Глава 24

Лучи солнца бродили по квартире, высвечивая пылинки — те кружили в воздухе, будто крошечная золотая мошкара. Женя на их фоне устраивала форменный переполох: металась из угла в угол, хваталась за вещи, торопливо распихивала их по шкафчикам. Мама ушла позже обычного — засиделась у машинки, дошивая последний заказ, — а Жене совсем не хотелось объяснять, на какую встречу она собралась в воскресенье. Пришлось ждать её ухода. Едва проводила родительницу за порог — та ещё на лестнице поправила платок и крикнула: «Я к вечеру, продукты в холодильнике», — как Женю накрыло нервной дрожью. Вот-вот явится Рома, а она ни капли не готова.      Сафронова вообще-то отличалась пунктуальностью. Приходила даже заранее, чтобы не заставлять людей ждать с этим вечным «а вдруг…», жужжащим в голове. Но сегодня время гналось за ней, словно шальная лиса: петляло между стульев, пряталось за шторами, подставляло подножки. Женя запнулась о собственные тапки, выругалась сквозь зубы и понеслась дальше.      Прибралась в квартире — смахнула пыль с подоконника, сложила разбросанные журналы в аккуратную стопку, вымыла чашку, сиротливо стоявшую в раковине с самого утра, — и особенно тщательно прошлась по своей комнате, где им предстояло мастерить этот злосчастный журнал. Только после этого кинулась приводить в порядок себя. Вытянула из шкафа чистую водолазку — серую, тёплую, с высоким горлом; глянула в зеркало — волосы распущены. Надо бы собрать. Нет, пусть так. Бросила взгляд на старые часы напротив входной двери — циферблат пожелтел от старости, секундная стрелка дёргалась, точно подгоняла, — и выскочила из квартиры.                               * * *      Рома сжимал и разжимал челюсти, желваки перекатывались под кожей, выдавая зажатость. Стоял, глядя в землю, и ковырял носком тяжёлого ботинка грязный снег, который за ночь подтаял, а к утру опять схватился ледяной коркой. Женщина, сидевшая в «Раме» — та самая, что заступилась за Женю в их первую встречу, — с любопытством разглядывала Пятифанова сквозь запотевшее стекло. Парень стоял, расправив плечи, косился по сторонам, под мышкой держал толстую книгу. Чего она только себе не напридумывала, маясь от скуки в четырёх стенах. И удивилась, заметив, как навстречу ему из дворов выплыла девушка с мягкой улыбкой. Они заговорили — тихо, почти беззвучно. Женщина прильнула ухом к приоткрытому окну, но так ничего и не разобрала. Любопытство осталось неутолённым. Парочка неторопливо двинулась туда, откуда вышла девушка. — Можно глянуть? — спросила Женя, уже протягивая руку к книге, которую Рома прижимал к боку, как щит. — Держи, — Он передал ей том. Она, точно шустрая обезьянка в зоопарке, мгновенно вцепилась в книгу, прижала к себе, раскрыла оглавление. — Я уже смотрел. Там про ромашку целая страница, — сообщил Пятифанов, следя за тем, как её аккуратно подпиленный ноготок скользит по строкам, выискивая нужное. Ноготь, покрытый бесцветным лаком, поблёскивал на солнце.      Женя подняла глаза. Настроение у неё было отличное. Солнце слепило — белёсое, зимнее, низкое, — выхватывало из тени редкие островки снега, ещё не стаявшие в глухих углах дворов, и подсвечивало её улыбку.      До подъезда дошли быстро — минут за пять, не больше. Сафронову накрыло чувство дежавю. Она хорошо помнила, как на ватных ногах влетала сюда в тот первый вечер, когда шапка промокла насквозь, а в груди гнездился страх. Сегодня же она сама зовёт внутрь того, от кого тогда спасалась.      Пыльные ступени. Тусклые лампы на этажах — одна вдребезги, вторая нервно мигает, третья не горит вовсе. Сверху, из чьей-то квартиры, тянуло тушёной капустой с лавровым листом — кто-то варил обед, и запах разливался по лестничной клетке, мешаясь с подвальной сыростью. Второй этаж. Нужная дверь налево.      Женя вставила ключ в скважину — тот повернулся с ленцой, замок заскрипел; отец всё грозился смазать, да так и не собрался. Отворила дверь, пропуская Рому. Но он ладонью остановил её, пропуская первой. Джентльмен, и ведь в кожаной куртке, рукава которой насквозь провоняли табаком и бензином — гаражный запах въелся в ткань, казалось, навечно. — Чай будешь? — спросила Женя, вешая куртку на крючок и скидывая сапоги на коврик — старый, выцветший, с прорехой у самого порога. — Не, спасибо, — бросил Рома, проходя за ней следом, в сторону её комнаты.      Оторвав взгляд от её волос — они качнулись маятником, когда она обернулась, — он оглядел коридор. Небольшой, но обжитой. Обои свежие — всё-таки переклеили в прошлом месяце, бледно-зелёная полоска, — у зеркала торшер в виде цветка с розовым абажуром. Телефон. Тот самый, по которому Женя говорила с ним вчера ночью. Рома невольно вообразил, как она сидит здесь, в темноте, прижав трубку к уху. У Жени чисто. У него же — пыль по углам, мамина усталость и собственная глухая злоба, которую он никак не мог затолкать поглубже.      Они устроились на полу. В комнате Жени было тепло — батарея гудела, разливая ровный, уютный шум. Женя заранее подготовила журнал. Сложила лист пополам — плотный, ватманский, обрезки с папиной работы, отец хвастался: бумага хорошая, импортная. Вывела ручкой «Журнал» — буквы округлые, с нажимом, у окончания каждой — крохотная завитушка. Вырезала из старых газет ромашки — из того самого «Вестника», что продаётся в «Раме». Только вот не приклеила. Лепестки лежали стопкой, прижатые ластиком, чтобы не разлетелись.      Клеить начали вместе. Поначалу серьёзно, сосредоточенно. Рома мазал клеем — ПВА, пузырёк с жёлтой этикеткой — чересчур щедро, бумага размокала, становилась вялой. Женя поправляла, промакивала салфеткой. Потом как-то само собой вышло, что в комнату заползло дурачество. Женя приклеила ромашку к пальцу, поднесла к носу и задышала, как цирковой клоун. Рома фыркнул, выхватил у неё цветок и, не раздумывая, прилепил ей на лоб. — У тебя тут… — сказал он, подавшись ближе. — Погоди. Да не вертись ты.      Он взял её лицо в ладонь. Ладонь была широкой, грубой — пальцы в мелких трещинах, костяшки сбиты, — но касание вышло осторожным, почти невесомым. Женя замерла. Чувствовала тепло его кожи, его запах — тот самый, знакомый: табак, мороз и ещё что-то своё, Ромино, чему не подобрать названия. Он пристроил цветок на лоб, аккуратно разгладил лепестки — газетная бумага шуршала под пальцами.      Женя в ответ лишь рассмеялась — звонко, по-девчоночьи, запрокинув голову. Волосы рассыпались по плечам, мазнули по его руке. — А теперь я тебе! — объявила она, хватая другой цветок.      Рома попытался отпрянуть, но Женя уже подалась вперёд, держа ромашку наизготовку. Он отклонил голову — но самую малость, будто испытывая, далеко ли она зайдёт. И тут она увидела. Его глаза. Серые. Не холодные, не колючие, как в школе, когда он глядел на неё исподлобья. Другие — светлые, с тёмным ободком по краю радужки, с золотистыми крапинками, которые вспыхивали, едва на них падал свет из окна. Красивые. До чего же красивые. Женя замерла с цветком в пальцах, забыв, зачем тянулась.      Рома заметил. Что-то дрогнуло у него в лице — может, удивление, может, что-то ещё, чему он не давал имени. Он вдруг дунул ей в лицо — легонько, врасплох. Пряди волос взметнулись, защекотали щёки, и Женя заморгала, выныривая из наваждения. — Эй, — выдохнула она, смеясь, — ты чего?      Договорить не успела — Рома перехватил её руки. Одной ладонью обхватил оба запястья, легко, не сжимая, просто чтобы остановить. Второй вытянул из её пальцев ромашку. — Так нечестно, — выдохнула Женя. Она не пыталась вырваться. Не хотела. Где-то в груди разгоралось тепло — не от батареи... — А по-честному, — сказал Рома, и голос его прозвучал ниже, чуть хрипловато, — это я решаю, куда себе цветок лепить.      Он выпустил её руки. Медленно. Не сразу. И она заметила — пальцы у него чуть подрагивали. — Ну и куда же ты его пристроишь? — спросила Женя, изо всех сил стараясь говорить буднично.      Рома подумал секунду. Потом, не глядя, прижал ромашку к груди — поверх футболки, там, где колотилось сердце. — Сюда, — сказал он. — Поближе к делу.      Женя не нашлась с ответом. Только улыбнулась — широко, счастливо, чуть потерянно. И они снова взялись клеить. Вместе. Пахло пылью — из книги, из газетных вырезок, из чего-то невесомого, что витало между ними, точно пылинки в солнечных лучах.      Журнал они доделали. Потом лежали на полу и разглядывали его. Женя аккуратно вписала текст из принесённой Ромой книги — про лечебные свойства, про сбор в июле-августе, про настой, который пьют при простуде. Рядом пристроили картинки, подписали названия частей цветка. Красота. Такая, что впору всем показывать. — Наталья Владимировна обалдеет, — сказал Рома. — А ты думал, это для неё? — усмехнулась Женя. — Это для нас. Пятёрка в журнал. — Ну, для нас так для нас, — Он пожал плечами.      Женя посмотрела на него. На сбитые костяшки, на царапину на скуле, на то, как он осторожно, неловко взял журнал в руки, будто боялся смять. — Рома, — тихо позвала она. — М? — У тебя… глаза красивые. Серые.      Он не ответил. Только посмотрел на неё. Долго. Потом отвернулся к окну, за которым уже начали сгущаться сумерки, и сказал почти шёпотом: — У самой такие.     Глаза у Жени были карии. Рома не имел ввиду цвет, а только их глубинную красоту.