Глава 23

Плотно набитые брови темными волосами слегка нахмурились, придавая лицу Ромы суровый и раздраженный вид. В тени коридора теплый свет лился только из родительской комнаты — дверь была приоткрыта, и сквозь щель пробивалась желтоватая полоска, падающая на половицы. Раньше в этой кровати спали двое. Теперь только мать.      Его глаза задумчиво скользнули по двери, улавливая шорохи — она ворочалась, не спала, но и не выходила. Старался не думать о том, что рад, что та женщина одна. Это эгоизм, и Рома понимал это. Но лучше она будет одинока, чем с отцом. Даже если не повезло. Даже если в сыне.      Он скользнул пальцами по проводу, обхватывая его указательным и большим — там, где старая изоляция треснула и виднелась медная жилка, — зажимая между подушечками. Думал, что Бяша с дома звонит. Связь барахлила по ночам, особенно когда ветер дул с леса. Обычно подвигать проводом туда-сюда хватало для того, чтобы друг на том конце заговорил.      И сейчас это помогло вновь, как и в далеком детстве Пятифанова, когда важными делами на день были найти маленькие камешки покрасивее и бросать ими друг в друга, играя в салочки во дворе, где трава росла выше колена. Это сейчас Рома понимает, что были чокнутыми дегенератами, но всё равно вспоминает с теплой, виноватой ухмылкой на лице.      Только он услышал не Бяшу.      Женский голос, такой знакомый, заставил Пятифана подпрыгнуть. Сразу, как по команде в армии — пусть еще и не был там, — поднялся с пуфика, ухватившись рукой за край своей футболки, совсем как ребенок. Пуфик был старый, еще бабушкин, с облезлой обивкой, которую когда-то украшали вышитые цветы — теперь от них остались только смутные тени на потертом ситце. — Рома, это я. Женя, — представилась Сафронова, молясь, чтобы голос не дрогнул. Сейчас ей отчаянно хотелось завизжать в голосину так сильно, чтобы сорвать связки, а следом положить трубку от ужаса.      Ей казалось это глупым. Совсем ненужным. Но почему-то она вновь совершала шаг к нему. Словно ноги отказались от мозга, своего хозяина, и обрели собственный разум, который подводил Женю к пропасти. Остановиться не могла. — Да. Да, я узнал, — торопливо выдохнул Рома, не веря в происходящее. Пришлось упереть край ногтя в тонкую кожу на косточке запястья, вызывая легкую боль, чтобы убедиться в реальности. Боль была. Как и Женя на той стороне провода. — Что ты хотела? — Я хотела…      Оба заговорили в один голос. И оба, услышав друг друга, тут же замолчали. Женя надеялась, чтобы Рома заговорил первым. Да что там! Он мог бы послать её на три веселые буквы, скидывая с грязной бранью на губах. Женя бы выдохнула. Но стало бы легче? Нет. Наверное, нет...      Пятифан молчал — Сафронова начала первая. — Ты же помнишь про задание? — спросила она, задумчиво забирая прядь, отделяя её от общей массы каштановых волос, зажимая между указательным и средним пальцем, рассматривая кончики. Пора бы уже подстричь немного. Сантиметр где-то, не больше. Очень уж дорожила Женя длиной на голове. — Какое? — непонимающе спросил Рома, оборачиваясь на свою комнату. На стол свой взглянул. После прихода Рустама Равильевича Пятифанову стыдно стало — пусть он и не признается. Прибрался. Даже влажной тряпкой слой пыли везде смахнул. Теперь на подоконнике, где раньше лежали мятые пачки из-под сигарет, стояла пустота.      И сейчас на столе была чистота. Лаковая поверхность, которую когда-то покрыл еще его дед, сверкала в тусклом свете настольной лампы. Никаких тетрадей там не было.      Роме пришлось включить мозг, который в последнее время его часто подводил, чтобы вспомнить тот урок рядом с Женей. — А. Ты про биологию? — Да. Именно.      Отлично, он помнил. Но что-то Жене подсказывало, что Рому осенило насчет журнала с ромашкой только сейчас, и всё же она спросила. — Ты делал что-то? — Я? — глупо переспросил Рома. Он хотел было соврать. Зачем? Да так… — Нет, не делал, — не соврал. — А ты? — Я тоже ничего не делала… Но сейчас, как раз, планировала. У нас же про ромашку. Я думаю, найду у себя какой-нибудь журнал и вырежу оттуда.      Рома вновь обернулся на свою комнату. На этот раз облокотился задницей об край комода. Тот противно взвизгнул, словно хотел рухнуть. Пятифанов от него отстранился, осмотрел — ножка подгнила, но держалась — и вновь вернулся на то же место. Выдержит. Бабку свою пережил — вес Ромы тоже потерпит. Он осмотрел свою зону. Не было у него ничего, что могло бы пригодиться для школьного задания. Он совсем не знал, что предложить. От того устало провел силой ладонью по лицу — щетина уже пробивалась, жесткая, колючая. — А у тебя нет никаких книг? — опередила его Женя, беря всю инициативу на свои плечи, чтобы не тянуть. Сдача уже в понедельник. — Я имею в виду… энциклопедий там? У меня просто ничего такого нет, а в библиотеку мы уже не успеем.      Рома выдохнул — шумно, как после долгой пробежки. Да, у него были. Бабушка по папиной линии хранила. Любила чаи сама сушить и варить, потому и изучала каждый лепесток в лесу. Собирала травы, сушила их на чердаке, и оттуда всегда пахло чем-то горьким, степным. Про ромашку там точно найдется абзац, а может, и целая страница с картинкой. — Пороюсь. Были где-то. Думаю, найду про твою ромашку словечки, — хмыкнул он, отходя от комода. Тот вновь устало заскрипел. Рома, встав к нему лицом, начал задумчиво ногой слегка ножку пинать, будто проверяя, выдержит ли еще.      Женя прикусила губу, сдирая тонкую кожицу зубами. Обветрились слегка — на улице не май месяц, а она забыла вчера гигиенической помадой губы намазать.      Нервничала.      Стоит ли или нет? Да? Нет?      Пришлось. — Если тебе будет удобно, то мы можем встретиться. Завтра. У меня дома. Вместе сделаем, — Женя, вспоминая Рому и его отношение к таким родам занятий, вдруг осеклась. Решила, что ей одной нужна пятерка в журнал. — Или я могу сделать сама. Ты лишь принеси… — Нет. Я тоже буду делать, — перебил Пятифанов. — С чего бы вдруг ты одна? Думаешь, мне похвала в виде пятерки помешает?      Сафронова замерла, открыв рот. С кухни тикали настенные часы — старые, с кукушкой, которая уже давно не высовывалась, а только хрипло каркала каждый день в двенадцать часов. Мама спала в соседней комнате, и Женя слышала её ровное дыхание через тонкую стену. Она не ожидала от Ромы такого напора. Думала, он вновь ударит словом — острым, как нож. И, услышав это, она… Улыбнулась. Спокойнее как-то стало. Будто кто-то снял с плеч тяжелый рюкзак, который она тащила всю неделю. — Хорошо. Договорились. — А ты где хоть живешь?      Женя вспоминала. Маленький ларек «Рама», белая краска которого облупилась, а вторая буква «а» отпала еще летом. Возле него она впервые встретила Рому. Того, кто стал для нее оголенным нервом. Материю, пахнущую дымкой табака и свежестью дешевого одеколона. Дыхание его тогда, у киоска, веяло мятой — странно, она запомнила это. Глаза — серые, как небо перед грозой, когда воздух становится липким, а птицы замолкают. Пятифанов, что не упускал возможности сделать ей больно. Рома, что сейчас говорит ей на ухо через динамики трубки — тихо, почти ласково, без обычной грубости.      И сейчас она будет говорить свой адрес.     Сколько ещё неожиданостей будет в жизни Жени? — Киоск «Рама», помнишь? Давай встретимся у него?      Рома помнил киоск. Там он покупал иногда пачки табака — «Приму» или «Вингстон», когда были деньги — и сладкий батончик, название которого он и не помнил, но любил. Пусть и не знает никто об этом. Покупал лишь один, а потом жевал на крыльце, глядя, как мужики из соседнего двора режутся в домино. Ему тогда было лет четырнадцать, и весь мир казался простым.      А еще Пятифан хорошо помнил тот вечер. Ее влажные пряди у лица, прилипшие к щекам от дождя, черные-черные глаза — не карие, а именно черные, как у бешеной лисы перед броском, — и враждебность на красивом лице. Но тогда она была чужой. Он забыл её. Но стоило ему увидеть её в школе, в своем классе — с рюкзаком за спиной и растерянным взглядом, — как он узнал сразу. Только тогда, в светлом помещении, она была мягкой. Напряженной, но всё так же красивой. И эта красота занозой засела где-то под ребрами. — Киоск так киоск. Во сколько? — Думаю, где-то… — Женя задумалась, поглядывая на календарь, висящий на стене — там была картинка с лебедями и крупные цифры, перечеркнутые маминой рукой. Папа завтра на работе. Мама уезжает в город за тканью, на рынок, где торгуют китайским ширпотребом и старыми советскими моделями, которые уже никто не шьет. Значит, дома никого не будет. — В час дня. Ладно? — Лады.      Вроде конец диалога. Пора класть трубку. Пора замолчать друг у друга в ушах, разойтись по своим комнатам, лечь спать и пережить этот странный разговор, как сон.      Но Рома не дал тому случиться. — Стой, — вырвалось у него с губ, и он тут же хотел передумать. Отправить её спать и пойти тоже к черту, но Пятифанов решил: если у него яйца в штанах, то хватит быть ссыклом. — Да? — неуверенно отозвалась Женя.      Нервозно ей стало — сердце пропустило удар, потом еще один. Она прижала трубку к уху сильнее, будто боялась пропустить каждое слово. — Ты им веришь? — спросил тихо Рома, ковыряя ногтем край столешницы, как провинившийся ребенок. Он им не являлся. Да и Сафронова его не видела — только слышала тяжелое, сбивчивое дыхание и шорохи. — Кому? — не поняла она. — Всем, — буркнул Пятифанов, будто огрызаясь. — Считаешь меня психом? — Я тебя не знаю, Рома… — Я — клоун? Для тебя я — клоун? — Нет! Что ты говоришь?      Пауза. В комнате Ромы часы на стене, которые давно не ходили, вдруг громко тикнули — раз, другой. Словно кто-то невидимый завел их, услышав этот разговор. В коридоре мать перестала ворочаться — то ли уснула, то ли прислушивалась к его голосу. Рома замер, прижав трубку к уху, и ждал. Даже дышать перестал, боясь спугнуть этот хрупкий, невесомый момент. — Тогда почему им назвала меня?      Женя притихла. В её комнате было темно — только настольная лампа освещала маленький круг: учебник по биологии, тетрадь в клетку, ручку. На столе стояла кружка с остывшим чаем — она налила его еще час назад, но так и не выпила. Вспомнила. Тот день, когда Бяше вслед это кинула. Неужели он Роме передал, а тот запомнил? В груди что-то кольнуло — не боль, а скорее укол совести. — Тогда да. Клоун, — уверенно заявила Женя, задирая курносый нос, хотя Рома этого не видел. — Вернул мне шапку твой дружок, хотя это должен был сделать ты! И извиниться тоже должен был ты!      Рома чуть не поперхнулся. Она вообще про что? Он ей про одно, а она про другое. Про то, как Бяша врал ей про «прощения». Про то, как сам Рома стоял в гараже и сжимал в кулаке синий помпон, а потом кинул шапку Игорю, как ненужную тряпку. И сейчас ему стало стыдно. По-настоящему. Не перед Бяшей, не перед матерью — перед ней. — В столовой решила прилюдно сообщить о моем косяке? — спросил он, но голос его уже не был злым. Только уставшим.      Тут уже Женя чуть не поперхнулась. — В столовой? Это ты сам услышал или тебе напел кто-то? — Птичка напела.      Женя вздохнула устало, провела рукой по волосам — они были сухими и шелковистыми, пахли сладостью шампуня. Мама привезла его из города, единственную бутылочку, и сказала: «Хватит надолго, береги». Женя берегла. Как и многое другое в этой новой, скудной жизни. — Смирнова, так? — Может быть, и она, — потерял свой пыл Рома, когда Сафронова угадала в точку. Её голос — спокойный, уверенный — пробил его защиту, как консервный нож пробивает жестянку. — И ты поверил ей? — Нет, но… — Ясно, — остановила Женя Рому. В её голосе прорезалось разочарование — такое, каким встречают неожиданную глупость от того, от кого ждали большего. Рома казался умнее. Он и был умнее, наверное. Просто свой ум прятал под грубой оболочкой, как ценные вещи прячут от воров.      Пятифанов напрягся, уловил интонацию. В груди потеплело — нет, не от стыда, от чего-то другого. Оттого, что ей не всё равно. Иначе не было бы в её голосе этого разочарования. Не стала бы она ждать от него большего, если бы он был для неё пустым местом. — Послушай, Жень. Я не поверил ей, — врал. Он так поверил, так проклял себя, что избил Андрея, как зверь свирепый. Дошёл до того, что из-за него, выкрали из кошелька матери её зарплату — тонкие купюры.  — Хотел узнать. — Нет, Рома. Я тебя так не называла, — ровно произнесла Сафронова. Счастье Пятифанова длилось недолго — вдох выдох, и вот уже снова холодок. — Тогда и я могу спросить кое-что, согласен? — Спрашивай, — торопил тот. В его голосе не было нетерпения. Было что-то другое — жадное, голодное, как у пса, которому бросили кость. Он хотел знать, что она спросит. Хотел говорить с ней. Хотел, чтобы этот разговор не кончался. — Полина… Вы встречаетесь?      У Жени была несостыковка. Полина не скрывала при ней неприязни к Роме. На лестнице сказала: «Сидеть с ним — мучение». Но Катя, в столовой, сказала совсем другое. И Жене хотелось знать правду. Не для сплетен — для себя. Чтобы в голове всё встало на свои места. — Кто тебе такую чушь рассказал, Жень? — Та же Катя… — усмехнулась как-то грустно Женя, раскачиваясь на стуле. В полумраке комнаты её тень на стене казалась чужой, взрослой. Их обоих развела, посадила на иголки эта русая сука с перламутровыми губами и колючими глазами. И ведь не просто так — она хотела разлучить, разъединить, оставить каждого в одиночестве.      Рома не хныкнул. Задумался. Полина вызвала в нём тошноту в горле. Слишком много он знал про неё. Слишком много воспоминаний. Жалел, что ту он любил, добивался, когда они оба были младше, глупее. Не стоило оно. Она выбрала мясорубку на ногах, выбрав того, кто в итоге разбил её сердце в клочья. Теперь живёт с дедом, который сходит с ума, и думает, что никто не знает. А он, Рома, знал. Знал всё. — Нет, Жень, — твердо сказал он. — Не верь ты в эту дрянь. Лучше у меня сразу спрашивай. — Хорошо. Тогда и ты не верь. У меня спрашивай.      Рома улыбнулся.      В темноте своей комнаты, где на стенах давно облезли обои, а на подоконнике стояла пустая банка из-под кофе, он улыбнулся так, как не улыбался, наверное, года три. С тех пор, как отец в последний раз вышел за порог и хлопнул дверью, оставив их с матерью вдвоем. Улыбка вышла кривая, неумелая, но настоящая. Боль в скулах — он забыл, как это делать, оказывается, — но он улыбался.      Женя вместе с ним.      Она сидела, прижав трубку к уху, и улыбалась — широко, по-детски, не скрывая. Зубы блеснули в темноте. В окно светил фонарь — тот самый, который моргал уже вторую неделю. Сейчас он горел ровно, спокойно, будто тоже слушал их разговор. На столе перед ней стояла кружка с остывшим чаем, на дне которой остались полусъеденные кусочки печенья «Юбилейное» — мама купила целую пачку, редкое баловство. За окном выл ветер, но сейчас он казался не страшным, а скорее уютным, как колыбельная.      Двое, через ночные улицы, не видя друг друга — улыбались. В трубке молчали, но каждому было тепло в груди.      Рома закрыл глаза. Представил её — не злую, не испуганную, не ту, что кричала на него у киоска. А другую. Ту, что сидит сейчас, поджав ноги, и кусает губы, хотя он этого не видит. Ту, у которой волосы вкусно пахнут, а голос становится мягким, когда она не защищается. — Спокойной ночи, — сказал он наконец. Тише, чем хотел. Не грубо, не отрывисто, как всегда. А так, как говорят важным людям. — Спокойной ночи, — пожелала Сафронова в ответ.      Они не положили трубки сразу. Секунду, две, три — слушали друг друга, слушали тишину, слушали, как бьются их сердца в унисон, хотя между ними были метры леса, ночные улицы и этот проклятый посёлок, который, кажется, начал отпускать.      Потом щелчок. Трубка легла на рычаг.      В темноте, в своих кроватях, они ещё долго не спали. Рома смотрел в потолок, на котором от фонаря плясали тени — ветки за окном качались, рисовали странные узоры. Ему казалось, что среди них есть силуэт девушки с длинными волосами. Женя смотрела в окно, на звезды, которые сегодня были ярче обычного. Ей казалось, что одна из них мерцает чуть ярче.      Завтра они встретятся у киоска «Рама» — там, где всё началось. И, может быть, начнется что-то новое. То, что не разобьётся, как глиняный медвежонок, упавший на бетонный пол.