Ни сапог, ни очков, ни мозгов

Иногда судьбоносные решения таковыми не выглядят. Кто придумал всю эту пафосную ерунду, что, решая что-то фундаментальное – в данный момент или на достаточно долгое время – человек ведёт себя как какой-нибудь главный герой мелодрамы или психологического триллера, думая о своей проблеме двадцать четыре часа в сутки, забывая есть, спать, пренебрегая работой и медленно, но верно превращаясь (не при Оле будет сказано!) в того ещё зомби-оборотня? Толя Ломов все последующие без малого две недели никаким героем себя не ощущает, да и не является им, по всей видимости. Он просыпается по будильнику, готовит завтрак (слава богу, уже хотя бы не забывает поесть), ходит на работу, дотошно изучает каждую возможную зацепку в расследовании дела о серии ограблений в Темночащинске, которое ФЭС сейчас ведёт, смеётся в буфете со своей компанией, поздравляет Оксану и Андрея, которым со следующей недели обещают дать отпуск, оставив все лабораторные дела на их с Белой плечи (ну и на иногда разделяющего тяготы экспертного бытия Игоря Шустова, которого, по слухам, тоже в конце года планируют полностью перевести в техотдел). Толя с нетерпением ждёт мини-корпоратива, назначенного на эту субботу по случаю нового звания Ольги Дунаевой - и ещё с большим, пожалуй, нетерпением ждёт того момента, когда теперь уже два капитана раскроют всей ФЭС тайну мадридского двора: а именно, что конкретно послужило предметом того самого спора. В общем, Толя Ломов живёт своей обычной жизнью и даже с переменным успехом учится получать от неё удовольствие. Просто теперь у него в списке дел на неделю – запись к психиатру, которого они с Тукаевым всё-таки нашли, и неофициальное, но полностью санкционированное Рогозиной расследование, посвящённое поискам пропавшей с радаров Любы Глушаковой. Неизвестно, что из этого пугает программиста больше. Переступить порог кабинета врача, о которых ему с подростковых лет талдычили только самое худшее, и обречь себя на долгий, кропотливый, болезненный, но, остаётся надеяться, хотя бы не Сизифов труд – запредельно страшно. Даже учитывая, что этот шаг он пройдёт не один. Слава богу, добрейшая душа и просто святой человек Оксана Амелина, едва услышав о предстоящей другу экзекуции, вызвалась пойти с ним в клинику в качестве группы поддержки. Оля, разумеется, в стороне тоже не осталась. Ломов никак не может выкинуть из головы рассказ Оксаны о пережитом в юности. Конечно, нормальному человеку даже представить дико, что на свете существуют не только насильники (к этому, увы, худо-бедно привыкаешь с его-то работой), но и матери жертв, привыкающие получать от этих гадов отступные и прекращать дело на первых же шагах или же вовсе не давать ему ход. Вот только он никогда не считал себя нормальным. И пережитое Оксаной – уж неизвестно, к счастью или к сожалению – не кажется ему чем-то сверхъестественным, существующим лишь в детективных романах или параллельной вселенной. Потому что ему даже ходить далеко не надо – стоит вспомнить отца, который, услышав в новостях любую подобную историю, никогда не удерживался от комментариев в духе «ну а чего она ждала?», «сама виновата – нечего в таком виде по общественным местам расхаживать» или же вовсе «да пороли её мало – вот и выросла распущенной». И стоит ли говорить, что и отец, и мать, всегда вставали на сторону большинства, узнавая, что это самое большинство в лице Толиных одноклассников устроило ему очередной кошмар вроде испорченных вещей или стащенного украдкой ингалятора? -Не выпендривайся, - отцовский голос до сих пор слишком часто выступает в роли его личного внутреннего критика, не умолкнув даже через одиннадцать лет после спешного бегства, - Толпа – она слабака сразу чует, понимает, что его можно бить – ну и принимается за дело. Сам виноват. -Ты сам поставил себя в позицию жертвы, - мать всегда отличалась куда большей интеллигентностью речи, - поэтому смысл удивляться тому, что окружающие это считывают и именно так с тобой обращаются? Пора взрослеть и работать над своими ошибками, этот шаг никто за тебя не сделает. Видимо «работать над ошибками» в их понимании обозначало ничто иное как умение носить тьму тьмущую масок и не включало в себя работу с психологом, на которую он почти решился в свои, подумать только, сопливые пятнадцать! «Вот и допрыгался до психиатра к двадцати семи,» - мрачно качает головой Толя, - «Подумать только – взрослому человеку нужен врач, чтобы перестать срываться на других взрослых людей и избавиться от тошноты, накатывающей после каждого звонка из дома – какой стыд!». Ему, напичканному всей этой стереотипной токсичной гадостью родом из отчего дома, вся эта затея с обращением к специалисту до сих пор кажется абсурдом. Но он видит Оксану, которая, пережив такой без преувеличения беспросветный мрак, всё-таки нашла в себе силы поверить и в любовь, и в дружбу, и в поддержку людей рядом. Которая искренне и лучисто улыбается им троим, обнимая при встрече и доверяя самое сокровенное. Которая так же искренне обнимает любимого человека, совсем недавно ставшего ей мужем. Которая, несмотря на накатывающее временами отчаяние и страх, не боится жить и не думает о непоправимом. Он видит Артёма, на чью долю выпало буквально воплощение всех фильмов ужасов в реальности. Война, взрывы, смерти, кровь, спасение людей с самого края пропасти – и горькое сожаление о тех, кого спасти не удалось. И переживший всю эту травматичную жуть Артём, несмотря ни на что, не выгорел. Не потерял привязанности к любимому делу, а их троих считает своей семьёй наряду с мамой Марией Павловной. И он, как сам признался Толе, тоже обращался за профессиональной помощью – так что не такой уж он «сапожник без сапог», как Оля с Валей думают. Ольга… Она никуда, конечно, не обращалась в своё время, хотя не так давно обронила вскользь, что, может быть, в этом была её ошибка два с половиной года назад, когда она, едва закрыв за собой дверь следственного комитета, пришла сюда – напуганной, злой и вооружённой до зубов. «Найди я себе психолога, а лучше психотерапевта,» - вздохнула подруга тогда, - «не потратила бы почти два года на неудачные отношения с двумя чужими по факту людьми и никому не нужную конкуренцию с ни в чём не виноватой Ритой, существовавшую лишь в моей голове. Ну да ладно, прожили – пережили, но, если что, теперь я знаю, куда идти – спасибо Тёме». Эти слова теперь уже капитана Дунаевой почему-то крутятся в Толиной голове несколько дней спустя, когда она, еле сдерживая гомерический хохот, поёт на пару с аккомпанирующей ей на гитаре Маргаритой Селивановой нечто про мужское эго, засилье красноречья и выходной в небесной канцелярии. Лица Павла Гранина и непонятно каким вообще боком к этой истории относящегося Игоря Шустова надо видеть – никакого описания им не находится. Видимо, не ожидали они от девушек, пусть и в оперативной форме, такой хитроумной и действительно смешной «шпильки» в адрес самих себя и прочих собратьев по мужскому полу. Ольга потом всё-таки подходит с дружескими извинениями к Гранину и Соколовой, которые, впрочем, никакого зла на её перформанс не держат. Юля наоборот ей подмигивает одобрительно, выдав что-то похожее на «вот теперь будут знать, что с нашей сестрой абы как обращаться нельзя». Игорь и Рита обмениваются непонятными, вроде как немного ностальгическими взглядами, вдаваться в природу которых Толе не по чину, не с руки, да и, откровенно говоря, не хочется не в своё собачье дело лезть. У него и без того забот хватает. Поэтому сейчас он, как и все, от души аплодирует двум авантюрным капитанам с очень красивыми, как выяснилось, голосами, поздравляет Олю с преодолением важного для неё рубежа и недоумевает, куда она в очередной раз молниеносно испаряется. Пропажа обнаруживается рядом с Тёмой, на которого смотрит почему-то обеспокоенно. А, хотя понятно, почему – этот гений в очередной раз забыл закапать с утра глаза, сделал это, скорее всего, совсем недавно и теперь мучается от последствий, еле сдерживая шипение. А последствия те ещё, судя по тому, как он сослепу цепляется за Ольгину форму. -Оксан, - Ломов, быстро отыскав взглядом ещё одну названую сестру, с извиняющимся видом кивает Андрею и переводит взгляд на Дунаеву и Тукаева, о чём-то шёпотом договаривающихся, - Там, похоже, у них не всё в порядке. Но долго волноваться экспертам не приходится: Артём и Оля подходят к ним сами, пояснив, что вынуждены идти. Оля обещает довезти этого «беспамятного слепого растяпу без сапог, очков и мозгов» до дома, посидеть с ним, пока он отходит от действия лекарства, и отписаться им с Оксаной. На это, понятное дело, возражений ни у кого не находится. А вот на следующий день вся их честная компания приступает к новому делу – и это не считая того, над которым вся контора в поте лица в рабочее время трудится. В том, что теперь уже капитан Дунаева никогда не бросает на ветер слов и не обещает просто так, Толя не сомневался никогда. Но тем не менее, когда чуть меньше недели назад она, подхватив его под руку, решила пойти с интересующим его вопросом к Рогозиной – он думал, что вымрет на месте со страху. Но девушка спокойно, как дошкольнику, разъяснила ему, что подпольные поисковые операции в обход начальства – дело зачастую благородное, но рискованное, и что всё-таки будет лучше, если о его поисках пропавшей подруги будет знать Галина Николаевна. Галина Николаевна, по правде сказать, ожидаемо удивилась, увидев на пороге своего кабинета двух молодых и несомненно толковых, но слишком уж часто вляпывающихся в переделки сотрудников. Первым её порывом, как подозревает программист, было задать тот самый вопрос «что вы ещё натворили?», но от сего вопроса она всё же удержалась, позволив Ольге поделиться своими соображениями самой. «Ну хоть предупредить додумались,» - со вздохом покачала головой товарищ полковник, - «Ладно, ищите. Но слишком уж не наглеть и при малейших же проблемах – ко мне, чтобы я хоть знала, как вас прикрыть, если что». Выслушивать их благодарности, судя по всему, показалось Рогозиной лишним, и она поскорее выпроводила молодёжь из кабинета, кажется, обозвав их вдогонку «авантюристами, и не знаешь, что с вами делать – не то гении, не то сумасшедшие». Конечно же, начать неофициальное расследование и утаить его от Тёмы с Оксаной Толя не мог – иначе чувствовал бы себя распоследней свиньёй. Про Любу, их институтскую дружбу, пережитую девушкой травлю, перевод в другой институт и внезапное бесследное исчезновение пришлось рассказать. И получить от Амелиной весьма ощутимый тычок в бок за «беспардонное скрытничество, конспиратор чёртов! Что, мы с Тёмой такие страшные, да, кусаемся, что нам рассказывать ничего нельзя?». Тукаев же только головой сокрушённо качал, припоминая, скорее всего, как подобный разговор между ними уже имел место чуть меньше полугода назад, когда Толя помогал как раз-таки Оксане, пробивая из-под полы по всем мыслимым и немыслимым базам Виктора Покатилова. И вот теперь им, получившим добро, приходится приступить к расследованию. Если честно, возможные результаты этого расследования пугают Ломова не меньше, а то и больше предстоящих ему психиатрических экзекуций. Потому что здесь совершенно непонятно, к чему их четыре дурных головы в итоге придут. Узнают ли они что-нибудь о Любе в принципе? Жива ли она? Почему пропала? Больше всего Толя боится не того, что найденная в каком-нибудь дальнем-дальнем уголке необъятной родины старая подруга решила вычеркнуть его из жизни. Это как раз было бы естественно и, хоть и досадно, но вполне житейски переживаемо. Толе панически страшно при одной мысли, что девушка неспроста удалила свои соцсети и что её может в принципе не быть в живых. Кто знает, как её жизнь сложилась после перевода в другой институт? Мало ли, вдруг снова напоролась на травлю? Или на сталкера, от которых, к сожалению, ни одна женщина не застрахована? Или пережила что-нибудь, вынудившее её шагнуть в пропасть? Толя останавливает себя, повторяя мысленно давнишний совет Артёма: -Мы на военной службе так привыкли: пока никто не нашёл товарища мёртвым – думай о нём как о живом и каждую минуту нуждающемся в помощи. Тёма прав. Значит, он так и будет думать. Рабочая смена в ФЭС окончена, Рогозина распорядилась идти домой. Для присутствующих на смене троих это значит – двигать домой к Тёме, там удобнее всего устраивать мозговой штурм. Остаётся надеяться, на подключённую к этому делу Оксану не будет слишком долго дуться Андрей.