Глава 6. Там, где их ждали

      На следующий день город проснулся в том же мареве летнего зноя, но для шестерых друзей он уже казался прозрачным, ненастоящим – чем-то вроде декорации, которую вот-вот уберут со сцены. Настоящее действие теперь ждало их в другом месте, и это знание наполняло даже самые обыденные сборы ощущением легкого, щекочущего нервы предвкушения.       Леша стоял посреди комнаты Лили, которая напоминала мастерскую после творческого шторма. На столе – горы скетчбуков, тюбики с краской, папки с распечатками, стопки книг по народному искусству. На стуле – аккуратно сложенная одежда. А на полу, в центре этого хаоса, сидела сама Лиля, окруженная тремя полуоткрытыми сумками и с выражением легкой паники на лице.       – Кажется, я беру слишком много бумаги, – констатировала она, сжимая в руках блокнот с плотной акварельной бумагой. – Но вдруг вдохновение настигнет у реки? А это – для быстрых эскизов, – она ткнула пальцем в пачку тонкой кальки. – А это – если я вдруг решу делать зарисовки углем… Хотя уголь там, наверное, бессмысленно…       – Лиль, – мягко прервал ее Леша. Он подошел, присел на корточки перед ней, аккуратно убрал со лба прядь ее волос. – Мы едем на три месяца, а не в арктическую экспедицию на год. А Михаил Петрович ездит для нас в Приозерный. Там в магазине, я уверен, есть бумага.       – Но не такая! – вздохнула она, но в ее глазах уже мелькнула тень улыбки.       – Тогда берем самую необходимую. Основу. – Его голос звучал спокойно и методично, как всегда, когда он брался за решение практической задачи. – Один большой скетчбук для серьезных работ. Один маленький – для полевых заметок. Набор кистей, акварель, карандаши. Все. Остальное – если очень понадобится – докупим или привезем позже. Никто ведь не сказал, что мы за три месяца ни разу не приедем в город.       Он начал не спрашивая, а чувствуя: его руки, привыкшие систематизировать артефакты и данные, сами находили нужное. Тонкую кальку он аккуратно вернул на полку. Плотный альбом бережно уложил на дно рюкзака. Кисти поместил в жесткий пенал. Его движения были знающими, предвосхищающими ее потребности. Он знал, какая бумага ей нравится на ощупь, какую кисть она предпочитает для контуров.       Лиля наблюдала за ним, и постепенно паника в ее глазах сменилась тихим, теплым изумлением. Он не просто складывал вещи. Он собирал ее мир, ее ремесло, в дорожную форму, делая его компактным, но не ущербным. В этом было глубинное понимание и забота.       – А это что? – он поднял странный, завернутый в ткань предмет.       – А, это… – она слегка покраснела. – Глина. Хотела попробовать слепить что-нибудь… по мотивам орнаментов.       Леша не стал спрашивать, зачем тащить кусок глины так далеко. Он лишь кивнул, нашел плотный контейнер, уложил комок внутрь, чтобы он не высох, и поместил его в боковой карман.       – Логично, – сказал он просто. – Ты как всегда, не просто на отдых, а учиться и дальше. Когда последняя молния была застегнута, и сумка, наконец, приобрела вменяемые очертания, Лиля встала и обняла его. Нежно, прижавшись лбом к его груди.       – Спасибо, – прошептала она. – Я бы одна к вечеру только собралась.       – Взаимно, – ответил он, его губы коснулись ее макушки. – Без тебя я бы взял только пару кофт, компас и десять пар носков. Получился бы совсем уж невыносимый тип.       Они вышли из дома, неся ее нелегкий творческий багаж и его лаконичный походный рюкзак. Городской воздух был густым и сладким от цветущих лип. По дороге к метро их пальцы сплелись – не для поддержки, а просто потому, что так было естественно. Они молчали, но тишина между ними была насыщенной, наполненной общими мыслями о дороге, о лесе, который ждал впереди не белым и безмолвным, а зеленым и говорящим на тысяче голосов. Они ехали не просто в деревню. Они ехали домой – в то странное, тревожное и бесконечно дорогое место, которое за одну зимнюю неделю стало частью их общей истории.       И когда они спустились в подземку, растворившись в потоке людей, уже казалось, что они не просто везут с собой вещи. Они везут с собой целое лето, свернутое в рюкзаки, как обещание. А впереди, на вокзале, под старыми чугунными часами, их уже ждало продолжение этого обещания – в лицах друзей, в смехе Аси, в ворчании Ивана и в неизменном вопросе Демида: «Эй, а пирожки тут кто-нибудь проверял на съедобность?».

🙤 · ⎯⎯⎯⎯⎯⎯ 🙤🙦 ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ · 🙦

      Вокзал в полуденную жару напоминал гигантский муравейник, медленно запекаемый под стеклянной крышей. Воздух звенел от голосов, грохота тележек и рева громкоговорителей, но для Агаты и Демида, сидевших на знакомой скамье под часами, весь этот гам был лишь далеким, несущественным фоном. Они приехали за полчаса до условленного времени – пунктуальность Агаты и вечное «а вдруг пробки?» Демида сработали в унисон, подарив им неожиданные минуты вынужденного безделья.       Демид безвольно раскинулся на скамье, закинув рюкзак с камерами к ногам, и с тоской наблюдал, как мимо проплывает тележка с выпечкой. От нее волнами расходился тот самый, неповторимый и коварный запах – дрожжевого теста, жареных чебуреков и чего-то сомнительно-растительного, что вокзальные повара гордо называли «лук».       – Смотрю я на эту эстетику, – начал Демид мечтательно, не отрывая глаз от золотистых треугольников. – И чувствую, как во мне просыпается дух русского путешественника. Человек с вокзала. Суровый, немного загадочный, с легкой изжогой как признак жизненного опыта. Мне кажется, для полного погружения в образ мне жизненно необходим один такой… пирожочек.       Агата, проверяющая список в своем блокноте, а именно раздел «Аптечка: повторная проверка», даже не подняла головы.       – Запрещаю, – сказала она ровным, не терпящим возражений тоном, которым обычно объявляла вердикты по расследованным фактам. – Это не еда. Это биологическое оружие замедленного действия. У них в составе фарш дай Бог не из котят, непонятно сколько пролежавший, и томатная паста, которую, я уверена, разводят прямо из ближайшей колонки.       – Но пахнет же! – Демид обернулся к ней с детской обидой на лице. – Пахнет приключением! И дешевизной! Представь контент: «Выживание. День первый. Пирожок за 50 рублей против желудка блогера». Хайп!       – Я тебе щас такой хайп устрою. Мы тебя оставим где-нибудь в туалете на обочине, ясно? – отрезала Агата, наконец поднимая на него свои ясные зеленые глаза. – Я все утро тебе нормальные бутерброды делала. Яблоки есть, вода. Давай доживем до Малиновки без пищевых отравлений?       Демид тяжко вздохнул и откинулся на спинку скамьи, смирившись с суровой логикой своей жены. Его взгляд блуждал по толпе, выискивая знакомые лица.       – Ладно, командир. Значит, будем сидеть тут и духовно готовиться к пути. Хотя я мог бы уже снять три дубля про то, как старушка у киоска делает на мне гешефт, продав просрочку… А где, кстати, наши? Они что, проспали?       – Они не мы, – с легкой усмешкой ответила Агата, закрывая блокнот. – Они придут минута в минуту. Ася с Ваней, скорее всего, на последней секунде, потому что Ася будет что-то дозаписывать в свой ритуальный блокнот. Леша с Лилией… – она сделала паузу, и ее взгляд смягчился, – Они, наверное, просто не торопятся.       Она была права. Эти вынужденные минуты ожидания под привычным сводом вокзала, в этом странном промежутке между городской жизнью и деревенским неизвестным, были не просто паузой. Это была последняя передышка, последний шанс ощутить под ногами твердый кафель цивилизации перед тем, как шагнуть в зыбкий мир Малиновки. Агата чувствовала это легкое напряжение в воздухе – то же самое, что было зимой, но теперь окрашенное не морозной тревогой, а теплым любопытством. Она поймала себя на мысли, что ждет не просто друзей. Она ждет начала новой главы.       Демид, видя ее задумчивый взгляд, тихо хихикнул.       – Чего задумалась, Шулепова? Уже мысленно пишешь репортаж «Вокзал как преддверие иного мира»?       Агата улыбнулась, глядя на него.       – Нет. Просто думаю, что в прошлый раз мы стояли тут, мерзли и боялись. А сейчас – сидим в духоте и… предвкушаем. Прогресс налицо.       – Предвкушаем, – с готовностью согласился Демид, и его глаза снова загорелись азартом.       – Предвкушаем глюки, леших, может, русалок каких, и полное отсутствие нормального интернета. Красота. Главное – без пирожков.       Он снова тоскливо посмотрел на тележку, которая медленно удалялась в толпе, увозя с собой соблазнительный запах и призрачную надежду на вокзальное приключение. Но теперь, под строгим, но любящим взглядом Агаты, эта потеря казалась не такой уж и большой. Впереди было что-то куда более существенное. И оно пахло не жареным фаршем, а скорее – влажной землей, хвоей и тайной, которая уже протягивала к ним из летнего леса свои невидимые, цепкие руки.

🙤 · ⎯⎯⎯⎯⎯⎯ 🙤🙦 ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ · 🙦

      Квартира родителей Аси встретила их домашним теплом и запахом свежей выпечки и ароматного иван-чая. Здесь время текло медленнее, а каждая вещь – вышитая салфетка, фотография в рамке, плюшевый мишка на полке – хранила отпечаток детства Аси. А сама она сейчас сбросила свой рюкзак и юркнула в комнату бабушке, оставляя Ивана в эпицентре родительского внимания.       Мама девушки, женщина с такими же лучистыми глазами, но с более мягкими, умудренными жизнью чертами, уже ставила перед ним тарелку с теплым, рассыпчатым пирогом с яблоками.       – Ванюш, пей чай, кушай, пока все горячее, – Надежда Петровна, мама Аси, двигалась по кухне с тихой, уверенной энергией генерала перед битвой. – Совсем осунулся, Аська тебя не кормит? Честно говори! Сама поди своими звездами со Вселенной питается, и тебя подсадить решила? Ты скажи мне, я ей сразу… Это у нее все бабушкино воспитание.       – Все хорошо, Надежда Петровна, – с трудом подавил смех Иван, нервно поглядывая уже на третью кружку чая. – Она вкусно готовит, мы не голодаем. Такой талант у нее точно в Вас. Женщина довольно хмыкнула и махнула на парня рукой, отворачиваясь к плите.       Отец Аси, Антон Павлович, мужчина с седеющими висками и спокойным основательным взглядом, сидел напротив и пил чай.       – Вы с ней хорошо друг другу подходите. Ты надежный, умный, а она… – он сделал глоток из своей кружки и качнул головой. – А она иногда пытается медитацией починить розетку.       Приглядывай за ней. Михаилу Петровичу я позвонил, говорит, его «буханка» с нетерпением ждет старых знакомых. Мишка-то он душу в людях чувствует, зимой, говорит, тебя сразу приметил – молчаливый, но дело делаешь. Это он ценит.       – Пап, че ты собираешь-то? Михаил Петрович не глядел на нас толком! – из коридора донесся голос Аси. – Он все о «буханке» своей…       – Помолчи, искорка, – не оборачиваясь, сказал отец, но в его голосе пробивалась скрытая нежность. – Мужчины разговаривают. Тараторит так, аж в ушах зазвенело… Так, о чем там я… А, да. За Демидом тоже следи, лес летом опасный все-таки… а что у него, что у Аськи – инстинкт самосохранения в отпуске иногда.       Ответственности у Ивана теперь было выше крыши. Но для него это было не тяжестью, а доверием.        – Все сделаю, не переживайте. – улыбнулся Иван.       – Знаешь, Ванюш, я когда Асю маленькую в первый раз в деревню везла, она там с утра до вечера за бабушкой хвостом ходила. Травки какие-то сушила, камушки в коробочку складывала, с лягушками разговаривала… – она вздохнула, но в глазах светилась теплая усмешка. – Все думали, биологом вырастет. А она вон как… Карты, звезды, прости Господи. Поэтому ты ей очень нужен, чтобы ногами на земле стояла.       – Жена права, – кивнул отец, – С таким и дом строить можно смело… И семью.       Иван почувствовал, как жар приливает к лицу. Он потянулся за чаем, сделав вид, что очень увлечен процессом размешивания сахара, которого там не было. Это оно? Разговоры про семью уже начались? Следующая стадия – дети? Он был не готов.       – Ну… мы пока… просто живем, – выдавил он, чувствуя себя подростком на допросе о первой любви.       – «Просто живем», – передразнила его Надежда Петровна, добродушно подмигивая. – Я тоже с ее отцом «просто жила», пока он мне на день рождения кольцо в пирог не засунул. Чуть зуб не сломала, надо ж было догадаться…       – Зато на всю жизнь запомнила! – парировал Антон Павлович, и в его глазах мелькнула озорная искорка, совсем такая же как у Аси.       Иван уже открыл рот, чтобы что-то промямлить о современных отношениях и отсутствии необходимости в пирогах с сюрпризами, как из коридора, словно торнадо, влетела Ася. Щеки у нее горели, но уже не от разговора с бабушкой, а от возмущения.       – Мам! Пап! Что вы ему тут внушаете?! – она встала за спиной Вани, обнимая его за шею так, что тот сразу поперхнулся чаем. – «Дом», «семья», «кольцо в пирог»… Вы его сейчас смутите, запугаете, и он от меня в Малиновке под кровать прятаться начнет!       – Да мы ничего такого, – невинно развела руками Надежда Петровна, но глаза ее лукаво блестели. – Просто чай пьем и беседуем о семейный ценностях. О важности… стабильности.       – Вы вот обсуждайте что угодно, кроме нашей личной жизни! – фыркнула Ася, но, обернувшись к Ивану, увидела его раскрасневшееся лицо и беспомощную улыбку. Ее собственная ярость тут же растаяла, сменившись нежностью. Она мягко положила ладони на его плечи и уже спокойнее сказала родителям: – У нас все отлично. Живем дружно, у нас вон уже ребенок – Буян. А с пирогами вашими… сами как-нибудь разберемся.       Надежда Петровна рассмеялась – звонко и тепло.       – Ладно, ладно, сдаюсь. Защищаешь своего мужчинку – это правильно. Значит, все в порядке. Я отца твоего при бабушке так же защищала.       Женщина встала и снова пошла к холодильнику, который, кажется, был бездонным.       – Потерпи, Ванюш, – прошептала ему на ухо Ася. – Я с бабушкой быстренько переговорю и побежим.       Она скрылась в глубине квартиры. Иван остался под двойным, теплым и немного утомительным, вниманием родителей. Он ловил себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует что-то вроде… семейного тепла.       В комнате бабушки воздух был другим – сухим, пропахшим травами и старой бумагой. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь занавеску, освещал летящую пыль и морщинистые руки Глафиры Семеновны.       – Ну, что, пташка моя, прочитала все страшилки-то? – голос бабушки был тихим, но в нем не было слабости.       – Бабуль, это же не страшилки, – Ася присела на корточки рядом с креслом, как маленькая. – Это… инструкция как будто. По выживанию.       Старушка хмыкнула, и в уголках ее глаз собрались лучики новых морщин. – По выживанию? Нет, внученька. Это инструкция по сожительству. Мы в Малиновке не выживали. Мы жили. Рядом. Ты вот своего пса взяла, и что? Враг он тебе? Нет. Он свой. Но у него свои правила. Не наступи на хвост, не отбирай кость, зови по имени. Так и тут.       Она потянулась и положила свою сухую, легкую ладонь на Асину щеку.       – Домовой – не монстр, он – хозяин. Ты в его дом пришла. Представься. Уважай. Леший… он не злой. Он – сторож. Ты в его лес вошла. Не шуми зря, не ломай, не поминай его всуе. Все просто. Они не из сказок, Асенька. Они – из правил. Из тех, что старше всех наших домов и дорог.       – И все-все, что в дневнике твоем описаны… Неужели все они и вправду есть? Игоши, русалки, упыри, Хозяин Рек? – полным восторга голосом спрашивала Ася.       – Все так, все так, милая. Малиновка наша – поселение древнее, где столетиями жили, любили, умирали и сильно верили. Эмоции, обряды, страхи и молитвы поколений впитывались в землю, бревна домов, в сам воздух. И место стало живым. – поясняла бабушка. – Знала бы ты, милая внученька, сколько колдунов родилось в Малиновке… и люди там всегда жили рука об руку с нечистиками. Есть те, кто зло творит, есть те, кто добро. Прислушивайся к дневнику, Асенька, он не соврет тебе, в беде поможет. Запомни даты, которые я назову тебе, в них предельно осторожна будь.       Ася замерла и вся обратилась в слух. Бабушка продолжила.       – Первое – Святки да Коляда. Грань стирается, гадать опасно, девки часто по дурости в контакт с Навью идут, а уж потом… Но то вы уж пережили. Потом – Русальная седмица, в этом году она выпадает на девятое июня и до пятнадцатого. Русалки выходят, по полям бегают. В оба гляди, никак в этом году невесту выбирают Хозяину Вод. За ними ночь с двадцатого на двадцать первое июня. Летнее Солнцестояние иное в Малиновке. Праздник большой всей деревней отмечают в поле у леса. Потом ночь с шестого на седьмое июля – Ивана Купала. Не вздумайте в воду лезть. Ушки на макушке держи. Если лес замолчал – ты замолчи. Если в доме стукнуло без причины – не беги с фонарем искать привидение. Сядь. Подумай. Чаще всего, как Иван твой говорит, дом просто оседает, а нечисть – не буди. Не будь первой. Не лезь на рожон. Не доказывай ничего ни себе, ни другим. Малиновка добра к тем, кто слушает ее шепот, а не кричит поверх нее.       Ася кивнула, слова бабушки ложились в нее, как семена в мягкую, готовую землю.       – Я буду слушать, бабуль. Честно.       – Знаю, что будешь, – старушка вдруг улыбнулась своей мудрой, чуть хитрой улыбкой. – Потому и не боюсь тебя туда отпускать. С тобой твой якорь, а ты ему – парус. Вот и держитесь вместе, и никакая глупость вас не утянет.       В это время в прихожей раздался низкий, взволнованный звук. Буян, лежавший у двери, вдруг поднял морду. Он не залаял. Он заскулил – тихо, но настойчиво, уставившись в закрытую дверь, будто видел сквозь нее. Его уши были направлены вперед, хвост замер в нерешительности. Он тяжко вздохнул, встал, пошел к Асе и ткнулся холодным носом ей в ладонь, потом снова посмотрел на дверь.       – Вот видишь, – тихо сказала бабушка, наблюдая за псом. – И он уже слышит. Уже чует дорогу. Домой.       Ася обняла Буяна за шею, чувствуя, как его сердце бьется часто-часто, откликаясь на какой-то далекий, не слышный ей зов. Зов леса, реки, старого крыльца. Зов места, которое уже стало для них всех не просто точкой на карте, а частью собственной, странной и бесконечно важной истории.       Когда они наконец вышли из квартиры под градом напутствий: «Пирожков в дорогу!», «Звоните, как приедете!», Буян шел впереди. Не рвался, а шел – уверенно, как проводник, который точно знает, где его поезд. И в его глазах читалось то же самое, что теперь горело и в глазах Аси, и в спокойном, твердом взгляде Ивана: предвкушение. Возвращение.

🙤 · ⎯⎯⎯⎯⎯⎯ 🙤🙦 ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ · 🙦

      Старые чугунные часы на вокзале отбивали ту же неторопливую поступь времени, но теперь под их сводом висел не морозный пар, а густая, сладковатая духота.       Ася почти бежала, ведя за собой пса, который шел тяжелой, уверенной поступью, его нос работал как радар, вылавливая из винегрета запахов нужные – запах дороги, свободы. Иван, нагруженный их багажом, шагал сзади, пытаясь совместить осторожность с желанием не потерять Асю из виду.       Первыми они увидели Демида и Агату. Те сидели все на той же скамье – Агата с блокнотом, Демид с тоской в глазах, устремленной в сторону пахнущей пирожками тележки.       – Опа! Прибытие основного десанта! – крикнул Демид, вскакивая и хватая камеру. – Смотри-ка, Агат, Буян зачислен в состав экспедиции!       Агата улыбнулась, отложив блокнот, и поднялась навстречу. Буян, узнав ее, вильнул хвостом, но не рвался с поводка – дисциплина, которую вбил в него Иван, давала о себе знать. «Вбил», конечно, строго в переносном смысле.       – Вы как раз вовремя, – сказала Агата, обнимая Асю. – Этот, – она кивнула на Демида, – Уже собирался начать голодный бунт из-за пирожков. Говорит, без вокзальной диареи путешествие – не канон.       – Это искусство требует жертв! – парировал Демид, уже снимая, как Иван сгружает рюкзаки.       Пока они перебрасывались шутками и обсуждали, кто что забыл, со стороны метро показались Леша и Лиля. Они не спешили, шли рядом, их пальцы сплетены. Леша нес оба рюкзака – свой и Лилин, а та шла, успев даже в дороге что-то зарисовать в маленьком скетчбуке. Увидев группу, они ускорили шаг.       – Простите, задержались, – сказал Леша, здороваясь крепкими, короткими рукопожатиями. – Лиля в последний момент решила, что без определенного оттенка синей краски лето в Малиновке будет неполноценным.       – А оно будет! – с легким вызовом в голосе заявила Лиля, но глаза ее смеялись. – Привет всем! О, Буян, здравствуй, герой! – Она присела погладить пса, и тот позволил, благосклонно тычась холодным носом в ее ладонь.       Так они и стояли – все шестеро, плюс один пес, в самом сердце шумного, безразличного к ним города. Дежавю было полным: те же лица, то же место, тот же предстоящий путь. Но теперь в воздухе витало не зимнее, щемящее предчувствие, а теплое нетерпение. Они не ехали в неизвестность. Они возвращались. И в этом знании была особая, глубокая уверенность.       И снова был душный автобус до Приозерного, но теперь они заполнили его собой почти целиком, превратив в продолжение своей компании. Буян, устроившись в проходе, с достоинством наблюдал за мелькающими за окном зелеными полями, будто сверял их со своими воспоминаниями. Ася болтала без умолку, Иван вставлял сухие реплики, Демид снимал «дорожное кино», Агата и Лиля делились планами на летние исследования, а Леша молча смотрел в окно, но в его позе не было зимней напряженности – была готовность. И надежда на то, что в этот раз никто не будет его душить.       В Приозерном их уже ждал Михаил Петрович. Его «буханка» стояла на привычном месте, но теперь рядом валялась не снежная крупа, а пыльная трава. Сам мужчина, увидев их, не просто кивнул, как зимой. Он снял кепку, почесал затылок и расплылся в широкой, немного смущенной улыбке, от которой его суровое лицо стало вдруг молодым и простодушным.       – Ага, вот и мои туристы пожаловали! – прокричал он через все расстояние, перекрывая шум мотора. – Здорово, ребята! Давайте сюда, с вещами помогу! И пса вашего вижу – подрос, гладкий стал! Городская жизнь, видать, на пользу пошла!       Он шагнул к Демиду и Агате, и его голос стал на редкость мягким, без привычного хриплого оттенка.       – Вы, орлы мои, молодцы! Я зимой-то поглядел – он с камерой дурачится, а глаза на нее смотрят, как на чудо. А она на него – как на большого, шумного, но своего ребенка. Так и вышло. Поздравляю вас, Шулеповы! Честно, от души. – Он протянул руку Демиду, и тот, растерянно улыбаясь, пожал ее. – Теперь ты, репортер, не просто так бегай, а за семьей смотри. А ты, барышня, – он кивнул Агате, – его в узде держи. Но не слишком, а то заскучает без своих выкрутасов. Счастливо вам. И чтоб в Малиновке у вас всегда свой угол был. Агата улыбнулась, и на ее щеках выступил легкий румянец.       – Спасибо, Михаил Петрович. Обещаем угол не забывать.       Демид же, тронутый до глубины души, вместо слов лишь энергично кивал, сжимая в другой руке камеру.       Затем Михаил повернулся к Ивану и Асе. Его взгляд стал чуть более насмешливым, но в самом лучшем смысле.       – Ну а вы, мои непутевые… – он покачал головой, глядя на Ивана. – Как ты с этим огоньком-то справляешься, Ванька, не понимаю. Ты ему, Аська, голову всякой дичью не забивай! Он у вас в компании как здравомыслящее звено!       – Да-да, самый, пожалуй, здравомыслящий! – рассмеялась Ася, обнимая Ванину руку.       Иван лишь фыркнул, но уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке – высшая форма одобрения.       Наконец, Михаил Петрович перевел взгляд на Лешу и Лилию. Он помолчал секунду, изучающе.       – Для вас, ребята, Малиновка летом – как живое искусство! На каждом углу – красотища. – хмыкнул мужчина. – Рисуй – не хочу. Ну, смотрите, держитесь только друг друга. Одной в лес – ни-ни.       Леша с Лилей тихо посмеялись, покивали и за руки взялись.       – Ну вот, всех встретил, поздравил, душу отвел, – Михаил Петрович снова нахлобучил кепку, и его голос вернул привычную хрипловатую деловитость. – А теперь – по делам! Пироги Степанидины ждать не будут, а «буханка» – и подавно. Загружаемся, орлы! Ваша деревня вас заждалась!       Когда тронулись, он, глядя в зеркало заднего вида на их оживленные лица, сказал негромко, но так, что все услышали:       – Что ж, видать, соскучились по нашей глухомани. И она по вам. Баба Степанида печку в доме вашем всю весну понемногу протапливала – чтоб дух не застоялся. Говорит: «Они вернутся, Миша, чувствую». – Он помолчал, свернув на лесную дорогу. – Ну, что… добро пожаловать, значит, домой.       Слово «домой» повисло в салоне, наполненном грохотом мотора и запахом хвои. Никто ничего не ответил. Ответа и не требовалось.       И вот она – Малиновка летом.       Если зимой деревня была затаившейся, завороженной сказкой в хрустальном шаре, то теперь она взорвалась жизнью. Лес не стоял молчаливой стеной – он звучал на все голоса: от гула пчел в цветах, до стрекота кузнечиков и переливчатой трели невидимых птиц. Воздух был одурманивающим, пропитанным запахами нагретой смолы, цветущего луга, влажной земли у реки и дикой малины.       Зимняя белизна сменилась буйством красок. Домики утопали в зелени палисадников. Резные наличники, прежде черные на белом, теперь были теплого медового оттенка и увиты живым кружевом хмеля. Огороды представляли собой веселый хаос из картофельной ботвы, пушистой морковной зелени и ярких всплесков мальв и ноготков у крылечек. Даже небо здесь казалось другим – не плоским городским, а куполообразным, глубоким и бесконечно синим.         Михаил Петрович, покрутив руль на колдобине, бросил в полумрак салона, не оборачиваясь:       – Кстати, насчет огорода вашего. Не дивитесь, если там не чисто будет.       – Как это? – насторожилась Агата, первая поймав нотку странности.       – Да так. Баба Степанида... – Михаил Петрович качнул головой, но в его голосе слышалась не досада, а скорее уважительная усталость. – Весной пристала: «Сажай, Миша, у них картошечки немного. Вернутся, им же кушать». Я отнекивался – мол, кто вас знает. А она как упрется: «Вернутся. Я ж говорю». И глаза такие... Ну, вы знаете. Пришлось пару грядок вспахать у вас за баней. Картохи посадил.       В салоне на секунду воцарилась тишина, а потом ее разорвал восторженный визг Аси:       – У нас уже есть картошка?! Ваня, слышишь?! Мы со своей картошкой!       – Слышу, – отозвался Иван, и даже в его голосе пробилась редкая, теплая нотка. – Но у нас ее нет еще. К концу июня будет, наверное. Значит, за урожай отвечать будем.       – А сама-то Степанида, – продолжал Михаил, как будто не слыша возни на заднем сиденье, – Та вообще разошлась. Огурцов насажала у крыльца, помидоров в тепличке из старых рам, зелени всякой... Морковку, свеклу, кажется. Говорит: «Пусть не пропадает же земля. Да и им, молодым, свое, деревенское, полезней».       – Боже мой, это же чудесно! – прошептала Лиля, и ее глаза уже, наверное, искали в воображении эти грядки. – Настоящий огород...       – Чудо-то чудо, – согласился Михаил Петрович, наконец обернувшись на секунду. В свете, падающем сквозь лобовое стекло, его лицо казалось добрым и усталым. – А тоска у нее, у старухи. Дети в городе, внуки редко. Дом большой, пустой. Вот она и нашла себе «подопечных». Вас. И огород ваш – ее главное теперь развлечение. Каждый день ходила, проверяла, полола.       Демид, до этого молча снимавший тряску на дороге, не выдержал:       – Так мы ж теперь ей все долги отработаем! Поливать, полоть! Я, кстати, классно окучивать умею – у бабушки в детстве научился!       – Главное – камеру в землю не воткни, – пробурчал Леша, но и в его тоне сквозило явное удовольствие от этой новости.       – Обязательно поможем! – выдохнула Ася, и ее энтузиазм, казалось, заполнил всю тряскую «буханку». – И цветов ей посадим! И баню истопим!       Михаил Петрович снова хмыкнул, уже удовлетворенно, и повернул руль на последний, знакомый поворот.       – Ну, вот и договорились. Она будет рада. Только не перестарайтесь – замучаете старуху своей помощью. Она любит, чтобы по-тихому, с расстановкой. А то скажет: «Шумят, как грачи, весь покой нарушили».       Но было ясно, что никакие его ворчания не могли омрачить теплый, щедрый подарок, который ждал их в Малиновке. Это был не просто огород. Это был еще один, самый живой и настоящий знак: их здесь ждали. И не только стены дома.       «Буханка» остановилась у знакомого дома. Теперь он не казался суровым стражем. Он выглядел уютным, пригретым солнцем, его бревенчатые стены дышали теплом и покоем. Сирень у крыльца отцвела, но листья ее были сочными и густыми. Они высыпали из машины, и на секунду воцарилась тишина. Они просто стояли и дышали. Дышали этим воздухом, этой тишиной, которая была наполнена тысячей звуков. Буян спрыгнул первым. Он не бросился вперед. Он замер, поднял морду, втянул воздух полной грудью, и по его мощному телу пробежала мелкая дрожь – не страх, а узнавание. Потом он тихо, почти торжественно, подошел к крыльцу, обошел его кругом, тщательно обнюхал ступеньку и улегся на свое законное место, положив голову на лапы. Миссия выполнена. База взята.       – Вот и… дома, – тихо произнесла Лиля, и в ее голосе звучало нечто большее, чем облегчение после дороги.       Пока девчонки с визгом бросились осматривать грядки Степаниды, где уже зеленели аккуратные рядки, а на помидорах висели первые, еще зеленые плоды, Михаил Петрович на прощание задержал парней у калитки.       – Ну что, мужики, – сказал он, закуривая самокрутку. Дымок в неподвижном воздухе поплыл ровной струйкой. – Коль уж обосновались надолго... На днях, как дела разгребете, со мной на рыбалку не прочь сходить? На озере, что за Черным бором, щука пошла жирная. И окунь... – Он выразительно прищелкнул языком. – Термосы возьмем, уху на костре сварим. По-мужски.       Демид загорелся моментально:       – Я в деле! Только вы мне покажете, как эту щуку... ну, чтобы она не сожрала наживку вместе с пальцем?       – Покажу, – хмыкнул Михаил. – А ты, Авронин, – он посмотрел на Ивана, – порыбачишь или будешь, как в прошлый раз, следить тут за всеми?       – Схожу, конечно, – хмыкнул Иван. – Поди переживут без меня денек-то.       Леша кивнул, более сдержанно, но твердо:       – Нужно будет – помогу с дровами для костра. И историю местную, если что, расскажете? Про то озеро.       – Расскажу, – пообещал Михаил, тряхнул головой. – Ладно, не задерживаю. Разбирайтесь. А то ваши барышни уже, гляжу, план спасения урожая разрабатывают.       Он развернулся и ушел к своей «буханке», оставив их в разгоряченном летнем воздухе, полном новых планов.       Начался хаотичный, веселый процесс раскладывания вещей. Демид и Иван потащили тяжелые сумки в сени, споря, где что ставить. Леша отправился проверять, цела ли баня после зимы. А девчонки, так и не зайдя в дом, пропали на огороде: слышны были восторженные возгласы Аси: «Смотри, огурчик-малыш!», деловой тон Агаты: «Надо шпалеру для помидоров поправить» и тихие, восхищенные реплики Лили: «Какой оттенок зелени...». Они шумели, смеялись, окликали друг друга, наполняя давно пустовавший дом гомоном жизни. Они вносили в прохладные, пахнущие деревом и сухими травами сени сумки, подушки, камеры и скетчбуки. Они открывали настежь окна, впуская запах нагретой за день земли и сирени.       Но они не слышали тихий детский смешок, который раздавался прямо в зале этого маленького домика.       Он прозвучал четко и звонко, будто кто-то маленький и невидимый хихикнул, спрятавшись за печью или под старым диваном. Он был полным радости и чуть озорным – точно так, как смеется ребенок, наблюдающий за суетой больших, занятых каким-то непонятным, но очень важным делом. Смешок прозвучал один раз и растворился в воздухе, не оставив эха, будто его и не было.       Никто из них не услышал. Ни Демид, грохотавший кастрюлями на кухне. Ни Иван, возившийся с замком на чердачной двери. Ни Ася, кричавшая с огорода о «космической энергии органического компоста».       Только Буян, уже улегшийся на своем месте у крыльца, вдруг резко поднял голову. Не на огород, не в лес. В дом. Его уши настороженно наклонились вперед, нос сморщился, втягивая воздух. Он не зарычал. Не заскулил. Он просто прислушивался, его умные глаза были полны не страха, а глубокого, животного внимания – того самого, с которым он когда-то в зимнем лесу вглядывался в пустоту, где стоял не-Леша.       Через несколько секунд он снова опустил голову на лапы. Но его взгляд оставался прикованным к открытой двери, за которой начиналась темная прохлада зала. И его хвост уже не вилял беззаботно. Он лежал неподвижно, как плеть, наготове.