Глава 13

Женя, бедная, после таких бурных сцен отходила тяжело. Все уроки, как влюблённая шестиклассница, смотрела в окно и так тяжело вздыхала, что на стекле появлялось мутное пятнышко от дыхания. Сначала размышляла. Сама себя мыслями терзала и кусала. Много глупостей надумала. Бр-р! Аж вспоминать не хочется. Разругалась Сафронова со своей же фантазией, приказала ей, в не особо вежливой форме, закрыть свой рот. И думать, как ей мама говорила, «на холодную голову», тоже не получается. В груди так от волнения всё скачет! Какой орган так предательски подводит Женю? Лиля бы сейчас ответила на этот странный вопрос. Ну, та самая подруга из города. Она ведь биологию до самых корешков книжки грызла. Мечтает на хирурга учиться, как школу закончит. И Женька по сей день верит в старую подругу. Перед сном иногда, глядя в белый потолок, вспоминает, как косы друг другу плели на выступление, и шепчет: «пусть у тебя всё хорошо будет, Лилька». Хороший друг был у Сафроновой. Не забудет. Жаль, что так всё вышло. Очень жаль.     Пятифан же, звезда наша, на удивление не только учителям, но даже и одноклассникам, вплоть до седьмого урока отсидел на мягком месте ровно. А ведь последней была история. Нудная такая, что аж завыть и по стенам поскакать, как нечисть. От бесконечных дат уж точно можно стать похожим на покойника. Потому Ромка их и не учил. Знал основные. Ну и годы правления пары личностей скажет, если гиппокамп мозга напряжёт. К слову, весь их дорогой класс «В» особой любви и внимания к истории не проявляли. Даже чокнутые зубрилы иногда пренебрегали параграфами. Ромка, конечно, уже сказал себе в оправдание, что просто дел у него нету. Решил позволить девчонкам на его спину смотреть на переменах, когда тот в курилку заходит. Любезный.     Но там, за рёбрами, что в медицине прозвали конусообразным полым мышечным органом, а проще — сердцем. В нём-то себя не обманешь. Там Ромка прекрасно понимал, что сидел он эти долгие часы, чтобы за Сафроновой мельком последить. Ну мало ли… Обидит кто-то там…     И взгляд его то и дело соскальзывал с тетради на первый ряд, где черноволосая макушка склонялась то к окну, то к учебнику.     Только вот Женя решила, что она вместо хлеба с маслом на завтрак ела ложкой блюдо под названием «Гордость». Холодным мама подала к столу видимо. Рому ни единым взглядом не удостоила. Да и страшно было пялиться на него. До мурашек. Боязно было встретиться с ним взглядами. Еще решит что та засмотрелась. Нечего ему повод для зазнования подавать.     Не понимала Женя ни Рому, ни себя. А в такой странной и очень неповоротливой ситуации, когда от неё ничего не зависит, она приняла решение плыть по течению. Позволить событиям обтекать её фигуру. Быть может, это есть то самое принятие? М-м, нет. Скорее смирение.     Даже Полина, кусая тонкую нижнюю губу, притихла. В учебник смотрела, пялясь на изображение Куликовской битвы, будто там мысленно на коне с мечом бросалась на врагов. Переживала, скорее всего, о своём чём-то. Женька, отвлекаясь от сегодняшних приключений, гадала меж делом, о чём там Морозова? Видно ведь на фарфоровом личике тень глубоких переживаний — то губки подожмёт, то брови сдвинет, то вздохнёт еле слышно. Но Сафронова, боясь быть невежливой, не спрашивала. Не тактично. Полина расскажет сама, если посчитает нужным.     Но в конце, когда из школы толпой вываливались, Женя не удержалась. Слишком уж сердце ныло при виде того, что в таких ясных голубых глазах печаль стоит, как туман над утренней рекой. Рюкзак за лямки придержала и вперёд за Морозовой, лавируя между спин курток и мелькающими рюкзаками. — Полина, — окликнула её Сафронова, чуть не плюхнувшись на землю. Споткнулась об подошву ботинка какого-то парня из параллельного класса. Тот успел лишь на её вязаную шапку взгляд бросить — мелькнуло недоумение в глазах — и пошёл дальше. А Женя уже догнала подругу, запыхавшись и сравнявшись с ней шаг в шаг. Женя, ступая вровень с Полиной, тихо носом шмыгнула — воздух был холодный, прозрачный, с лёгким запахом выхлопных труб и приближающегося вечера — и глаза на неё подняла, заглядывая снизу вверх, потому что Морозова была чуть выше. — Да? — отозвалась Полина, встретившись с карими радужками Сафроновой. В её взгляде мелькнуло что-то тёплое, несмотря на усталость. — Ты как? — в лоб спросила Женя. Ну не могла она молчать. Важно ей это. А то, что важно и искренне, скрывать не стоит. Женя отчаянно верила, что если люди честны в добрых мыслях, то жизнь становится приятнее. Полина от такого вопроса лишь улыбнулась. И с изгиба её губ сорвался мелодичный смешок, похожий на перезвон колокольчика. Словно кто-то невидимый тронул струну в воздухе. — Всё хорошо. Солнце светит, — бросила она взгляд в небо. Тёплые лучики сегодня и правда радовали — они золотили верхушки деревьев и лужи на асфальте, превращая серый день в подобие осеннего золота. Природа оживает, что ли? Женя и в ответ Полине, и в ответ хорошей погоде улыбнулась мягко, чувствуя, как щёки трогает. — Просто… Ты была такой задумчивой сегодня, — выдохнула наконец Женя, уронив взгляд под ноги, где мелькали её собственные кожаные сапожки и Полинины аккуратные ботиночки. И Морозова, услышав признание, тут же улыбку с лица потеряла. Она закусила губу и на мгновение прикрыла глаза. — Ты не скучаешь по городу? — задумчиво и чуть тише поинтересовалась Морозова, будто боялась спросить о чём-то запретном. — Скучаю. Очень скучаю, — ответила не Женя, а скорее её душа выкрикнула это. Голос дрогнул, и она сама удивилась своей горячности. — Вот и я скучаю, — вздохнула так болезненно Полина, что у Жени кольнуло в груди. Вся во внимании, уставилась на профиль одноклассницы. Чёрные волосы, как смола, прядями летели на бледные щёки, подхваченные прохладным ветерком. Морозова даже не убирала их — они падали на лицо, но она будто не замечала. Глаза смотрели на разбитую дорогу, но видели что-то внутри себя, далёкое и невидимое. — Только не по месту. Я скучаю по тому, кто дорог был.     Девушки шагали вдоль забора школы, мимо покосившихся столбов и редких прохожих, кутающихся в пальто. Неторопливо перебирали ногами, словно дома их никто не ждал. И доля правды в этом была. Сафронова пройдёт мимо ларька «Рамы», где сегодня горела тусклая лампочка, так как мелочи в кармане нет, зайдёт в подъезд, пахнущий кошками и сыростью, взбежит по лестничному пролёту мимо разбитых лампочек. Жутко в этих стенах, когда остаёшься одна. И в квартиру свою зайдёт. Пустую. Отец на работе, а мать осваивает новые швейные машинки на фабрике. И до самого вечера она будет одна. Вроде и хорошо — сиди сама по себе за телевизором, пей чай, никого не слушай. А всё же грустно. До звона в ушах.     Со стороны Полины тоже сказать нечего — видно, что и её дома не ждут с распростёртыми объятиями. Поэтому обе подруги были рады идти вот так, плечом к плечу, и тихо перешёптываться. Да и почему Морозова, как только Женя в их класс зашла, сразу к ней потянулась — теперь становилось понятнее. Хорошая ведь девочка. Чужая в этой дыре, как и она сама. — Вспоминаю так часто, — как-то уж совсем разбито выдала Полина. Голос её сел, стал хрипловатым. — Играю иногда по вечерам знакомую мелодию, что для него исполняла, и до самой ночи вздыхаю. Сижу у окна, смотрю на фонари, а в голове — только он. — Ты про кого, Полин? — тихо так, аккуратно, едва дыша, спросила Женя. Она боялась спугнуть это хрупкое доверие. Полина в ответ сжала тонкие губы в ниточку и головой покачала в немом признании: «не могу, прости». Глаза её на мгновение блеснули влагой, но она быстро моргнула, прогоняя наваждение. Сафронова поняла и притихла, только лямку рюкзака перехватила покрепче. — Жень, скажи, ты на Катю сильно злишься? — Катя? — опомнилась Женя от своих мыслей. — Она ко всем так. Никто рядом с ней даже стоять не хочет, не то что дружить, — хмыкнула Полина, вспоминая наглую блондинку. С первых классов средней школы Смирнова всё, как кобра, изворачивалась. У первой, среди одноклассниц, грудь округлилась, а вместе с ней и гордыня. Помнит Морозова, как она в шестом классе бантики перестала носить и на всех смотрела свысока. — Катя раньше хорошей была. Мы даже с ней дружили, веришь? Вместе после уроков в магазин бегали, секретничали. Всё пошло наперекосяк, когда у неё папа умер. Лидия Павловна, когда на работу вышла, то удивила нас. Она стала срываться, как собака цепная, на всех подряд. Поводом любая мелочь могла послужить. Шепчется кто-то или даже ручку уронил, представляешь? Орала так, что стёкла дрожали. И Катя поменялась. Словно подменили! Грубая, чёрствая, язык — как бритва… — Полина замялась, подбирая слово, и наконец выдохнула: — Сука! Настоящая сука.     Женя от этого слова тут же прыснула со смеху — негромко, но искренне. Да. Катя именно такая. Колючая, как ёж, и злая, как оса. Но теперь вроде и причина есть для её поведения. Хотя причина ли? Женя задумалась. — Ну а чего мне на неё обижаться? Она ведь того и хочет. Видеть, что задела что-то больное внутри. Питается этим, как вампир чужой кровью, — произносила Женя, словно зазубренный текст из учебника по психологии, но в голосе её была уверенность. — Если покажешь, что больно — она победила. — Ты права, — улыбнулась Полина вновь, и улыбка эта была уже светлее, без прежней горечи. — Совершенно права, Женька.