II. Чужая боль

Склон осыпался под лапами. Мелкие камни катились вниз, поднимая облачка серой пыли, и Пятнистая Мятка несколько раз едва не сорвалась, цепляясь когтями за сухую, потрескавшуюся землю. Когда она наконец достигла дна бывшего русла, лапы дрожали от напряжения, а в груди колотилось сердце — не столько от усталости, сколько от страха и непонимания того, что она делала. Чужак не двигался. Она подошла ближе, стараясь ступать бесшумно, хотя в этом не было смысла — кот явно был без сознания. Теперь, с близкого расстояния, раны казались ещё страшнее. Глубокая рваная полоса на боку, из которой сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Разодранное ухо. Следы зубов на шее — кто-то пытался его убить. И ещё этот странный запах. Полынь и мята, но не та, целебная, а какая-то дикая, хищная, словно кот провёл жизнь не в лесу, а в самой чаще, где не ступала лапа воина Горного Ручья. — Эй, — прошептала Мятка, касаясь кончиком хвоста его плеча. — Ты жив? Кот не ответил. Только грудь его едва заметно вздымалась — раз, другой, с мучительной паузой. Он терял кровь быстро. Ещё немного — и даже звёздные предки не помогут. «Я целительница, — напомнила себе Мятка, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Я должна помочь. Не важно, свой он или чужой. Закон целителя выше границ племён». Она лихорадочно огляделась. Внизу, в русле, не было ничего полезного — только грязь, камни да сухие корни. Наверху, у края обрыва, росли чахлые кусты. Если подняться, можно найти листья... но времени нет. Каждая минута уносила жизнь незнакомца. — Дура, — прошептала она себе. — Надо было взять травы с собой. Но её учили выживать в любых условиях. Сломанный Ухо говорил: «В крайнем случае используй то, что растёт у тебя под носом. Даже обычный мох остановит кровь, если прижать его покрепче». Пятнистая Мятка содрала когтями ком глинистого мха, что цеплялся за камни в тени уступа. Он был сухим, но хоть что-то. Прижав его к боку раненого, она надавила всем телом, чувствуя, как тёплая кровь пропитывает её шерсть. Кот дёрнулся — даже в беспамятстве боль прорвалась наружу — и слабо застонал. — Тише, тише, — забормотала Мятка, прижимаясь к нему, чтобы он не катался. — Я не сделаю тебе больно. Хотя уже делаю. Но надо. Она подложила под голову незнакомца свой хвост, чтобы он не лежал на камнях. И только тогда заметила на его шее, под слоем грязи и крови, странную отметину. Не шрам — татуировку, выжженную на коже? Нет, скорее, рубцы, сложенные в узор: две пересекающиеся линии, похожие на скалы. Племя Тенистых Скал. Мятка отшатнулась, едва не опрокинувшись спиной в грязь. Её учили, что коты Тенистых Скал — дикари, они поклоняются не Звёздному племени, а каким-то подземным духам, живут в норах и едят падаль. Старейшины рассказывали, как тридцать лун назад эти коты перерезали патруль Горного Ручья у Кровавого Ручья, а потом выставили их черепа вдоль границы. С тех пор никто из её племени добровольно не ступал на их землю. И теперь она, целительница, склонялась над одним из них. И спасала ему жизнь. «Что я делаю? — паника накрыла с новой силой. — Он враг. Если Остролистая Заря узнает, меня изгонят. Или хуже — разжалуют в оруженосцы, заставят чистить старейшинские гнёзда до конца жизни». Но в ту же секунду кот открыл глаза. Они были зелёными. Точь-в-точь как во сне — яркими, как молодые листья папоротника после дождя. В них плескалась боль, страх и... удивление. Он смотрел на неё несколько мгновений, не моргая, словно пытался понять, не мерещится ли ему. — Ты... — прохрипел он, и голос его был низким, почти сломанным. — Ты из Горного Ручья. Я знаю этот запах. Вода и сосны. Мятка не нашлась, что ответить. Она просто сидела, прижимая мох к его ране, и чувствовала, как под шерстью гулко стучит сердце. — Зачем? — кот попытался приподнять голову, но зашипел от боли и уронил её обратно на хвост Мятки. — Зачем тебе... я? — Я целительница, — выдавила она наконец. — Моё дело — лечить. Даже если пациент из Тенистых Скал. Он слабо усмехнулся, обнажив клыки. Один из них был сломан. — Меня зовут Терновый Хвост, — сказал он, и в голосе его вдруг проступила какая-то странная, почти детская благодарность. — И ты зря рискуешь. Меня ищут. Скоро они будут здесь. — Кто «они»? — Моё же племя, — прошептал Терновый Хвост, и в его глазах мелькнул такой ужас, что Мятка невольно оглянулась на пустой обрыв. — Я не дезертир, поняла? Я пытался... предупредить. Они хотят идти на вас войной. Воды больше нет ни у нас. Ни у кого. Последний ручей пересох позавчера. Остролистая Когтица — наша предводительница — решила, что проще отобрать ваш водопад, чем делить поровну. Эти слова упали в душу Мятки ледяными камнями. Сломанный Ухо говорил о разведке. Остролистая Заря готовилась к войне. Но она не знала, что война уже решена на той стороне. Что враг сам идёт к ним — не за переговорами, а за кровью. — Зачем ты предупреждаешь? — прошептала она. Терновый Хвост с трудом сглотнул. — Потому что моя сестра осталась в нашем лагере, — его голос сорвался. — Ей три луны. Она умрёт в войне, которую я не выбирал. А у вас, в Горном Ручье... я слышал, вы хороните мёртвых с почестями. У нас их просто бросают в ямы. Я не хочу такой участи для неё. Ни для кого не хочу. Пятнистая Мятка смотрела на него, и мир вокруг неё менялся. Враг переставал быть врагом. Он становился просто котом — напуганным, израненным, который хотел спасти свою семью. Где-то наверху, у края обрыва, раздался треск сухих веток. Кто-то шёл. — Они нашли меня, — выдохнул Терновый Хвост. — Беги. Пожалуйста. Не дай им увидеть тебя. Если узнают, что ты мне помогала... пощады не будет ни тебе, ни твоему племени. Мятка замерла. Выбор, который ей предсказали во сне, стоял перед ней во весь рост. Уйти — спасти себя. Остаться — спасти кота и узнать всё о готовящемся нападении, но рискнуть всем. Она услышала голоса. Грубые, резкие, на чужом наречии. И приняла решение. — Я не брошу тебя, Терновый Хвост, — прошептала она, хватая его за загривок зубами и с неожиданной для себя силой волоча в тень под выступом скалы. — Молчи и не дыши. Сверху посыпались мелкие камни. Кто-то спускался. Жёлтые глаза мелькнули в пыльной дымке — и Пятнистая Мятка поняла, что обратного пути больше нет.