Лучше плакать у психолога...

-Толь, ну что там? – от сосредоточенного изучения профиля очередной потенциальной фигурантки в соцсети программиста отвлекает нетерпеливый голос Игоря Шустова, - Много там дам обиженных и не очень вокруг нашего Виктора Никитича? -Да я бы не сказал, - Толя, как и Дунаева с Граниным, изначально не воспринимал всерьёз версию о мести Тусе со стороны какой-нибудь бывшей пассии её мужа. Вот и сейчас страничку некой Екатерины Николаевны Савиной тридцати одного года от роду изучает больше для очистки совести, - Вот его самая последняя подруга до Натальи, - кивает напарнику на фотографию весьма симпатичной брюнетки, красующейся на пляже с совершенно другим, ничуть не напоминающим Хазаринова спутником, - Судя по её постам в соцсетях, это она его бросила, а не наоборот. Сейчас она вовсю выкладывает фотографии с новым возлюбленным, так что ей явно не до того, чтобы жене бывшего угрожать или тем более нанимать кого-то для организации нападения. Шустов невесело вздыхает: минус версия, как сказала бы Рита. Значит, всё-таки и правда психопат какой развлекается, а они всей хвалёной ФЭС его который день вычислить не могут, чёрт возьми! -Создаёте круг подозреваемых? – в напряжённые размышления экспертов неожиданно вмешивается звонкий девичий голос. Мужчины, синхронно вздрогнув, поднимают глаза и в очередной раз сетуют на привычку Ольги подкрадываться бесшумно. Точнее, сетует один Игорь – Толя же отчаянно пытается прикинуться ветошью, не зная, как в глаза-то посмотреть обиженной им походя подруге. Или уже не подруге? Скорее всего, Оля пошлёт его куда подальше за всё хорошее и будет триста раз права. -Ну-ну, дерзайте, - а девушка будто и не замечает всеобщего мужского смятения, продолжая всё так же невозмутимо, - Я уже в догадках теряюсь, кому могла Туся дорогу перейти. Мне всё больше кажется, что она, как и другие наши блондинки, стала очередным из триггеров для маньяка. Кстати, про Людмилу Варенцову так ничего и не слышно? -Ни слова, - капитан невесело качает головой, - Родители сбились с ног, обивают пороги отделения полиции, расспрашивают каждого встречного и поперечного. Мы же с тобой сами тогда всю Москву носом перерыли – глухо. -Значит, не всю, - старлей упрямо стоит на своём, хоть и не сдерживает тяжёлого вздоха. Конечно, кто не захочет опустить руки, понимая, что очередные сутки напряжённых поисков не привели ни к чему, а женщинам продолжает угрожать опасность со стороны неадекватного, вооружённого ножом неизвестно кого? - Интуицией чую – всё-таки маньяк развлекается. Но круг общения Виктора и Туси на предмет недоброжелателей всё равно проверьте, не будем версиями разбрасываться. Толя снова виновато опускает глаза. Он прекрасно видит, как Оле тяжело. Интересно, она хотя бы спала нормально сегодня? Вчера-то скорее всего да, как-никак, весь день под Оксаниным присмотром находилась. Но не надо быть экстрасенсом, чтобы понимать, каким асфальтовым катком это дело по ней проехалось. Не меньше, чем по самой Оксане, уж точно. Нападение на знакомого человека, шок лучшей подруги, формальные, но всё-таки подозрения в адрес жениха этой самой подруги, вынужденная поездка в это гнездо зомби… А теперь ещё и он, кретин, её вконец добил. Гадостей в сообщениях наотправлял, при последней встрече через губу разговаривал, по званию обращался и даже рабочие вопросы на Белую спихивал, урод моральный! И он ещё имел наглость называть себя её другом? Радует одно – она уже хотя бы не выглядит такой болезненно замкнутой, как несколько дней назад. Значит, всё-таки начала приходить в себя после всей этой свистопляски. Что ж, это главное – чтобы чувствовала себя комфортно и в безопасности, ну, насколько это в принципе возможно в свете последних событий. Даже если решит, что не хочет иметь с ним ничего общего (и будет в этом совершенно права). Подруга, перебирая в руках листки протокола допроса Натальи Хазариновой, уже собирается уходить и отнести отчётность начальству. Но Ломов, решившись наконец и наплевав даже на присутствие Игоря, всё-таки окликает её. Она застывает на пороге с такой язвительной усмешкой, что даже Тёма бы позавидовал, наверное. В общем, ходячая катастрофа в действии – картина маслом. Но, как ни странно, это Толю даже успокаивает. -Давненько что-то я кофе не пил… - тем временем, Шустов, которому в эпицентре братско-сестринских разборок делать точно нечего, поспешно ретируется из лаборатории, вот-вот грозящей превратиться в поле боя. Молодёжь капитанский манёвр если и замечает, то не придаёт ему значения, на автомате одновременно кивнув. -Мы можем поговорить? – оставшись один на один с больше напоминающей маленькую шаровую молнию оперативницей, программист отчаянно надеется, что его сейчас выслушают. Надежды его, как обычно, оправдываются лишь наполовину: -Ты хочешь поговорить со стукачкой-отличницей из академии МВД? Серьёзно? – ехидно усмехается Дунаева, демонстративно уткнувшись в несчастный протокол. Заслужил. Всё заслужил. Но даже если она его в итоге пошлёт к чёртовой матери на лёгком катере – он хотя бы должен извиниться за собственную грубость и тупость. -Оль, прости. Я свихнувшийся придурочный истерик, у которого язык вперёд мозгов действует, - заставляет себя произнести Толя, с трудом удержавшись от того, чтобы снова опустить глаза. Нечего прятаться, когда сам, дурак, накосячил, - Но я хочу всё тебе объяснить. И почему сорвался, и почему скрываю приступы. Ты можешь меня потом к чертям послать – просто выслушай, пожалуйста. -Ну хорошо, - нет, Оля всё-таки – святая женщина: садится напротив на освободившееся место Игоря и пристально смотрит на Ломова, - Я тебя внимательно слушаю. Она и правда умеет слушать – не торопит, не понукает, даёт собраться с силами. А вот Толе, как на грех, лезут в голову только самые идиотские аналогии: -Как бы тебе объяснить, - он принимается нервно перебирать в руках старые отчёты по предыдущему делу, на автомате схватив первые попавшиеся, - Вот ты – заранее прошу прощения за грубость – когда перевелась работать в ФЭС, что принесла с собой из следкома? Его точно убьют. Мало того, что до этого обвинил чёрти в чём и вообще по-хамски себя вёл – так теперь ещё и такой болезненной темой по её психике проехаться решил? Но, к сожалению, других примеров, чтобы объяснить собственное поведение, ему не завезли. Ну что ж, зато получит за всё и сразу. -Кофеиновую зависимость, кошмары и кучу триггеров, - выдаёт старлей с совершенно непроницаемым лицом. Да, ей определённо неприятно это слышать, но неужели она хотя бы за это на него не в обиде? -Значит, ты меня поймёшь, - с облегчением выдыхает программист и произносит самые трудные для него сейчас слова – на эту тему он не говорил никогда и ни с кем, хоть и подозревал, что по его оговоркам хоть о чём-то да догадалась Оксана, - Я примерно то же самое привёз из родного дома. Ольга смотрит удивлённо, но не слишком, будто тоже что-то такое подозревала. Хотя конечно, она же оперативный работник, наверняка же были в её практике дела, завязанные на обострившихся до предела конфликтах отцов и детей. Вот только там-то речь шла о реальных преступлениях и крайней форме тирании, а он… А его никогда физически не наказывали, он не жил в нищете, его родители не были маргиналами – напротив, очень уважаемыми и успешными в своих профессиях людьми. Вот только собственно родителями – никудышными. Ну, вернее, это он так думает. А выросшая в любящей семье Оля, то и дело рассказывавшая им о своих вылазках в отпуск в родной подмосковный город к родне, больше напоминающей шумный, многоголосый и очень жизнерадостный цыганский табор (а главное – её там всегда ждут и встречают радостно), может его и не понять. Может сказать, что «зажрался», что отцу и матери надо быть благодарным просто по самому факту рождения… Но отступать некуда. Раз начал разговор – придётся рассказывать дальше. -Понимаешь, - он глубоко вздыхает, надеясь про себя, что посреди такой важной беседы не словит очередной приступ, - когда ты слышишь с малых лет, что твоя астма – это позорная проблема, от которой у всех одни неприятности, поневоле начинаешь принимать это на веру и учишься скрывать, чтобы хотя бы где-то на тебя не показывали пальцем, не делали из тебя изгоя или не мешали учиться по любимой специальности. Я с первого курса прятал от всех ингалятор, потому что мечтал о нормальной, настоящей практике – а кто доверит её хлюпику, задыхающемуся от пыли? -То есть, - Дунаева смотрит на него настороженно, но как будто без обычного для таких случаев недоверия, которое он всё-таки ожидал в её взгляде увидеть, - ты хочешь сказать, что дома тебя обвиняли в твоей же болезни? Она ему верит? Или не верит? Вот сейчас Толя всё бы отдал за возможность читать чужие мысли, как бы мерзко это ни звучало. Но таскать в себе третий день всё накопившееся, невысказанное и оттого в разы более токсичное, становится уже решительно невыносимо. А у него ничего другого и нет, кроме такой вот больной, уродливой, непривычной для любого нормального здорового человека правды. -Скорее в её последствиях, - он снова вздыхает и, не выдержав, опускает глаза, - И, честно говоря, я их даже понимаю, наверное. Потому что сначала мать из-за меня из больничных не вылезала, когда я совсем мелким был. Потом отец возмущался по поводу освобождения от физкультуры – не должен, мол, мужик физической нагрузки бояться. Потом кто-то из одноклассников пустил по школе байку, что у меня в ингаляторе – на самом деле не то наркота, не то химическое оружие. Ну а когда я наконец-то поступил в универ и сбежал в общежитие – там совсем другая жизнь началась, - а вот воспоминания о любимой специальности заставляют его даже забыть о тяготах прошлых и настоящих – он меняется в лице, вспоминая тогдашний восторг от столкновения с этим чудесным и, как выяснилось, всё-таки доступным ему миром, - Программирование, химия – Оль, ты бы знала, как я обо всём этом мечтал и как был счастлив, соприкоснувшись с этим в реальности… Девушка с полным пониманием кивает. Конечно – уж кому-кому, а ей с её заветной мечтой о капитанском звании, которая её упорными стараниями вот-вот должна сбыться, эти ощущения доподлинно известно. -И ты очень боялся всё это потерять, да? – только и спрашивает она. -В точку, мисс Марпл, - устало усмехается Ломов, - Знаешь, вот вроде бы поступил на любимый факультет, хочешь заниматься настоящей работой, а не только над теорией чахнуть – а на подкорке так и сидят все эти слова из детства. Куда, мол, тебе, да кто тебя возьмёт на серьёзную специальность, да тебя отчислят, потому что не справишься, да ты нас опозоришь – и далее по списку. Вот и стал маскироваться. У нас и так техника безопасности в лабораториях на высоте была – а я её даже перевыполнял, чтобы не вдохнуть ненароком что-нибудь и приступ не спровоцировать. А если всё же случалось – тут же находил удобный предлог, сбегал и пережидал. -Дурища ты, как Тёма скажет, - а вот сейчас Ольга ворчит, как типичная старшая сестра, которой у него никогда не было, но именно так он себе её и представлял, - Так издеваться над своим здоровьем... Но там ладно, ещё могу понять. А здесь, в ФЭС зачем партизанить-то, когда Галина Николаевна тебя на работу взяла, всё о твоей астме зная? Что, думаешь, она бы уволила тебя за приступ? Или полномочия ограничила? Она говорит точь-в-точь как Артём. А если сразу два близких и определённо умных человека говорят одно и то же – значит, они всё-таки правы? Но куда же девать те, записанные на подкорку за шестнадцать лет, «прописные истины», которые ему вдалбливали дома? -У неё не было выбора, потому что я на исправительных работах, - Толя, как попугай, повторяет то, во что его научили верить, - А вот как срок закончится – думаешь, оставят меня здесь? -Не думаю, а уверена. Вот честное старлейское. Если, конечно, не будешь ерундой страдать, а научишься заботиться о себе, просить и принимать помощь. Этим ты не слабость свою покажешь, а наоборот, ответственность и добросовестность, - подруга ловит его явно ошарашенный последними словами взгляд и терпеливо принимается пояснять, - Вот смотри: если сотрудник осознаёт, что с ним периодически случаются приступы, носит с собой лекарства, в случае приступа уходит домой восстанавливаться, а возвращается на следующий день уже с нормальным самочувствием и готовым к труду и обороне – разве такой сотрудник достоин порицания? Наоборот, только уважения за то, что не подвергает себя опасности на рабочем месте и вообще умеет думать головой, а не плюёт на все возможные риски. Звучит более чем логично и правильно. Но – совершенно вразрез с родительскими нотациями. Только сейчас Ломов понимает, насколько разной может быть правда у разных людей и в разных коллективах – и искренне сочувствует подчинённым матери, сменившей на посту завкафедрой ту самую презираемую ею за лишние килограммы и слишком спокойное к ним отношение Екатерину Геннадьевну. -А я ведь даже не смотрел на всё это под таким углом, - бормочет с неподдельным удивлением, - Оль, а ты ведь права. Ты хотела мне помочь, объяснить Галине Николаевне, что я не просто так в морге Артёма отвлекаю, что у меня уважительная причина… А я, идиот, на тебя ещё и наорал в сообщениях, - снова не знает, куда деваться от злости на себя самого, - Прости, пожалуйста. Я правда не хотел на тебе срываться и уж тем более не считаю тебя способной на подставу и подлость. -Прощу, - предельно серьёзно отзывается старлей, но от него, не первый месяц с ней знакомого, не укрываются прячущиеся в глубине её глаз смешинки, - Но при одном условии – если ты прекратишь наплевательски относиться к своему здоровью и перестанешь играть в партизана. Тем более, в ФЭС это бесполезно – тебе лучше меня известно, что тут у каждой стены глаза, уши и камеры. -Обещаю, - ну а что ему ещё остаётся, - Честное хакерское. -То-то же. -Но и ты, - вырывается вдруг у Толи, совершенно не понимающего, откуда в нём снова взялось это возмутительное нахальство, - должна пообещать кое-что. И не только мне, а и Тёме с Оксаной. -И что же я должна такого пообещать, а, гений шантажа? Толя не должен, просто-напросто не имеет права предъявлять ей сейчас какие бы то ни было претензии. Толя в который раз за последние несколько дней искренне ужасается самому себе. Но ему тоже есть что сказать по поводу её не то чтобы слишком здоровых привычек, раз уж у них такой разговор пошёл. -А то же, что и я. А именно, больше не ходить тут ходячим мертвецом и не носить в себе молча всякую дрянь, привезённую из следственного, - как бы там ни было, он снова не говорит ничего, кроме правды. Он, в конце концов, тоже за неё перепугаться успел! - Оль, нам с Тёмой ведь тоже не наплевать было, что из тебя после визита к этим твоим зомби слова не вытащишь. Мы тебе, на минуточку, друзья, а не для мебели. А ты меня в морг сгрузила, как багаж, и сразу прочь. И до этого ничего нам толком не рассказала. А я ведь переживал, между прочим! -И ты меня тоже прости, - теперь уже сама девушка виновато опускает глаза, - Я просто не хотела изливать следкомовскую мерзость на вас. Мы все и так света белого не видим – я вот только от Туси приехала, а она тоже не может опознать нападавшего, Амели с Андреем вообще сами не свои, Тёма, слава богу, сегодня хотя бы отдыхает от дежурства – а тут я вся такая важная со своими особо ценными травмами с прошлой работы. Смешно же, Толь! Смешно? Она это на полном серьёзе говорит? Да, видимо, и для неё год в том дурдоме даром не прошёл – раз она так свою боль принижает... -Вообще-то ни разу. Тебе было бы смешно оттого, что мне больно? Или Артёму? Или Оксане? – Ломов снова перебирает аналогии, будто ни на что кроме этого сегодня не способен. Но аналогия срабатывает – подруга сначала таращится на него в изумлении, а потом медленно кивает – видимо, до неё дошло, что он хотел этим сказать, - Вот. А почему тогда ты уверена, что мы бы обесценили твои проблемы и твоё прошлое? -Когда там побываешь, пусть и недолго совсем, всё под другим углом видится. Потом, понимаешь, конечно, что это всё просто старая травма, но… - Ольга замолкает на полуслове, но он не собирается больше мучить её неприятными воспоминаниями: -Но вместе переживать всю эту гадость в любом же случае легче, чем поодиночке, правда? Или ты уже забыла? -Забудешь тут, - снова бурчит себе под нос оперативница. Толя думает, что сейчас ему надают по шапке. Но оставлять её сейчас один на один со всякой вновь нахлынувшей следственной гадостью – просто преступно. Да и вообще, нужен ему, что ли, повод, чтобы прикатиться к ней прямо вместе со стулом, потянуться ближе и обнять? И его – надо же! – обнимают в ответ, словно и не было никакой ссоры. Оба понимают, что была. И что словами бросаться походя – недопустимо и иногда даже опасно. И что скрывать приступы хронического заболевания, ровно как и замалчивать растревоженные старые душевные раны – та ещё токсичная нездоровая дрянь. Но сейчас хочется не размышлять обо всём этом, а сидеть вот так обнявшись, словно говоря друг другу: «я рядом, скоро всё наладится». Долго, правда, насладиться этим идиллическим спокойствием им не удаётся – мешает суровая житейская реальность, принявшая обличие и насмешливый голос Игоря Шустова: -Кхм, - капитанский деликатный кашель заставляет обоих вздрогнуть, разъехаться в разные стороны, а Дунаеву – ещё и вскочить испуганно, сообразив с грехом пополам, на чьём месте она тут расселась, - Я прошу прощения, что прервал вашу родственную дипломатию, но в ФЭС пришла Людмила Варенцова. -Варенцова? Живая?! – оба не верят своим ушам? Неужели хоть одной «потеряшке» удалось спастись? -Оль, тебя ждёт Рогозина, она будет допрашивать свидетельницу в переговорной, - поясняет Шустов, - Толь, а ты пробей пока в сети Евгения Константиновича Белорецкого, тридцать два года, живёт в нашем городе. Если верить Людмиле Игоревне – скорее всего, он и есть маньяк. -Так точно, - рапортует Ломов и принимается за дело. Капитан, тоже заняв своё место, присоединяется к нему – надо же вычислить, где этот неведомый зверь Белорецкий может прятаться. Оля – ну точно вернулась катастрофа Дунаева! – уже успевает скрыться с глаз и пулей помчаться в переговорную. А в голове программиста нет-нет да всплывёт ни к селу ни к городу вчерашний совет Оксаны о поиске психотерапевтической помощи. Наверное, об этом и впрямь стоит задуматься…