ванили и чего-то древесного, — смешанным с его собственным запахом кожи, пыли старого замка и сладковатым дымком от гаснущих масляных ламп. Рука его соскользнула с ее талии на спину, ощущая под бархатом платья жесткие ребра корсета и то, как напряжены мышцы под ним, словно стальные канаты, — она была готова к бою даже в этот миг полного забвения, и это осознание заставило его стонать прямо в ее рот — тихо, сдавленно, с какой-то абсолютной признательностью. Он тонул и тонул в ней — в звуке их прерывистого дыхания, в шелесте ее платья, когда она двигалась, прижимаясь к нему, в ощущении ее ресниц, трепещущих против его щеки. Мир сузился до этого темного закутка, до точки соприкосновения их губ, до дрожи, бегущей по ее спине под его ладонью. Время потеряло смысл, растянувшись в бесконечную, липкую, сладкую паузу, где не было ни короля, ни рыцаря, а были только он и она, и всепоглощающая, долгожданная реальность этого поцелуя. В его памяти, словно сквозь толщу мутной воды, всплыл и другой поцелуй, самый первый, — давний, неумелый, по-мальчишески неловкий и торопливый, украденный в сумерках осеннего сада много лет назад, за день до того, как она должна была уехать на свое долгое и суровое обучение в академии. Ему было всего семнадцать — он был робким, неопытным принцем, дрожащим от страха и восторга, а она — уже почти состоявшимся воином, сильной, уверенной в себе и казавшейся ему такой недосягаемой, прекрасной и пугающей в своей взрослой серьезности. Он тогда, задохнувшись от собственной наглости и от их близости, просто потянулся к ней, движимый порывом, который не мог облечь в слова, и коснулся ее губ своими — сухими, нервными. Он помнил, как отпрянул потом, сгорая от стыда, уверенный, что все разрушил своим необдуманным, ребяческим порывом, навсегда погубил ту хрупкую связь, что была между ними. Но она вернулась. Прошла через годы обучения, лишений и испытаний и вернулась — не отвернувшись, не презирая, а став его личной защитой, его тенью и его щитом. Стала его Теей — женщиной, чье присутствие одновременно успокаивало и сводило с ума. Его самой верной, непоколебимой охраной и самой мучительной, сладкой тайной, что он носил в самом сердце, обжигая им изнутри. И с тех пор с каждым днем все между ними становилось только сложнее, только запутаннее и невыносимее — каждый взгляд, каждое случайное прикосновение, каждая ночь, проведенная под одной крышей в десятках шагов друг от друга, но разделенная пропастью условностей. Они разорвали поцелуй — нынешний, настоящий, жаркий и взрослый — лишь тогда, когда из главного коридора до них донеслись четкие, неумолимо приближающиеся шаги, гулко отдающиеся по каменным плитам — вероятно, слуги, разносящие очередные блюда, или парочка гостей, ищущих уединения от посторонних глаз. Они застыли на месте, не в силах оторваться друг от друга полностью, прижавшись горячими, влажными от дыхания и пота лбами, их грудные клетки тяжело вздымались в унисон, а дыхание сбилось в единый, прерывистый, сдавленный и неровный ритм. Щеки их пылали ярким румянцем, уши горели, и этот огонь на их лицах с головой выдавал то бурное, запретное потрясение, что они только что пережили, спрятавшись ото всех в пыльном полумраке. — Иди, — выдохнула она, и ее голос дрожал, звуча сдавленно и непривычно хрипло. Он отодвинулся на несколько сантиметров — мучительно медленно, преодолевая сопротивление каждой клетки своего тела, желавшей лишь одного — снова прильнуть к ней. Этой ничтожной дистанции хватило, чтобы в его губах, все еще гудевших от жара ее поцелуя, появилась щель для короткого, прерывистого, дрожащего вдоха. Он пытался поймать воздух, пытался хоть как-то обрести тень самообладания, но все его существо было переполнено ею — ее запахом, ее теплом, вкусом ее губ. Его пальцы — большие, сильные, привыкшие к весу оружия и тяжести короны — все еще мелко и предательски дрожали, когда он касался ее руки, ее запястья. Это легкое, почти невесомое прикосновение жгло кожу, как раскаленное железо, оставляя на ней невидимый, но отчетливый след, словно метку, которую уже ничто не могло стереть. Затем, движимый порывом, который он не мог и не хотел сдерживать, он притянул ее ладонь к своим губам. Его дыхание, горячее и неровное, обожгло нежную кожу на ее пальцах, где так явственно проступал живой, частый ритм ее сердца. Он замер на мгновение, вдыхая ее запах, смешанный с ароматом ее духов и легкой испариной волнения, а потом приник к самой чувствительной точке на ее ладони — той самой, где линии судьбы переплетались в причудливый узор. Его поцелуй был нежным, почти благоговейным — медленным, влажным от губ, полным немого обожания и той мягкости, которую он так тщательно скрывал ото всех и от себя самого. Он ощущал тонкую, шелковистую кожу, крошечные бугорки и впадинки, и каждый нерв в его теле отзывался на это прикосновение огненной волной. Он отпустил ее руку так же медленно, нехотя, словно расставался с самой драгоценной частью себя. Воздух между ними снова загустел, наполнившись невысказанными словами и тяжестью того, что они только что совершили — того, что уже нельзя было отменить. Бал еще не закончился. Впереди оставались долгие часы светских бесед, улыбок и скрытых взглядов. Маска должна была быть надета вновь — тщательно и безупречно. Но что-то между ними сдвинулось с мертвой точки — безвозвратно и навсегда, и обратной дороги из этого темного закутка, пахнущего пылью и их общим дыханием, уже не существовало.