Глава 3. Коляда

      Паника, поселившаяся в доме после слов Ивана, казалась страшнее всего, что они пережили или еще могли пережить – по крайней мере, раньше они были друг с другом рядом. Никто не произнес вслух самое страшное, но оно висело в воздухе:       «Кто-то, о ком написано в бабушкином дневнике, увел ее»       – Одеваемся. Все. Сейчас же, – Леша скомандовал ледяным, лишенным всяких эмоций голосом, срываясь с места. Его собственный страх трансформировался в жесткую, почти военную собранность. – Фонари возьмем. Ваня, ты с нами в лес или останешься тут ждать, если вернется?       Лицо Вани было серым от напряжения.       – Думаешь, я смогу тут сидеть и ждать? Я с вами. Она не могла… она не ушла бы далеко. Надо проверить овраг за баней и ту свалку хлама.       Демид молча суетился, даже не думая про камеру. Даже он понимал – сейчас не до контента. Агата и Лиля, бледные, помогали друг другу быстро одеться и найти фонарики.       Они были готовы ринуться в ночь, в этот лес, который теперь казался коварным чудовищем, когда дверь в сени с тихим скрипом приоткрылась.       На пороге стояла Ася.       Вид у нее был такой, что у всех на мгновение перехватило дыхание. Ее красный пуховик был подран в районе плеча, из дыры торчал белый пух. По щекам у нее текли слезы, а волосы выбились из-под шапки. Но в шоке они были не от этого.       В ее руках, вернее, в ее объятиях, был он. Тот самый огромный, грязно-белый пес. Она держала его на руках, как беспомощного щенка, ее тонкие руки обхватывали его грудь и задние лапы.       Пес выглядел нерешительным, его умные глаза беспокойно бегали по незнакомой обстановке, уши прижаты. Он был мокрым, и с его свалявшейся шерсти на пол капала талая вода.       – Ась… – первым выдохнул Иван, делая шаг вперед. Его лицо выражало бурю эмоций – облегчение, ярость, недоумение.       – Мне так жалко его стало, – Ася всхлипнула, вытирая лицо рукавом. – Я не могла его там одного оставить… Я пошла, и как увидела, где он живет, я чуть не умерла! Там все старое такое, развалилось, у него в будке кусок одеяла только и крыши нету даже… он же там замерзнет, умрет… Ванечка…       – Серьезно?! – не выдержал Леша, его сдержанность лопнула. – Одна? По темноте? Поперлась в заброшенный дом! Ася, ты вообще…       – Он наш спаситель! – снова всхлипнула Ася, прижимаясь ко псу. – Он Лилю спас! Как его там бросить?       Она отпустила пса и отвернулась, чтобы снова вытереть слезы, а потом уставилась прямо на Ивана, и в ее взгляде зажегся знакомый всем огонь идеалистичной решимости.       – Ваня. Мы его забираем. – сказала она непоколебимо, но под строгим взглядом парня немного стушевалась. – Ну пожалуйста. Мы не можем его там бросить. Он же помог нам! Мы возьмем его с собой в город. У нас в квартире же есть место! Он будет жить у нас! Я все буду делать: гулять, кормить… Ну пожалуйста!       Она говорила так быстро и так страстно, словно от этого зависела судьба Вселенной. Пес, почуяв напряжение, тихо заворчал, но не на людей, а как бы в пространство, и прижался боком к ее ноге, будто ища защиты.       Воцарилась оглушительная тишина. Демид медленно опустил камеру, запись на которой начал ровно с того момента, как Ася зашла домой. Агата и Лиля переглянулись. Леша снова провел рукой по лицу, на этот раз с выражением глубокого страдания человека, наблюдающего за самым глупым поступком.       Иван стоял неподвижно. Он молчал так долго, что Ася уже приготовилась к новой атаке аргументами. Он взвешивал. Логика кричала о диком животном, о потенциальной агрессии, о блохах, о том, как впихнуть огромную собаку в их не самую просторную квартиру, о согласии арендодателя, о ветеринаре, о прогулках в шесть утра… Гора практических «но» росла перед ним, как стена.       Но он смотрел на Асю. На ее перепачканное, сияющее непоколебимой верой в добро лицо. На то, как она, едва оправившись от собственного испуга в лесу, первой побежала спасать того, кто спас их. Это была чистейшая, безусловная и совершенно безумная доброта. Та самая, в которую он когда-то влюбился. И против этого его железная логика дала трещину.       Он тяжело вздохнул.       – Ладно, – сдался он. – Но пока ты его не помоешь – он будет спать в сенях. Я с ним грязным разговаривать не собираюсь.       – Не в сенях, вот тут у порожка хотя бы, на старой курточке. – попыталась Ася еще раз.       – Нет, в сенях. – отрицал Иван.       – Нет, у порожка.       – Ладно. – недовольно проговорил Ваня.       Ася просияла так, будто он подарил ей не разрешение оставить бродячего пса, а ключи от рая.       – Спасибо! Спасибо, Ванюш! – она бросилась к нему обниматься, и пес неуклюже ввалился в сени, чуть не сбив с ног Демида.       В доме воцарился хаос. Ася и Лиля, под одобрительные советы Агаты, организовывали «спальное место» из старого ватного одеяла и миски с водой. Демид, придя в себя, начал снимать «Эпизод: Вторжение лохматого спецназа». Леша, поняв, что поисковый отряд отменяется, молча пошел ставить чайник, время от времени бросая на пса недоверчивый взгляд.       А Иван стоял, прислонившись к косяку, и наблюдал, как Ася, уже забыв про свой испуг и порванный пуховик, увлеченно шепчет псу что-то ободряющее, расчесывая пальцами самые страшные колтуны. Он поймал себя на мысли, что, несмотря на всю абсурдность ситуации, что-то тяжелое внутри него наконец-то разжалось. Ужас от ее исчезновения ушел. Его место заняла знакомая, усталая нежность и предчувствие головной боли от будущих хлопот. «Защитник», – подумал он, глядя на пса, который, кажется, начал неуверенно вилять грязным хвостом. – «Ну что ж, добро пожаловать в отряд. Посмотрим, кто кого в итоге будет защищать».       Так прошла неделя.       Неделя странного, нового быта, в котором тревога притихла, но не исчезла. По крайней мере, никто больше не пугал по ночам ни Лешу, ни кого-либо еще. Бабушкин дом теперь пах не только печкой и травами, но и мокрой шерстью, хозяйственным мылом, которыми помыли пса и неуловимым весельем, которое он принес с собой. Ася назвала его Буяном – «за буйный нрав», хотя теперь тот самый нрав проявлялся разве что в радостном вилянии хвостом, способном свалить со стула неосторожного Демида, и в охране порога, на котором он теперь спал, свернувшись мохнатым караваем.       Совсем ручным он пока не стал. Но своим стал точно. Он принимал еду из рук Аси и Ивана, позволял Лиле вычесывать колтуны и даже закрывал глаза от удовольствия, а на Демида с камерой смотрел с таким снисходительным спокойствием, будто видел насквозь все его дурацкие затеи. Леша относился к нему с прохладным уважением – за то, что спас Лилю. И именно Буян, лежавший у печки и монотонно чесавший задней лапой за ухом, стал немым свидетелем вечерней дискуссии, разгоревшейся за столом.       – Так! – Демид стукнул кулаком по столу, и карточки с персонажами подпрыгнули. – Надоело спорить с вами, кто остаться должен! Конец света блин, ядерная зима! Бункер на три места. Со мной не будет скучно, я буду вас всех развлекать!       – Я тоже за то, чтобы Демида оставить, – соглашался Леша, с умным видом качая головой.       – Ты гонишь что ли?! – возмущалась Агата. – Зачем нам в бункере проститутка с остеохондрозом?! Лучше оставить меня, психолога!       – Так, я считаю, что мы должны выгнать психолога, потому что у тебя с собой персидский кот! – возмущается Ася. – И оставим астролога-гадалку! У нее аллергия на котов, она умрет, а астролог обязательно нужен!       – Полностью солидарен! – поднимает руки Леша, который и был астрологом-гадалкой. – Я буду вам судьбу предсказывать, и у меня кухонные инструменты в багаже!       – Ай-й, да зачем ты нам нужен?! Мы в закрытом помещении, тут нет неба! – возмущалась Лиля. – Вот я – молодой блогер, мне всего 19, я могу род продолжить! Ну хотя бы даже с проституткой!       – Да выгоним и астролога, и психолога! – предлагает Иван. – Ну че за драма то? Астролог задыхается, психолог впадает в депрессию из-за смерти питомца… Цирк, а не спасение человечества.       – С проституткой помирать веселее! – настаивал Демид. – И у меня есть открывашка для вина! А вот бездомного гнать отсюда взашей!       – Че это меня гнать?! – возмутился Иван. – У меня аптечка есть!       – И эпилепсия! Мы тебя выгоним, а аптечку оставим! Да и в аптечке у тебя может только йод и бинты! – парировала Ася. – Вот у меня как у военного сапера есть опыт выживания! Я вообще крутая!       – Самое крутое у тебя – туберкулез! – не выдержала Агата.       – Хочешь, чтобы мы точно тут все померли?! – возмутилась Лиля. – Оставляем блогера, проститутку и психолога!       – Да у психолога гангрена блин! – взвыл Демид. – Зачем он такой нужен?!       – Вот именно! – Иван встал, хлопая по столу. – Он сдохнет через неделю, отравив весь бункер трупным ядом, а его велосипед будет вечно напоминать нам о твоей некомпетентности при отборе.       Спор накалялся. Буян вздохнул, встал, потянулся и пошел к миске с водой, всем своим видом показывая, что человеческая логика – штука невыносимо скучная.       – Короче, – подытожила Лиля. – Мы все сдохнем.       – Ну-ну, наша стратегия выживания закончится тем, что мы все перессоримся и ядерная зима покажется нам курортом. – заметила Агата.       Именно тогда Ася, наблюдавшая за спором с нарастающим беспокойством, хлопнула в ладоши.       – Все! Стоп! Надоел ваш Бункер. У нас есть реальный, не выдуманный, проект. – она встала и загадочно улыбнулась. – Маски. Папье-маше. Для фотосессии на колядки. Я уже все нашла: газеты, клей, краски, даже ткань какую-то в виде шерсти с Лилей на чердаке откопали.       – Чего-чего? – переспросил Демид, мгновенно заинтересовавшись. – Маски?       – Да! Страшные, рогатые, красивые! Как в старину. Мы же хотим прочувствовать атмосферу? Так давайте создадим ее сами! Девочки, идемте, покажем класс. Мальчики… – Ася окинула их снисходительным взглядом. – Можете продолжать хоронить друг друга в ядерном бункере. Буян, пошли с нами, охранять искусство.       Пес, услышав свое имя и решительный тон, тут же пошел за Асей на кухню, где уже был разложен «творческий беспорядок». Агата и Лиля, с облегчением покидая апокалипсис, последовали за ними.       На кухне воцарилась другая атмосфера – сосредоточенная, уютная. Запах мокрой бумаги и клея. Ася с воодушевлением объясняла технологию, Агата аккуратно рвала газеты на ровные полоски, Лиля уже делала набросок будущей маски-луны на воздушном шаре. Буян улегся под столом, положив морду на лапы, и наблюдал, как руки мелькают в луче света от лампы, создавая что-то новое.       Из зала доносились обрывки спора:       «…но нунчаки, Ваня!»       «…предпочитаю открывалку и здоровую психику…»       Но здесь, на кухне, под мерное дыхание пса, они уже не спасали человечество. Они создавали магию. Пусть и из папье-маше. И в этом был свой, странный и хрупкий, мир. Лиля работала над своей маской, и на шаре уже вырисовывалось призрачное, вытянутое лицо с закрытыми мистическими глазами и тонким полумесяцем-рогом надо лбом. Ее движения были точными и бережными, она накладывала слой за слоем, создавая плавные, почти скульптурные формы.       Агата мастерила что-то строгое и геометрическое – будущую маску Солнца с лучами-зигзагами. Она отмеряла все линейкой, и ее маска обещала быть не страшной, а величественной.       Ася же взялась за самое сложное – за Козу. Уже угадывались вылепленные из фольги и обмотанные бумагой крутые рога, вытянутая морда. Она что-то бормотала про «энергию плодородия и связь с потусторонним», пока ее пальцы в клею ловко формировали ноздри. Буян, лежавший под столом, время от времени вздрагивал от очередного веселого взрыва из зала, где мальчики, бросив бункерный спор, затеяли что-то с настольным футболом, найденным на чердаке.       Видя, что на кухне явно происходит что-то более интересное, они вскоре заявились «помогать». Помощь, впрочем, была своеобразной.       – О, класс! – Демид тут же ухватился за камеру. – Творческий процесс! «Как рождаются лики древних богов в руках современных жриц». Можно я вас сниму?       – Демид, отойди, ты камерой мою Луну зацепишь! – тихо, но твердо попросила Лиля, прикрывая заготовку рукой.       Леша, изучив процесс, решил добавить немного истории в процесс.       – В клей раньше для прочности добавляли еще мед или гипс. А вдруг у вас он не высохнет? Слишком жидкий, маска будет долго сохнуть и может повести.       – Леш, она и так высохнет, – вздохнула Агата. – Вы просто ничего не трогайте!       Но Леша уже потянулся к банке, чтобы «скорректировать консистенцию», и чуть не опрокинул ее на эскизы Лили.       Иван же решил помочь Асе. Он встал рядом, внимательно наблюдая, как она прикрепляет рог, который никак не хотел держаться.       – Нужно больше точек опоры. Или проволокой каркас усилить. Дай-ка я…       Он взял в руки второй, еще не прикрепленный рог, и с инженерной сосредоточенностью попытался вставить его в основание. Раздался тихий, но зловещий хруст – фольга внутри не выдержала напора, и рог смялся.       – Ой.       – Ваня! – взвизгнула Ася, глядя на свою покалеченную Козу. – Это же рог энергии! Ты его сломал!       – Ничего не сломал. – поспешил успокоить ее Иван, пытаясь выправить вмятину. – Он просто… Принял другую форму. Смотри, теперь он как у горного козла, круче. Выглядело ужасно.       Даже Буян поднял голову и издал короткий, похожий на вздох звук, явно оценивая уровень человеческой неловкости.       В конце концов, девочки мягко, но настойчиво выдворили «помощников». Леша получил задание просто помешивать клей, с чем он справлялся с убийственной серьезностью. Демиду разрешили снимать, но только со штатива и без лишних движений. А Ивану вручили кисть и краски – раскрашивать уже готовые, высохшие простые формы, вроде будущих масок-звезд. Он погрузился в это дело, тщательно закрашивая каждый миллиметр.       Хаос постепенно превратился в продуктивный творческий беспорядок. И под столом, среди капель клея и обрывков газет, Буян сладко заснул, охраняя своих новых, странных, но явно очень увлеченных хозяев.       День спустя маски были готовы. Выкрашенные, позолоченные серебрянкой и бронзовой краской, украшенные лентами и мехом, выщипанным из старой шапки, они лежали на столе не как детские поделки, а как настоящие артефакты. В них чувствовалась душа – пусть и сделанная из газет, клея и бессонной ночи.       Фотосессию устроили прямо в заснеженном дворе. Свет зимнего солнца, отражаясь от белоснежного покрова, был ослепительным и волшебным.       Сначала мальчики снимали девочек. Ася в маске Козы с крутыми, красными рогами казалась древним духом леса – диким, веселым и пугающим. Она скакала по сугробам, а Буян, приняв это за новую игру, радостно носился вокруг, пытаясь поймать болтающиеся ленты. Лиля в личине Луны с ее таинственной улыбкой и холодным серебром стояла неподвижно у старой березы, и в ее позе была немая, завораживающая поэзия. Агата в лучезарном Солнце смотрела прямо в объектив Демида, и в ее зеленых глазах, видных сквозь прорези, читался вызов и сила.       Потом маски примерили все. Леша, нацепив маску какого-то рогатого Лесовика, внезапно перестал быть строгим историком и стал неузнаваемо диким существом. Иван в маске грубого Бородача только хрипел из-под нее, что «обзор хуже некуда». Демид же выпросил у Аси маску Козы и устроил целое шоу, изображая козлиные прыжки, чем довел Буяна до исступления.       Щелчки затвора, смех, крики.       «Леша, не двигайся, кадр гениальный!»       «Ася, убери пса, он в кадре как метеор!»       «Ваня, ты как будто сейчас дрова колоть пойдешь, расслабься!»       Они валялись в снегу, строили пирамиды, изображали шествие. На миг все зловещее отступило, растворившись в этой вспышке простого, творческого веселья. А когда фотосессия закончилась, и девочки с уверенностью закивали, давая понять, что фотографии хороши, они направились в дом.       Разбирать продукты, которые привез Михаил Петрович, они сели уже затемно, уставшие, продрогшие, но счастливые. Кухня была завалена свертками: крупы, тушенка, свежий хлеб, молоко в бутылках, домашняя колбаса. Процесс напоминал ритуал – каждый раскладывал свое, обсуждая, что из этого приготовить. Даже Буян получил свою долю – огромную сахарную кость, которую он унес в сени, громко чавкая.       – Куда ж столько продуктов, мы вроде столько не просили. – хмыкает Лиля. – Уезжаем же скоро.       – Мы съедим, не переживай, Лилька. – отмахнулся Демид.       И вот, когда чай был заварен, а по дому поплыл уютный запах еды и сытости, наступил момент еще одного, уже ставшего привычным, ритуала.       После случая в лесу чтение дневника превратилось в нечто вроде жуткой сказки на ночь. Не каждый день, но часто. Это был способ приручить страх, узнать врага в лицо, пусть даже со страниц тетради. Сегодня очередь была за Агатой.       Она взяла синюю тетрадь, нашла закладку и начала читать ровным голосом.       «На Святки, с Рождества и до Крещенья, ходили по деревне ряжеными. Кто во что горазд. Веселые обходы у нас в Малиновке издревле водятся. Коза – любимица, прыгает, бодается, на рогах – плодородие на весь год несет. Медведь с поводырем – силу и здоровье. Цыганки – на богатство гадают, да мало у нас таких только. Разные страшилы рогатые нечисть пугают. А с ними же всегда шел Дед. Молчаливый. Все время он в старых, вывернутых шубах, лицо сажей вымазано или тряпицей закрыто. Ему с вечера наказано – ни звука не издавай. Ни словечка, ни кашля, ни вздоха громкого. Потому как был он в ту ночь не дед обычный, а Сам Мертвец. Из могилы встающий, на праздник к живым пришедший. Ходит он с ватагой, да молчит. Стоит у порога, пока другие поют да пляшут – и молчит. И смотреть в глаза ему нельзя, и говорить с ним – грех смертный. Коли взглянет на него кто – в том доме до конца года человека похоронят. Коли слово молвит – сам на том месте дух испустит. А потом будут смерть хоронить, в дом не впускать.       Хороши колядки в Малиновке. Но гуляй да не загуливайся.»       Агата замолчала и закрыла тетрадь. Звук был негромким, но в внезапно наступившей тишине он прозвучал как хлопок.       На кухне стало очень тихо. Только Буян за стеной что-то тихо облизывал. Все невольно переглянулись, и взгляды их скользнули к столу, где лежали их собственные, только что снятые маски. Веселые, страшные, красивые. И среди них не было Молчаливого Деда. Но теперь они знали, что в настоящем обходе он должен быть. Такая же неотъемлемая часть, как Коза или Солнце. Самая важная и самая жуткая.       – Я бы предложил на роль этого Молчуна Ивана, – невозмутимо пожал плечами Демид.       – Еще бы. У тебя-то рот не закрывается вообще, – ответил тот. – А чего не Леха?       – Не-не-не, нафиг идите, – сразу отказался Леша.       Ночь была очень морозной. Тишина стояла такая густая, что, казалось, можно было услышать, как растет иней на стеклах. Буян, дремавший у порога, вдруг поднял голову. Не просто насторожился – все его тело напряглось, шерсть на загривке встала дыбом. Он издал тихий, предупреждающий рык, уставившись в темное окно.       И тогда они услышали.       Сначала – тонкий, ледяной перезвон колокольчика, будто его трясла чья-то закоченевшая рука. Потом – далекий, раскатистый смех, который обрывался слишком резко. А затем – пение. Оно не приближалось – оно вырастало из самой темноты, из-под снега, из древесных стволов. Десятки голосов, скрипучих басов и чистых, почти детских, сливались в древний, заунывный напев колядок. Слова были старыми, непонятными, но мелодия впивалась в самое нутро, заставляя сердце биться в такт.       – Вы слышите? – прошептала Ася, прильнув лбом к ледяному стеклу. Ее дыхание тут же затуманило узор.       – Не только слышим, – глухо отозвался Леша, уже стоявший рядом. – Смотрите.       За окном мелькали тени. Не просто люди – силуэты в лохматых шкурах, с рогатыми очертаниями, с мерцающими в темноте фонарями. Чья-то маска с полыми, темными глазницами прилипла к стеклу на секунду – и отплыла. Леша и Ася от испуга отошли от окна так резко, что чуть не наступили на Буяна. Громкий, настойчивый стук в калитку прозвучал, как выстрел.       Не сговариваясь, все они стали одеваться, натягивая пуховики поверх пижам, хватая первые попавшиеся шапки и шарфы. Что-то звало их наружу – не страх, а жадное, почти детское любопытство, смешанное с трепетом.       Двор, залитый лунным светом и прыгающими отблесками факелов, был полон. Ряженые двигались, как единый, дышащий организм. Коза с дубовыми, обмотанными лентами рогами отбивала ногой дробь. За ней семенил Медведь в вывороченном тулупе, а «поводырь» с веселым гиканьем дергал его на веревке. Были тут и берестяные личины со щелями вместо глаз, и страшилы с высунутыми красными языками из материи. Воздух гудел от пения, смеха и звона бубенцов.       Их заметили сразу. Из толпы отделилась фигура в маске Птицы с длинным, изогнутым клювом.       – Эй, приезжие! Не стоять столбом – к нам! – прокричал хриплый, но добродушный голос из-под маски. – Гостям нашим – почет да место в хороводе!       Они только переглянулись. Рванули в дом всей толпой, оделись теплее, схватили маски и ткани-меха, найденные на чердаке, и выбежали к толпе.       Их втянуло в общий поток. Ася сразу же подхватила простой припев, звонко вплетая свой голос в общий хор. Демид, забыв про осторожность, снимал все на телефон, приседая и оббегая процессию.       – Вот так, приезжая! Веселей! – одобрительно крикнул кто-то в маске Солнца с лучами из соломы.       Они двигались от дома к дому. Но не ко всем. Обходили стороной совсем темные, заброшенные избушки. Останавливались только там, где в окне горел свет или на крыльце лежала свежая пригоршня зерна – древний знак готовности принять колядующих.       У первого дома, где дымилась труба, процессия гурьбой остановилась. Медведь с ревом полез на крыльцо, пугая несуществующих кур, а Птица с клювом завела протяжную песню:       «Коляда, коляда, подавай пирога! Не дашь пирога – уведу со двора козла!»       Дверь приоткрылась. На пороге стояла сгорбленная старушка в платке, ее лицо в тени было неразличимо. Молча, она протянула деревянную миску с печеньем и сушками. Ряженые, заглушая песню, вежливо брали по штуке, кланялись. Старушка кивнула и закрыла дверь, не проронив ни слова.       – Странно, – шепнула Агата Леше, – Она не выглядела… удивленной. Как будто ждала.       – Или просто привыкла, – так же тихо ответил он, но в его голосе звучало сомнение. – Может, тут так заведено?       У следующего дома, с резными синими ставнями, где жила Степанида, обряд был иным. Здесь вышли на крыльцо двое: пожилая женщина в цветастой шали и подросток. К ним подошли «цыганки» в пестрых юбках. Одна взяла женщину за руку и быстро, нараспев, стала «гадать»:       «По ручке вижу – достаток в доме, по лицу – здоровье крепкое. Дай монетку на счастье – и будет тебе радость до самой весны!»       Женщина, улыбаясь, сунула ей в руку блестящую пятирублевую монету. Подростку же достался «волк». Он вручил мальчишке грубо вырезанную из дерева свистульку в форме птицы.       «Свисти, да громче, зиму прогоняй!»       Мальчишка радостно свистнул, и этот пронзительный звук влился в общий гам.       Третий дом встретил их иначе. Это была изба побольше, с высоким крыльцом. На пороге стоял мужчина в обычной телогрейке, без маски. Он был крупным, молчаливым. В руках он держал целую гроздь домашних колбасок, нанизанных на бечевку. Когда ряженые закончили петь, он просто протянул эту гроздь вперед. Коза подпрыгнула и сдернула одну колбаску прямо зубами под общий одобрительный гогот. Мужчина раздал остальное самым активным певцам, включая Демида, который, получив угощение, с комичным благоговением прижал его к груди.       – Прайм-контент, – прошептал он в камеру. – Натуральная колбаса за натуральные колядки. Рай вообще…       И так они шли. В одном дворе им вынесли горячий чай в огромном жестяном чайнике, и они пили, передавая по кругу, обжигая губы. В другом – горсть конфет в старомодных фантиках, которые пахли ванилью. Где-то просто кидали в толпу горбушку черного хлеба, и ее ловили на лету.       Девушки постепенно освоились. Лилю одна из «бабок-ежек» с клюкой угостила сушеным яблоком из своего передника. Агату пожилой «Лесовик» похлопал по плечу деревянной ложкой, словно посвящая в таинство. Асе же все время пытались что-то сунуть в руки: то пучок сушеной травы, то тряпичную куклу-зерновушку. Она все принимала и всех благодарила.       И все это время Молчаливый Дед шел позади всех. Он не приближался к домам, не брал угощений. Он просто был. Его молчаливое присутствие было фоном, на котором ярче горели краски праздника. И каждый раз, проходя мимо него к следующему дому, ребята невольно прибавляли шагу. Нарушать правила больше не хотелось. Тем более в такое веселье.       Они уже начали забывать о странности происходящего, увлеченные этим карнавалом, этой щедростью темной, спящей деревни. Они чувствовали себя принятыми. Почти своими.       До тех пор, пока не подошли к дому на самом краю Малиновки, у самого леса. Там не горело света. Но на заиндевевшем крыльце лежала аккуратная кучка монет и три яблока, выложенные треугольником. И когда песня стихла, из-за ставни, приоткрытой на щелочку, в темноту выкатилось одно-единственное яйцо, покрашенное в тусклый, почти черный цвет. Оно покатилось по ступенькам и остановилось у ног Молчаливого Деда.       Дед не пошевелился. Но вся толпа на миг замерла. Потом Коза резко дернула головой, зазвенели бубенцы, и шествие, словно спохватившись, двинулось прочь от этого дома – быстрее, чем прежде.       Но праздник, как река, увлекал дальше. И из этой реки вынырнули трое. Юноши в масках волков – искусно сделанных из меха и кожи, с оскаленными пастями и горящими в темноте стеклянными глазами. Они отделились от толпы и направились к девушкам.       Первый, самый высокий, легко подхватил под руку Асю.       – Эх, Козочка-резвушка, давай, покружимся, солнышку покажемся! – прозвучал молодой, насмешливый голос из-под маски. И, не дожидаясь ответа, он закружил ее, заставив смеяться и вскрикивать.       – Эй! – рявкнул Иван, делая шаг вперед, но его остановил второй «волк», уже взявший за руку Агату.       – Не кипятись, хозяин. Святки! Грех злиться! Давай-ка, красна девица, погадаю на монетке, богата ли будешь? – его пальцы, ловкие и холодные даже через перчатку, уже перебирали старую пятикопеечную монету перед лицом Агаты.       Третий же, поменьше ростом, но с настырным блеском в бусинах-глазах, подошел к Лиле.       – А ты, тихая, чего в сторонке? В хоровод со мной, согреемся! – его рука потянулась к ней.       Лиля отшатнулась, наткнувшись на грудь Леши, который встал за ней, как стена.       – Она не пойдет, – его голос прозвучал тихо, но так, что «волчонок» на мгновение замер.       Напряжение висело в воздухе, грозя испортить все веселье. Демид, наблюдавший за этим, сжал кулаки. Он ненавидел, когда трогают его Агату, когда кто-то оказывает ей знаки внимания. Леша положил руку ему на плечо.       – Не надо, Демид, – остановил он. – Нельзя.       Демид лишь фыркнул и дернул плечом.       – Не буду.       Но теперь он не сводил глаз от Агаты. Идя следом за девушками, он достал небольшую флягу из внутреннего кармана куртки – как знал, припрятал чуток настойки для веселья и для храбрости.       Фляжка пошла по кругу. Жгучая влага разлилась теплом, смывая острые углы. Даже Иван, нехотя, отпил. Леша лишь пригубил, но и этого хватило, чтобы мышцы на его лице расслабились.       Праздник между тем катился к кульминации. На деревенской околице, на пустыре, уже пылал костер. Пламя лизало морозный воздух, отбрасывая гигантские, пляшущие тени масок на снежное поле.       – Через огонь – вся нечисть сгорит, душа чистотой наполнится! – кричал кто-то, и пары, взявшись за руки, начали перепрыгивать через языки пламени.       И снова к девушкам подошли те же трое. Высокий «волк» снова протянул руку к Асе.       – Ну что, Коза, полетишь со мною?       Ася посмотрела на него, потом на Ивана, стоявшего с мрачным видом. И ее лицо озарила хитрая, теплая улыбка.       – Нет, – сказала она громко, чтобы слышали все вокруг. – Я через огонь прыгаю только со своим волком. Пусть он и не в маске.       Она взяла Ивана за руку. Тот на миг замер от неожиданности, а потом его лицо, наконец, смягчилось. Они разбежались. В момент прыжка, когда жар опалил лицо, а земля ушла из-под ног, их взгляды встретились – и в них было что-то большее, чем просто веселье.       К Агате подскочил второй «волк» с монеткой.       – Со мной пойдешь, красавица? На удачу!       Демид, не дав ей ответить, шагнул вперед и ловко перехватил ее руку.       – Удачи у нас и так хватает, спасибо, – парировал он, и в его голосе не было обычной шутки, а Агата лишь показала волку язык и, смеясь, убежала с Демидом.       Их прыжок был неловким, они чуть не зацепили пламя, но, приземлившись, Демид не отпустил ее талию, а она, смеясь и отряхиваясь, не спешила вырываться.       Третий «волчонок» уже тянул Лилю к огню. Но его опередила твердая, уверенная рука.       – Прости, – сказал Леша, и его голос звучал так близко от ее уха, что она вздрогнула. – У нее тоже избранник имеется.       Он не стал спрашивать. Он просто взял ее за руку и потащил за собой. Разбег, толчок, полет – и в эту секунду невесомости и жара он резко обернулся к ней. Его губы, такие теплые, на мгновение коснулись не щеки, а уголка ее губ, задев край маски. Это было так быстро, что могло показаться случайностью от толчка. Но сердце у Лили заколотилось так, будто она перепрыгнула не костер, а пропасть.       Веселье после этого пошло на спад, сменившись странной, сосредоточенной тишиной. Ряженые сомкнули плотный круг вокруг Молчаливого Деда. Факелы подняли выше, освещая его одинокую фигуру. Кто-то, в маске седого Старика-ведуна, вышел вперед и кивнул. И тогда на Деда набросились. Не со злобой, а с каким-то древним, ритуальным знанием. Его повалили в снег – он упал беззвучно, не пытаясь встать. Из толпы вынесли длинное, белое, грубое полотно, похожее на саван. Его накинули на лежащее тело, тщательно укутав с головы до ног. Потом, тихо напевая уже совсем иную, монотонную и скорбную песню, стали забрасывать «покойника» снегом.       «…Усни, смерть, усни… в снегу белом захоронись… в дома живых не являйся…»       Ребята стояли, завороженные. Это было не страшно. Это было священно. И невероятно грустно. В этом жесте прощания со смертью была вся мудрость и вся безнадега их предков. Когда холмик из снега над саваном был готов, ряженые стали расходиться. Без смеха, без песен. Костер догорал, оставляя лишь горстку тлеющих углей.       Шестеро друзей побрели обратно, не в силах вымолвить ни слова. Буян встретил их на пороге, долго и пристально обнюхал каждого, как бы проверяя, целы ли они, свои ли, и только потом пропустил внутрь.       В доме они молча скинули верхнюю одежду. Никто не предлагал чаю, не начинал разговоров. Усталость, хмель и пережитый эмоциональный шторм сбили их с ног. Они поползли по своим кроватям и провалились в сон – мгновенный, беспробудный, тяжелый, как камень.       А на пустыре ветер уже начал сдувать снег с белого холмика, обнажая край грубого полотна. Но они этого не видели. Им снились огонь, полет, маски и тихий, леденящий взгляд из-под темной ткани, которого они так старательно избегали.

🙤 · ⎯⎯⎯⎯⎯⎯ 🙤🙦 ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ · 🙦

      Старая изба с синими ставнями была погружена в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием печки. Бабушка Степанида сидела у окна, кутаясь в большой шерстяной платок, хотя в доме было тепло. В ее морщинистых руках лежала такая же блестящая пятирублевая монета, которую она дала «цыганке» пару часов назад. Она не смотрела на монету. Она смотрела в темное окно, будто провожая кого-то.       Она знала. Она помнила.       Малиновка была древней. Земля здесь помнила каждое семя, каждый дождь, каждое тело, что ей отдали. И в ночи, подобные этой, граница меж мирами истончалась до дымки. Не для зла. Просто… так было заведено.       Она медленно повернула монету в пальцах. Та «цыганка», что гадала ей – у нее были руки холодные, как утробная земля зимой, и голос – знакомый, певучий. Голос ее младшей сестры Катерины, умершей от лихорадки шестьдесят лет назад. А тот шустрый «волчонок», что свистульку ее внуку Вадиму сунул… Степанида прищурилась. Походка, смешливое подергивание плечом – один в один как у Петьки, соседского парня, что под танк на войне попал. Он любил мастерить такие свистульки.       И Молчаливый Дед… Она вздрогнула и перекрестилась. На его месте в разные годы бывали разные. Но сегодня… сегодня это был, должно быть, старый Ерофей. Тот, что лучше всех на деревне «Смерть» играл в обряде. Умер тихо, во сне, лет десять назад.       Ребята приезжие, городские, веселились, смеялись, прыгали через огонь. Держались за руки, ревновали, пили из фляжки. Они не знали. Для них это был страшный, красивый карнавал. А они… они просто пришли. Как и каждый год. Увидеть, что деревня еще жива. Что о них помнят. Получить свою долю угощения, услышать песню, погреться у общего костра на мгновение, вырванное у вечного холода небытия.       Угрозы они не несли. Их «угроза» была лишь в забывчивости живых. В том, чтобы их не узнали, не приняли, не накрыли им отдельный стол у порога. Сегодня их приняли. Даже те шестеро, чужаки, невольно стали частью круга. И в этом была своя, горькая правота. Степанида положила монету на стол. За окном, в кромешной тьме Малиновки, не было ни огонька, ни звука. Шествие растворилось, как и приходило – из мороза и в мороз.       Она тихо вздохнула, и вздох этот был не только грустным, но и каким-то успокоенным. Ритуал был соблюден. Год будет спокойным. Мертвые получили свое. Живые – свою долю веселья и оберег.       И городские ребята вряд ли узнают, что прикоснулись не чему-то таинственному и ужасному, не поймут, что прикоснулись они всего лишь к памяти. К долгой, тихой памяти родной земли, которая в эту одну ночь позволяет своим детям – и ушедшим, и живым – сплясать вместе под одним, бесконечно черным, усыпанным звездами небом.       А утром, глядя на их следы к соседнему дому, Степанида лишь покачает головой. Жаль, объяснить не получится. Некоторые истины не передаются словами. Они просто существуют, как сам этот лес, эта река, это зимнее небо над старой, вечной Малиновкой.