Глава 25

Игоря вынесло из дома, как щенка — пинком под зад. Нога соскользнула на скрипучей ступени крыльца, которая ещё помнила деда, а может, и прадеда — столько лет она скрипела, прогибалась, но держалась. Спасибо, успел ухватиться за перила. Не удержался бы — кубарем скатился бы в грязный, перемешанный с золой снег, которым была усыпана дорожка. Выругался шёпотом под нос, грязным словом, каким ругаются, когда сил нет, а внутри всё кипит.      Сзади него, как чёрт из табакерки, вылетела мать. Пьянющая в хламину. В руках сжимала полотенце — грязное, с выцветшими когда-то красными петухами — замахивалась на родного сына, но тот успел за порог сигануть. Она, в домашних истоптанных тапочках, которые держались на честном слове и резинке, за порог шагу не сделала. Босиком по снегу? Нет уж. Облокотилась на дверной проём, прижавшись щекой к облупившейся белой краске, и, глядя на спину Игоря, проорала вслед: — Не возвращайся, скотина неблагодарная!      Голос у неё был — надорванный, как старый динамик на последнем издыхании. Игорь на забор соседей покосился напряжённо, вновь чувствуя себя мальчишкой мелким. И тот день, что он старался не вспоминать, встал перед глазами, как фотография из семейного альбома, который лучше бы сжечь.      Мелкий был тогда. Лет семь, не больше. Свалил на площадку в конце улицы вместе с пацанами — играли в ножички, кидали в земляную мишень, кто ближе к центру. А мать, оказывается, искала сына блудного. Устроила скандал, налетев на соседку, выдумав, что безобидная баба Нюра её чадо украла. Милицией угрожала, пока её, пьяную манду, успокоить пытались — двое мужиков с соседней улицы, те, что всегда у магазина стояли. Сказал ей кто-то, что Игорь на площадке. Она пришла. Оттаскала его за уши и крапивой хлестала — прямо при всех, не стесняясь. Не общались с ним больше те пацаны никогда, словно он вшивый. Будто он сам выбрал такую мать.      И, несмотря на всё это, Игорь обернулся на мать, шагая к порогу. Ноги сами повернули. Сердце — глупая тварь — всё ещё надеялось. — Мам. — Не твой это больше дом! — орала она, срывая голос. В горле у неё хрипело, булькало — не то от водки, не то от слёз, которых она никогда не показывала. — Мам, холодно на улице. — Я тебя, гад, одна растила! Всех вас, сестёр твоих, на своём горбу тащила! — Мам, замёрзнешь. — А ты что?! Что ты сделал для меня?! Выродец! В отца своего! Весь в него! — Мам, пожалуйста. — К Пятифановым ты опять, да?! Ну и пусть его мать тебя кормит! У неё лучше, да, Игорь?! Ну так вали! Вали отсюда!      Из-за спины мамы выглянула девочка маленькая. Дара. Сестрёнка Бяши. Совсем кроха — на следующий год только в первый класс пойдёт. Тёмненькая, худая, в одних трусах и майке, хотя на улице мороз, и в доме не теплее — печку топили через раз, дрова кончались быстро. Посмотрела она на брата, а у самой уже губы пухлые дрожат. — Игорь, — позвала она детским голоском, тоненьким, как нитка. Глаза — большие, карие, как у отца, которого она почти не помнила, — смотрели с такой тоской, будто он уходил навсегда.      Как же страшно было, когда брат уходил из дома. Одни они оставались с матерью, что лупила их за всё — за разбитую кружку, за плохую оценку, за то, что есть хотят, а в холодильнике пусто. Защитить некому. Лишь слёзы Дара глотала, уткнувшись в подушку, чтобы не слышно было.      Игорь к ней уж кинуться хотел, да сбоку калитка скрипнула. Ржавая петля, которая висела на одном гвозде, заныла, как живая. А в калитке, как герой из дешёвого боевика, что крутили по ночам на единственном канале, Ромка стоял, засунув руки в карманы кожаной куртки. На плече — всё та же видавшая виды «косуха», потёртая на локтях, с оторванной «молнией» на кармане, но чистая — мать Оксана отстирывала табак по ночам. — Здрасте, — бросил он, входя без разрешения. Оно ему не нужно. Он здесь бывал чаще, чем у себя дома, и все в этом доме знали: если Пятифанов на пороге — значит, Игоря спасать пришёл.      Мать Бяши смолкла, сжав губы в тонкую, белую нитку. Смотрела она на Пятифанова, как на врага народа. В её пьяной, воспалённой голове складывалось лишь одно: он, этот сынок Оксаны, против семьи их Игоря направляет. Не осознавала женщина того, что один Рома у Бяши и остался из всех, кто когда-то назывался друзьями.      Пятифанов подошёл. Толкнул друга в спину — не сильно, но уверенно, направляя в дом. Только вот мать, уперев руки в косяки, путь перекрыла. Руки у неё были тонкие, жилистые, но в них чувствовалась сила отчаяния. — Не пущу! — заорала она.      Рома эмоций не подал. Ни страха, ни злости. Встал напротив неё, взглянув поверх плеча на Дару. Девочка, с растрёпанными волосами, в которых запутались репьи, уже плакала — беззвучно, как умеют плакать только дети, которых били много раз. Дёргала маму за халат, просила, чтобы не кричала. Халат был старый, штопаный-перештопаный, в каких-то довоенных цветах, давно линялых. — Теть Шур, ну что вы тоже? — вздохнул Рома, и в голосе его прорезалась та странная, недетская усталость, которая появляется у тех, кто слишком рано узнал, что такое чужая боль. — Ладно мы, но девочку-то зачем пугать?      Слово «пугать» повисло в воздухе. Мать Бяши тут же отвлеклась, обернувшись за спину — туда, где Дара стояла, вцепившись в её халат маленькими, грязными пальцами с обломанными ногтями. Игорь тут же в дом зашёл, не дожидаясь приглашения. Схватил сестру на руки — лёгкую, как перышко, — прижал к груди, успокаивая. По голове гладил, мелко-мелко, как котёнка. Укачивал.      Рома на женщину переключился. — Пойдёмте-пойдёмте, — положил он ладонь между лопаток пьяной Шаран, слегка подталкивая, и в дом её загнал, прикрыв за собой дверь.      Мать Бяши зовут Шаран. Но в посёлке, по соседски, по-простому, все называют её Шурой — язык не ломают, да и так привычнее. Для всех она просто тётя Шура, пьяная Шура, Шурка-рекламщица, это когда в магазине нахваливает товар, который сама же и стырила. А по паспорту — Шаран, но кто ж её по паспорту помнит, кроме участкового.      Внутри пахло. Пахло всегда. Кислой капустой, немытой посудой, дешёвым куревом и тем сладковатым, приторным духом перегара, который въелся в стены, в половицы, в шторы, даже в электрические провода, казалось. Дом был старый, ещё пятидесятых годов, с низкими потолками и маленькими окнами, в которые зимой почти не проходил свет. Батареи были холодными уже третью неделю — мать забыла подать заявку в ЖЭК, а может, и не забыла, просто денег не было. Обогревались тем, что включали духовку и открывали дверцу. Потолки коптили.      Убедил Пятифанов, что на дворе час поздний, что завтра на работу матери, если она, конечно, не проснётся с похмелья, и уложил пьяную Шуру спать. Та ругалась ещё минут пять, но сил не было — язык заплетался, веки слипались. Упала на кровать, захрапела на весь дом. Храп у неё был — тяжёлый, с присвистом, как у старого паровоза, который вот-вот развалится.      Рома, дверь прикрыв — не до конца, чтобы слышать, если встанет, — прошёл по коридору. Половицы прогибались под ногами, скрипели так, что, казалось, жалуются. Стены были когда-то выкрашены в бледно-зелёный, но краска давно облупилась, и местами проглядывала серая штукатурка.      В комнате, служившей и гостиной, и спальней для всех, кроме матери, стоял диван. О, этот диван. Его бы на мусорку пора, даже не раздумывая. Советский ещё, с деревянными подлокотниками, которые когда-то были покрыты лаком, а теперь ободраны до щепок. Обивка — когда-то коричневая, а теперь непонятно какого цвета, в пятнах, в дырах, из которых торчала пожелтевшая поролоновая крошка. Подлокотник с правой стороны был разодран — там, где мать в пьяной злобе вцепилась ногтями и вырвала клок. Диван пах пивом — старым, прокисшим, которым мать заливала горе, и чем-то ещё кислым, тошнотворным. Пружины вылезли наружу и больно впивались в спину, если сесть неудачно. На спинке висела старая простыня — вместо чехла, уже серая от стирки, с дырой, которую прогрызли мыши. Да, мыши здесь водились. В углах — погрызенные обои, маленькие кучки помёта. Игорь давно перестал их замечать. Как и запах.      На этом диване Бяша сидел сейчас, прижимая к себе Дару и Сарауул — сестру постарше, которой было уже одиннадцать. Две девочки, худющие, бледные, в одних трусах и майках — тонких, застиранных, которые уже не грели. Ноги босые — пальцы синие от холода, косточки выпирают. Девочки облепили брата, как птенцы, греясь о его тело. Он их не отгонял. Одной рукой гладил Дару по голове, другой — сжимал плечо Сарауул. Молчал. Они тоже молчали. Только иногда Сарауул всхлипывала — тихо, в кулак, чтобы мать не услышала.      Рома на диван не сел. Облокотился об стену, задумчиво смотря себе под ноги. Стена была холодной, и холод пробирал даже через кожаную куртку, но он не отрывался. Смотрел на свои ботинки — армейские, которые нашёл в гараже у дяди Вани, — на разбитую плитку пола, на пыль в углах. — Чё там Женя? — спросил Бяша, стянув шапку с головы — старую, вязаную, серую, с вытянутой резинкой, — и накинул её на Сарауул, чтобы грелась. Та сразу же утонула в ней — шапка съехала на глаза, закрыв половину лица, но девочка и не подумала её снимать. Только прижалась крепче к брату, спрятав нос в его плечо. Из-под вязаной шерсти торчали только её испуганные глаза — большие, на мокром месте.      Рома завис. Секунду. Другую. Третью. Будто кто-то нажал на паузу в старом видеомагнитофоне. В голове — не Бяша, не сёстры его, не холод в доме. Перед глазами — Женя. Та, что была час назад. Сидела на полу комнаты, скрестив ноги, волосы рассыпались по плечам. На лбу — бумажная ромашка, которую он сам туда приклеил. И он держал её лицо в своей ладони — широкой, грубой, с разбитыми костяшками. И она не отстранилась. Смотрела на него. Улыбалась. Глаза — карие, тёплые, как тот чай, который они всё-таки пили с шоколадными конфетами, что лежали в вазочке на столе — мама Жени купила к празднику, но до праздника было ещё далеко.      Чай они пили после того, как журнал сделали. Сидели на кухне, такой маленькой, уютной, с чистыми занавесками и свежими обоями. Женя заварила в заварнике, накрыла чайник полотенцем, как бабушки делают, и они ждали целых пять минут, чтобы настоялся. Потом разлила в кружки — белые, с трещинкой на одной, но чистые. Конфеты — «Мишка на Севере», в шоколадной глазури, сладкие, липкие. Женя рассказывала, как её Катя в столовой обвела. Смеялась, когда вспоминала, как он повёлся. А он слушал. И не мог надышаться.      Помирились они. По-настоящему. Не так, как в коридоре, когда он буркнул что-то про «лиханулся» и ушёл. А так — когда сидишь рядом, пьёшь чай, и молчание не режет, а греет. И не хочется уходить. Совсем не хочется. Хочется остаться на этом полу, на этом кухонном стуле, в этой квартире, где пахнет ромашкой и тем, чего у него никогда не было. Спокойствием. — Нормально, — вздохнул Рома, и на лице его проступила улыбка — не та, кривая, которой он пугал одноклассников, а другая. Совсем мальчишеская. — Хорошо, — добавил он. — Всё хорошо.      Бяша больше ничего не сказал. Он посмотрел на друга — на его размякшие плечи, на этот странный, непривычный свет в глазах — и понял. Понял, что там, у Жени, случилось что-то куда большее, чем «журнал по биологии». Но делиться этим Пятифанов точно не будет. Не сейчас. Может, никогда. И спрашивать не надо.      Игорь только кивнул. Погладил Дару по спине, по впалой, выпирающей позвонками, и сказал тихо: — Ну и ладно.