Глава 14

«В маленьком поселке, окруженном лесом, люди особенно звереют...» — обронил утром отец за завтраком, смачно намазывая на кусок белого хлеба масло. И так серьёзно, опустив подбородок, вскинул взгляд на дочь. У Жени аж мурашки под мягкой тканью любимой пижамы пробежали. Казалось, мужчина, сидевший за другим краем стола, что назывался ей отцом, знал всё. О всех её неудачных приключениях. Женя волей-неволей в стену вжалась, стараясь сосредоточиться на том, чтобы чайный пакетик не упал в дымящуюся кружку, наполненную кипятком.      Девушка чувствовала себя вором. Будто это она украла что-то чужое и все вокруг её презирали. Даже в движениях родных ей людей казался тонкий намёк. Или Женя искала его сама, сканируя пространство? Да, скорее второе. Сафронова спокойно, с привычкой, принимала то, что возможно, сама себя накрутила. Главное — не схватить тройку на первом уроке из-за опроса правил, а остальное решится. Жизнь ведь на том и строится, не так ли?      Женя страстно хотела верить в это. Сама себя в мыслях, как плаксивого ребенка, тешила и по головке гладила. Увы. Не помогало особо.      Казалось, каждая птичка на веточке смотрит на неё, щёлкает клювом и приговаривает: «Во-от она... Во-о-от...». Жуть! Ветер, сегодня особенно сильный, завывал. Ледяной, пробирающий, а главное — шепчущий что-то, что Женя восприняла как предсказание о будущей угрозе. Даже маленький, чернявый такой цыганёнок, вышедший ей навстречу из переулка, слишком уж пялился. Проводил взглядом девушку до самого поворота, хмуря тонкие бровки.      Ох... Сафронова, кусая губы, готова была кидаться в стороны, когда подходила к огромному зданию с потрёпанной от времени табличкой «Школа». Красный шрифт уже потрескался и выцвел. Больше походило не на торжественную надпись, а на приглашение в пасть монстра. Как из фильма ужасов. Но куда она денется? Пришлось заходить внутрь на встречу чему то...       Все дни, прожитые после прошлых событий, были спокойны. Далеко не потому что все вдруг образумились, приняв повадки добрых людей. Причиной спокойствия было отсутствие её нарушителей. Всю неделю в школе не появлялся Пятифан. Бяша, его дружок, отсидел только два дня. Прокурил пару уроков и пропал следом. Бабурин был замечен только ближе к выходным. Катька, увлечённая новыми сплетнями, лишь изредка бросала колкие взгляды в сторону Сафроновой.      Женя, наслаждаясь этой короткой идиллией, боялась даже спросить у себя, почему все пропали. Сглазит ведь. Придут и, упаси Всевышний, вновь начнут варить суп. В центре кастрюли — Женя, а вокруг неё, в крепком бульоне, приправы из насмешек, уколов и гадостей. Зубы скалят, языки мерзко ходят по сухим губам, желая уже напиться, испробовать эту сладкую девчонку.      Зайдя в школу, пройдя мимо техничек — бабулек в свитерах, что так пристально следили за тем, чтобы каждый вышел из раздевалки в чистой обуви, Женя прошла в коридор. Там уж дальше её фигурка пропала, утонула среди курток и толкающихся ребят с матами, слетающими с губ. И именно в этой заварушке, как дикий зверь, её поджидал Бабурин.      Всей своей мощной тушей, провалившись к стене, покрашенной в синий, прикрывшись чужими куртками, он наблюдал через решётку вешалок за приближением той, что так его раздражала. Евгения. Мерзкая выскочка, решившая, что она — главная героиня фильма. Хотелось, страшно хотелось объяснить, что она крупно ошиблась адресом. Напомнить, а лучше внушить ей, что нет у неё имени.     Никто. Нигде. Никак. Пус-то-та.     Выдать это так, чтобы язык поджала и не смела больше на глазах мельтишить.     И стоило Семёну почуять ноты её запаха, а точнее увидеть, как та вешает на крючок своё пальтишко и бережно так, поправляет, на его физиономии появилась ухмылка. В пару шагов, выйдя из укрытия, он появился перед ней. Женя, словно лань на лужайке, почуяв опасность, бросила быстрый и пугливый взгляд в сторону одноклассника. Вспомнилось, как назло, его прошлая попытка прижать её к стене. А как говорят важные дяди в пиджаках из милиции: «преступник всегда возвращается на место преступления». Тысяча и одна мысль пробежала в маленькой головке Жени, пока она торопливо совала ножки в аккуратные школьные туфельки. Не убежит же она босая! И пусть молилась девушка тому, что Бабурин протопает мимо неё, у него были совсем другие планы.     Хры-ыщь!     Женя ахнула от удивления, когда раздался в гуле разговоров над её головой короткий звук рвущейся ткани. Это было её пальто, что пару секунд назад она с таким тёплым трепетом поправляла, чтобы не упало на грязный пол, когда пройдёт кто-то мимо. Да лучше бы она его сто раз постирала, чем оно оказалось в лапищах Семёна! Он, сорвав его с крючка, порвал петельку. Сжал гневно в пальцах ткань и, смотря прямо ей в глаза, швырнул на пол. Сафронова и слова возмущения проронить не успела, как озлобленный жирдяй прошипел: — Чё вылупилась, сука?      Женя в растерянности лишь брови нахмурила, глядя на Семёна. Между ними на плитке в разводах валялось пальто, как брошенный вызов. — Подними, — ровно ответила Сафронова, кивнув подбородком вниз на свою одёжку.     У Бабурина от её уверенности в себе набухли вены на виске. Влажные от слюны губы приоткрылись, выпуская воздух —бык, бьющий копытом по земле. Всё внутри задрожало от гнева. Ему необходимо было, чтобы Женя пожалела о сказанном.     Пухлые пальцы вцепились в её блузку, грубо дёрнув. Женя под силой впечаталась в стену. Крючки от вешалок вдавились ей прямо в макушку. Она пискнула от резкой боли и начала вырываться, скидывая руку Семёна. Они оба начали ворочаться. Тот её дёргал, хватал, прижимая к стене, и, рыча, всё говорил и говорил... — Тебе, мразь, жизни здесь не будет. Что ты за пробка тупая такая, что до тебя слова умных людей не доходят? Не ясно? Мне ещё раз объяснить? По пальцам перебрать?      Женя, вырываясь, вцепилась ногтями в его запястье, царапаясь. Колени поднимала, отпихивая всей своей кожей от себя эту мерзкую массу с именем. Выругивалась себе под нос, посылая его. А Семён лишь злился пуще. Схватил её за плечо, скинув руку, ну и волосы распущенные захватил. Женя вновь запищала. — Вали нахуй отсюда! Забирай документы и уходи! — повысил тон Бабурин, но в меру. Пацан, как гордо он себя называл, ссался, что на шум прибудет техничка или того хуже завуч. — Тебя ж убить — ничего не стоит! Ты сама-то сечёшь, что сделала? Тут таких, как ты, — по горло! Во, — Семён очертил ладонью свой кадык. — Ладно бы ты просто была... Но ты, тварь, проблемы несёшь!     Женя упрямо не сдавалась. Продолжала, как вошь на гребешке, извиваться и ладони для ударов заносить. Пощёчину выдала ему. Ну, хлопок по щеке, заплывшей жиром.     Почему? Нет... В чем она виновата-то? Почему она? За что так?     Сафронова не знала. Больно? Больно. Но она, обещанием самой себе быть сильной, не смела пускать сопли пузырьками. Дашь слабинку — и ведь сожрут. — Драка! Драка! — заверещал истеричный голос где-то сбоку. Семён, вцепившийся всё так же в парадную блузку Сафроновой, обернулся на вход в раздевалку. Там мелькал фигуристый силуэт Катьки. Она, распахнув свои ресницы, тыкала пальцем в их сторону, а сама, змея хитрая, выглядывала в коридор, привлекая внимание не только техничек, но и учителей, что на первом этаже у младших классов ходили. — Бабурин девочку бьёт! — выдала Смирнова. Пусть Катя уж точно не претендует на роль спасительницы в её убогой истории, но сейчас Женя ей была сполна благодарна.     Семён, услышав слова, тут же разжал пальцы, отпустив Сафронову. Дошло, что сейчас может схватить от кого то постарше. Звонок бабушке сделать могут. Пацану это было не к чему.      Грязными ботинками наступил ей на пальто. Нарочно или специально? Какая разница. Он не жалел об этом. Наоборот. Начал сильнее топтаться на нём. И теперь уже Женя, желая спасти ткань, кинулась вперёд, толкая его.     И именно в этот момент в раздевалку залетела тёть Наташа, уборщица в красной жилетке, на вопль. Да и увидела старушка, как девчонка на пацана кидается, словно зверёк бешенный. — А-ну прекратить! — строго гаркнула она, отпихнув их друг от друга. Семён, оказавшись за спиной уборщицы, тут же дал дёру.       Смирнова, имея возможность, даже не подумала его останавливать. Она наслаждалась сценой. Смотрела на Женю с блаженной ухмылкой. Стерва очень уж радовалась её неприятностям.     Не обратив должного внимания на тёть Наташу, Женя схватила своё пальто и начала быстро отряхивать, пытаясь успеть перед тем, как грязь сильно въестся или высохнет. До дома как человек бы дойти... Там уж постирается. — Ты же девочка! Чего ведёшь себя так? — спросила с лёгким презрением на лице старушка. — Смолчала бы. Это же парень! Умнее была бы...     Махнув рукой, тёть Наташа развернулась и, шаркая по полу, вышла, оставляя позорницу, как она выставила Сафронову, с грязным пальто в руках.     Женя ей вслед не смотрела. Её карие глаза, сейчас почти чёрные, были направлены в пространство перед собой. В голове, кроме гула, ничего не звучало. Лишь так горько на душе становилось... Сафронова даже не сразу Катьку расслышала, что, упирая ручки в бока, оглядывала бедняжку. — Ой, жалость какая... — театрально надула она губки, передразнивая одноклассницу. — Денег на новое нету, да, Жень? Ну ничего-ничего... Мамка тебе новое сошьёт. Мы всем классом хоть на ткань деньги соберем.      И она рассмеялась. Мелодично, сложив руки на животе, с задором. Женя, хмуря тёмные брови, губы сжала, глядя на Смирнову и молчала. — Нет, ты не подумай... Раз уж у тебя ситуация такая... Ну, в семье, — продолжала Смирнова, наслаждаясь. — Отец-то у тебя хоть есть? Или ты, кроме мамы, вовсе никому не нужна?      Раздался звонок, огласивший начало первого урока. Катя, пусть и хотела ещё многое сказать, ехидно лишь хмыкнула и ретировалась с места событий. Проблемы с учителями ни к чему.     Сафронова, оставшись одна, рухнула на небольшую скамейку, под которой обувь валялась. Сложила пальто на коленях и рукой по нему провела. То ли его, то ли себя успокаивая.