Глава 16

Волга, когда-то бывшая блестящей ласточкой, сейчас выглядела совсем старушкой. Её двери, выкрашенные в глубокий серый цвет, уже совсем не блестели, как раньше. Хромированные детали покрылись мутной патиной, а на левой задней двери красовалось тёмное пятно, оставленное чьей-то неловкой парковкой. Бяша с Пятифаном на пару, как два брата-акробата, могли лишь предполагать, какой тачка была в своё время, насмотревшись на вкладыши из жвачек, что так быстро теряли вкус во рту, ну и на улицах. Но они не жаловались. Для парней было гордостью то, что эту подругу на четырёх колёсах они купили сами. Са-ми!      Долго торговались тем летом в гараже с мужиком, что смачно сигаретку покуривал, пуская в покупателей едкий дым. Ну очень уж Рома хотел цену скинуть. Каждую пылинку хозяину подметил, каждую царапину высветил, каждую деталь, что скрипела, упомянул, сбивая рубли. Мужик тогда сплюнул сквозь зубы, махнул рукой и согласился. Жадность, но Пятифан гордо называет это финансовой грамотностью и навыками коммуникации. Хотя что уж тут наговаривать на его имя? Добился он своего главное. Машина его уже почти полгода, и за полцены. Стоит теперь в гараже, ждёт своего звездного часа.      С Бяшей по зиме они в город не ездили. Прав нет ни у одного, ни у второго. Да и не нужны они в этом посёлке, где все друг друга знают, а гаишник дядя Миша давно уже не выходит из дома — ноги отнялись. Но это не было проблемой для них всё лето — гоняли по просёлкам, ветер в лицо, пыль столбом, пока двигатель не начал чихать. Просто в холод неохота. Дела утихли, а вместе с ними и мотор машины. Посёлок маленький — ноги лучше разминать. Обойти, вдоль по лесу, за день легко можно. Да хоть два круга!      Вот и сидели двое в гараже. Бяша, зевая, разинув пухлые губы на поллица, укутался в старый пуховик, доставшийся ещё от старшего брата, — тот уехал в город два года назад, оставив Игорю и шмотки, и чувство, что его бросили. Бяша уже глаза слипал, сидя на продавленном диване, который помнил очень уж хмурые времена, судя по выцветшей обивке в крупную клетку. Ромка же, вытирая тряпкой руки от чёрной смазки, придирчиво кидал взгляды в открытый капот Волги, будто пытался убедить её завестись одной силой мысли.       В гараже пахло бензином, железом и тем особым запахом, который бывает только в таких местах: смесь мазута, сырости и старого дерева. На стенах висели ключи, разложенные по размеру, — Рома любил порядок, даже если со стороны казалось, что тут всё свалено в кучу. Мать с ахом всегда вступала, когда сына искала. — Поднимем, — наконец сделал он твердый вывод, шмыгнув носом. Ходит по морозу с открытыми ушами, в потертой кожанной куртке, потому что не как лох, — Рома заработал себе простуду на горб. Нос красный, глаза слезятся, голос хрипит, но он не признаётся. Болезнь он игнорировал мастерски. Сама отвалится, считал он, как корочка крови от колена. — Тут пару дней возле неё покопаться — и заурчит, лучше бабы.      Бяша, приоткрыв глаза с пыльного дивана, лишь губами чявкнул, как корова. Брови приподнял и снова глаза прикрыл, поудобнее задницей устроившись на продавленном сиденье. Он Ромке верил. Всегда верил. Ещё с тех пор, как Пятифан вытащил его из драки в пятом классе, когда на него налетели старшаки из соседней школы. С тех пор они крепче сцепились — Бяша за Ромку горой, а Ромка за Бяшу. Хотя последнее время Игорь всё чаще ловил себя на мысли, что друга куда-то несёт не туда. Слишком много злобы в нём появилось. Слишком много Жени. — К субботе успеем? — спросил Игорь, не открывая глаз, голосом сонным и тягучим, как патока. Ромка в ответ довольно хмыкнул, захлопнув капот с глухим, уверенным звуком. Откинулся назад, выпрямил спину — хрустнуло в позвоночнике, — провёл ладонью по крылу, будто гладил животину. — К субботе уже летать будет — не хуже спортивных!      В гараже воцарилось мирное молчание. Только слабое жужжание старой лампы под потолком, которая то набирала свет, то сдавала, будто тоже уставала к концу дня. На стене от неё плясали тени, делая Ромкину фигуру ещё более широкой и чужой. Лишь Пятифан звенел у станка, убирая рассыпавшиеся ранее саморезы. Валяются так уже третий день. Дождались. Сегодня начали раздражать хозяина гаража, когда в руку больно упёрлись. Он ссыпал их в жестяную банку из-под кофе, которая стояла тут же на верстаке, заваленном промасленными тряпками, старыми свечами зажигания и ржавыми ключами, от которых уже толку никакого, а выбросить жалко. Вдруг пригодиться как нибудь.      Бяша приоткрыл один глаз, наблюдая за другом, как хитрый котяра с забора. Ромка стоял к нему вполоборота, и на его лице, освещённом сбоку, читалось что-то тяжёлое. Загнанное. Как будто он не с машиной боролся эти дни, а с чем-то внутри себя. Игорь хотел было спросить, да передумал. Не тот момент. Ромка сам заговорит, если надо будет. Или не заговорит никогда. Он такой. — Не ссы, — коротко отозвался Рома, уловив немой вопрос друга, хотя тот так ничего и не спросил. Голос хриплый, но в нём железная уверенность. — Мы дядьку твоего, Ванжила, не обидим.     Он повернулся к верстаку, взял банку с саморезами, потряс её на весу, прислушиваясь к металлическому звону. Улыбнулся чему-то своему. А Бяша смотрел и думал: ну когда же ты, Ромыч, себе в душу так же заглянешь, как в этот мотор? Может, тогда и перестанешь мучить ту девчонку, которая тебе, похоже, уже всю голову заняла. Но вслух, конечно, ничего не сказал. Просто закрыл глаза и сделал вид, что спит, вздохнув.                               * * *      Женя, как дурочка последняя, в темень уселась на лавочку, задумчиво ковыряя носком сапожка корку льда. У забора, видимо, никто даже с лопатой в руке мимо не проходил. «Странно так», — думала Женя, глядя на Полину, такую утончённую, аккуратную, представляла её живущей в уютной квартирке в домах ближе к центру, что поставили не так давно, по словам папы. Старший в семье Сафроновых всё ещё старался ухватиться за ностальгию по детству, желая привить жене и дочери любовь к посёлку. Мама Жени стойко приняла эти перемены. А вот Сафронова младшая возмущалась до сих пор. Даже сегодня, перед тем как уйти, на эмоциях бросила, переступая порог, что не дома, не на улице — ничего здесь нет светлого. Хоть под землю зарывайся. Тут, в месте таком, и сгнить даже не хочется. Дверью хлопнула на весь подъезд.      А тут смотришь на дом Полины — и не верится, что тут скрипачка живёт. Забор худой, косой совсем. От него лишь одно скромное название осталось. Снег не расчищен к крыльцу. Неужели нет никого, кто привёл бы двор в порядок?      Жене вдруг так стыдно стало. Как она может сидеть и осуждать порядок других? Не её ума дела!      Надув губы, в обиде на саму себя, она уткнулась носом в худые колени, касаясь лицом воротника пальто. Холод ночью сильный. Пробирает шкуру до самых костей. Со стороны леса жутко так завывает, словно стая волков близится. Женя, на скамейке, уже всех, а в особенности себя, прокляла, что вылезла из дома. Но там уже было тошно находиться. Голова кружилась от обоев в цветочек.      Со стороны, по правую руку, послышался глухой удар двери, а за ним быстрые-быстрые шаги по крыльцу, по снегу, в сторону Жени. Та даже не повернулась. И так знала, что Полина. — Ой, холодно-то как! — тихо, с мягкой улыбкой на лице, выдохнула Морозова, поправляя шапочку крупной вязки у лба. — Прости, что так долго.      Она, засунув ладони в карманы, плюхнулась на лавочку рядом. Женя в ответ лишь носом шмыгнула: мол, ничего, нормально всё. Между подругами возникло короткое молчание, которое Полина разорвала. Очень уж девушке было жутко слушать звуки ночного леса. — Дедушке совсем плохо... — опустила она взгляд.     Женя тут же, задрожав на ледяном ветру, взглянула на профиль загрустившей подруги. Аж сердце сжалось от её вида. Казалось, что в ней, для неё, тухнет что-то важное, что грело и приносило радость в этом унылом месте. — Он у меня один. И я у него совсем одна, — продолжала Морозова, сгущая печаль. — Я же сирота, — последнее слово она выплюнула с особой болью, будто осколок стекла из горла достала. — Давно? — тихо спросила Женя, снова шмыгнув носом. Наверное, это неуместный вопрос. Но что-то ей подсказывало, что Полине очень уж надо выговориться. И если она выберет для этого Сафронову, то та не оставит её без поддержки. — Давно. Я маму только на фото видела. Там она молодая, улыбается... — протянула Поля, подняв взгляд на тёмное небо. Словно одна из этих звёзд окажется её родной плотью, налитой кровью. — Дедушка на инвалидной коляске уже какой год. Захворал сильно.      Полина себе сама признаться боится, что «захворал» значит то, что он с ума сходит. Иногда уже и внучку, в стенах дома, пугает своим странным поведением. Думать ей об этом жутко, не то что вслух произнести. Старый мужчина, в приличном возрасте, её единственная опора, заменившая не только отца, как у многих, но сразу двоих родителей. Назвался мамой и папой. Назвался всем. — Я... — голос Морозовой дрогнул. Она тут же кончик языка прикусила, проглотив то, что хотела сказать. Расплачется. — Капельницы ставят, — закончила она короче.      Перед её круглыми голубыми глазами стояла картина палаты. В белых стенах стоят пустые заправленные койки друг напртив друга. А на одной из них, у окна, её дедушка, Харитон. Лежит и пустыми зрачками, как у мёртвого, смотрит в раму с потрескавшейся краской. Рука с проткнутой веной катетера вяло лежит на краю, свисает. Девочка его тогда окликнула, а тот даже не повернулся. Лежал, будто теперь не только ноги, а все тело парализовано. Сухие губы, под седыми усами, шептали что-то про кукол, которых он мастерил и так берег. Имена их называл по порядку, как молитву. Застыла тогда Полина на пороге и шаг вперёд сделать не смогла. Вывела её медсестра, сообщив, что больному покой нужен. Вот тогда что-то в девичьей голове повернулось, громко хрустнув. Надежда, может? — Помогает? — спросила Сафронова, понимая, почему снег не расчищен, а забор под его весом прогнулся совсем. — Всё на волю врачей, — ответила Полина, сама уж шмыгнув носом. Женя губы приоткрыла, находя слова, но её перебил грубый голос, как наждачка, со двора. Девушки обе аж вздрогнули, как собачки зашуганные. — Поля! Поля, а как же ноты?      Дедушка. Полина тут же подскочила, отряхивая низ пальто от снежинок. Женя в скамейку вжалась. — Поля, больше не сыграешь? — хрипло, закашлившись издовался голос с крыльца. — Женя, прости, мне надо... — торопливо произнесла Морозова, перепрыгивая сугробы. Не договорила она. Во двор вбежала, загоняя дедушку в дом.      Сафронова даже не взглянула ей вслед. Посидела немного и встала. Холодно совсем. Ноги окоченели. Поплелась и её фигурка по дороге в сторону одинокого фонаря. Как с зарисовки Акакий Акакиевич Башмачкин, в шинели, написанный Гоголем. Стоит здесь, на бетонных ногах, и сам уже, кажется, сил не находит светить.       К дому ближе, через улицу к ларьку «Раме», увидела она свет из открытых дверей гаража. А рядом — фигура мужская, смотрящая в другую сторону от неё. По гулу голоса она тут же уловила знакомый тон. Пятифан и Будаев. Спорили о чём-то оба под журчание мотора. Машина, что ли?       Женя шла чуть быстрее, поглядывая в их сторону с осторожностью. И всё же обернулась на неё фигура, какой бы тихой она ни старалась быть. Игорь. Видимо, признал одноклассницу в ней. Женя отвернулась, ускорившись. Из-за его плеча уже и Рома выглянул, но никого не увидел. Сафронова успела в переулок забежать. А Бяша смолчал о позднем явлении Жени. Продолжил разговор с товарищем.