С виновных спроса нет – но что же делать?

На следующий день Толе кажется, что время тянется с черепашьей, просто невыносимой скоростью. Наверное, так бывает всегда, когда ждёшь и одновременно боишься чего-то мучительного. В его случае – возвращения в ФЭС Оли, которую он самым грубым и беспардонным образом обидел. От бесконечного пережёвывания тягостных мыслей спасает только работа. Надо проверять и круг общения убитой Инны Лапиной, и деловые контакты чудом уцелевшей Натальи (здесь, в Москве, деловой контакт оказывается только один – королева пиара Марина Игнатьева, заключившая с владелицей маленькой петрозаводской фотостудии типовой контракт на продвижение её услуг и ни в чём криминальном доселе не замеченная). С Лапиной та же история – не находится ничего указывающего на именно её преднамеренное убийство из личных или корыстных соображений. Есть родители, есть жених, есть, конечно, парочка обиженных бывших (ну а у какой женщины их нет?), но у всех либо недостаточно сильный мотив, либо железобетонное алиби. В общем, скорее всего, эти преступления – действительно дело рук одного и того же психа с ножом, которому достаточно просто увидеть на улице симпатичную спортивную блондинку с короткой стрижкой. А это не просто страшно, это катастрофа – сколько ещё женщин может пострадать? Галина Николаевна Рогозина, при всей своей нелюбви к публичным выступлениям, со вздохом надевает форму и записывает обращение, в котором сообщает о появлении в Москве маньяка, типичном профиле его жертв и настоятельно просит граждан проявлять максимальную бдительность, отдельно предупредив девушек и женщин о необходимости держаться семьёй, парами или компаниями. Видеозапись с обращением уже через час появляется в Интернете на официальном сайте ФЭС, а ещё через час – растащено всеми новостными источниками. Остаётся надеяться, это хоть как-то поможет. Толя, уставший от безрезультатной деятельности, любую освободившуюся минутку пытается посвятить переговорам с Оксаной, пусть и отстранённой от дела вместе с Андреем, но вовлечённой сейчас в ничуть не менее важную миссию – психологическую реабилитацию Оли, столько натерпевшейся по его, придурка, вине. Если верить Амелиной – Оля со вчерашнего вечера находится у неё, отчаянно пытается собрать себя в кучу, но получается у неё с трудом. А ещё, судя по всему, те его гадкие сообщения всё-таки прочитала – все до единого. -Тебя спасает только то, - предельно серьёзно выговаривает Оксана ему по телефону, - что ты наш друг и мы понимаем, что ты это всё натворил на эмоциях. Но вообще-то для того, чтобы справляться с эмоциями, существуют психотерапевты, а в особых случаях – психиатры. Толь, мы тебя любим, правда. Но не хотим и не должны страдать из-за того, что ты где-то, а я догадываюсь, где, нахватался ненависти и не можешь с ней справиться. Ломов очень долго молчит, не зная, куда себя деть от стыда и ужаса. Он принимает и признаёт правоту каждого слова, произнесённого подругой. И думает, что никто из них троих не заслуживает терпеть такого ужасного, отвратительного, безмозглого кретина. Это он Оксане и озвучивает, отчаянно надеясь, что не словит сейчас третий приступ за двое суток. -Так, это ты брось, - слышит по ту сторону трубки, - Сам дел наворотил – сам и разгребай. Словами через рот. И даже не надейся от нас избавиться. -Оксан, ты меня слышишь? Я непрошибаемый тупица, у которого мозг за языком без костей не поспевает. И мне страшно, что я ещё натворить могу! – Толя не врёт, он действительно боится оказаться способным на ещё большую грубость и жестокость. -Страшно – иди к специалисту. Могу помочь, - без всякого сарказма отзывается Амелина, - Сама через такое проходила, так что прекрасно понимаю, как трудно. Только пожалуйста, перестань так наплевательски относиться к самому себе – это бьёт по каждому из нас. Толя вздыхает, не зная, как объяснить близкому человеку своё неприятие психотерапии и вообще любых специалистов с приставкой «психо-». А ведь когда-то он сам искал такой помощи. Наверное, жаль, что не нашёл – львиной доли проблем можно было бы сейчас избежать. *** (двенадцать лет назад) Когда тебе восемь и ты растёшь в такой обстановке, как у них в семье – ты смотришь на весь этот беспредел наивными испуганными детскими глазами и не понимаешь, за что с тобой так поступают. Одновременно пытаешься уместить в своей голове «мне страшно, кто-нибудь, пожалуйста, помогите!» и «ну это же мама с папой, все же говорят, что они желают добра, а столько людей и тем более сами родители не могут ошибаться». Когда тебе одиннадцать – начинаешь что-то понимать и задавать неудобные вопросы. Почему, если одноклассники обижают кого-то другого, дразня «ботаном», «дылдой», «жирдяем» или любыми другими обидными словами – на помощь ему или ей сразу приходят родители, а стоит тебе оказаться на месте «кого-то» – твоим родителям благополучно плевать? Они не только не заступятся, они ещё и сверху добавят, перечислив с десяток причин, почему именно ты такого отношения заслуживаешь. Когда тебе пятнадцать – понимаешь уже всё и заучиваешь наизусть, как прописную истину. Вопросов уже не остаётся. Тут уже не до того, чтобы патетически вопрошать «за что?» да «почему?». Тут выживать надо. Учиться закрываться на все замки, показывать фальшивую идеальную личность, которая потом настолько с самим тобой срастается, что сам уже не разберёшься, где за этим фасадом настоящий ты. А ещё мастерски учишься врать, изворачиваться, планировать побег и заметать следы. Толя к своим пятнадцати давно уже всё понял. И что любви и понимания в этой семье не дождёшься, и что бежать отсюда пора, роняя тапки. Он и готовится бежать. Учится программированию по ночам, чтобы поступить на любимую специальность на бюджет и не дать возможности родителям козырять платой за обучение, как индульгенцией. Спрашивает у всех знакомых и ищет в сети, как городскому парнишке заселиться в общагу, чтобы только никогда больше не жить с этими людьми. Потому что представить, что задержится тут ещё хотя бы на год, он боится даже в самом немыслимом кошмаре. Нет, на него никогда не поднимали руки (хотя он искренне считает, что лучше бы били). Просто он с рождения виноват во всём. Слишком мелкий. Слишком шумный. Слишком слабый. Слишком проблемный. Слишком больной. Его просто слишком много. А ещё он «испортил» матери жизнь, карьеру и фигуру, а отцу – его идеальную картину мира, в которой все мужчины на свете с малых лет подчиняются правилам токсичной маскулинности, гоняют в футбол, интересуются рыбалкой и не имеют права ни заболеть, ни заплакать. А ещё ему до тошноты надоело слушать их споры на тему того, в кого же это он такой дефективный и неудачный пошёл, и перечисления-переборы всех недостаточно красивых, умных, богатых и здоровых родственников – разумеется, каждый искал с противоположной стороны. Если он отсюда не сбежит через полгода, окончив школу – ему дорога либо в окно, либо в психушку. Либо в психушку через окно. Но даже для того, чтобы перетерпеть эти полгода, нужны силы. Которые уже на исходе. К своим пятнадцати Толя знает, что в этом возрасте уже имеет право на самостоятельную работу с психологом без согласия и сопровождения родителей. И намеревается этим правом воспользоваться, потому что дальше, ей-богу, терпеть этот бедлам дома уже невозможно. Вот только где найти нормального специалиста, чтобы, не дай бог, не оказался знакомым ни родителей, ни кого-то из школы? Всё там же – в благословенной всемирной сети. И он ищет, с нетипичной для пятнадцатилетнего подростка придирчивостью читая характеристики и отзывы о психологах на разных сайтах. И даже находит, и уже почти решается написать с просьбой о помощи. И вот дёрнул же его чёрт случайно оставить открытой вкладку на ноутбуке, дёрнувшись по поручению матери в магазин за хлебом и ничего уже не соображая к концу дня, перегруженного учёбой, репетитором по опостылевшему обществознанию и напряжёнными поисками… *** Сегодняшний Толя слишком хорошо усвоил: все специалисты с приставкой «психо-» – зло, угроза профессиональной деятельности и пятно на репутации на всю жизнь. Поэтому, ответив Оксане дежурным «да, я подумаю», он предпочитает бежать от проблемы типичным способом. То есть, уйти с головой в работу. Благо, сегодня с ним в лаборатории не ходячее информбюро Белая и не очкастая язва Андрей (хотя свалившегося на его голову мракобесия он, конечно же, не заслуживает, какой бы язвой ни был), а спокойный, безопасный и не задающий лишних вопросов Игорь Шустов, сменивший в эти несколько дней оперативную беготню на экспертную аналитику. Шустов не сплетничает, не поминает чуть что всуе Тихонова, не звонит никому каждые полчаса (ему и некому звонить – сам в разводе, сын допоздна в институте торчит, наукой занимаясь) и вообще работать с ним – одна благодать. Чем Толя и пользуется, общаясь с напарником исключительно по делу. Жаль, с Артёмом так не получается. Потому что Артёму хоть и не плевать, кто из его друзей на кого обиделся – но сам он ни на кого обижаться не собирается, так же исправно гоняя на обед всю дежурную смену. В данном конкретном случае – их с Игорем и Гранина с Соколовой, вернувшихся из гостиницы, где остановился Виктор Хазаринов. Артём смотрит на Толю сочувствующе, отчего ему делается ещё хуже. Не заслуживает он, чёрт побери, никакого сочувствия! Он истеричный, импульсивный, бестолковый инфантил без малейших признаков эмпатии, у которого не хватает элементарных мозгов, чтобы адекватно вести себя с близкими людьми. И ему не сопереживать надо, не помочь пытаться, а гнать от себя прочь вшивой метлой. Как эти, которые приходятся ему биологическими родителями, но которых решительно невозможно назвать с теплом «мама» и «папа». Как все эти бесчисленные чужие, случайные, равнодушные, которые проходят мимо, не задумываясь. Как Варя Касторина, которой он был нужен лишь как марионетка для финансовых махинаций. А тут – трое отъявленных не то героев, не то мазохистов, взявшихся его терпеть не пойми зачем. Вот и Артём терпит. Не лезет с разговорами, за что Ломов ему искренне благодарен, но внимательного обеспокоенного взгляда с него не спускает весь обеденный перерыв и заглядывает пару раз к ним с Шустовым в лабораторию, интересуясь, не нужна ли помощь, и принося на анализ образцы ДНК с одежды погибшей Инны Лапиной. Тукаев отвозит его в этот вечер домой и – Толя уверен – наверняка позвонит или напишет потом Ольге, чтобы та не волновалась. Хотя вряд ли Оля волнуется. Скорее всего, после всего, что он ей наотправлял на эмоциях, она о нём и слышать не захочет. Опасения программиста подтверждаются следующим утром, когда в начале рабочего дня в переговорной не обнаруживается ни её (хотя сегодня она должна дежурить), ни Гранина. Галина Николаевна сообщает, что оба отправились на выезд сразу каждый из своего дома, и просит быть на связи. Хорошенькое дело – быть на связи с ходячей катастрофой, которую жестоко обидел, обвинив совершенно ни за что в подлости и предательстве. И, конечно же, Дунаева совершенно права, не желая выходить с ним на контакт. А она не желает. И подтверждением тому служит короткое сообщение, пришедшее через полтора часа от абонента «Капитан Гранин»: -Проверь круг общения В. Хазаринова на предмет бывших, конкурентов и прочих недоброжелателей. Просто прекрасно. Оле противно связываться с ним даже по работе. Противно до такой степени, что она скинула общение с ним на своего рокового бывшего, который, как всем в ФЭС известно, столько нервов ей вымотал и крови выпил. Получается, даже с Павлом Граниным ей общаться безопаснее, чем с ним, не умеющим контролировать свой гнев истеричным идиотом. Впрочем, а чего он ждал? Сам при их последней встрече вёл себя как тупой малолетка, переадресовывая каждый её рабочий вопрос Белой. Вот теперь и получает симметричный, закономерный и совершенно справедливый ответ. А значит – нечего жаловаться. У него вон работы полно, которую этот же, цитируя Оксану, капитан недалёкого плавания ему и скинул. Что ему ещё остаётся, кроме работы – да и той в конце года уже не будет…