1. Врачи никогда не спят

*** Ночь за окном стояла абсолютная, непроглядная. Ноябрь в Токио всегда был таким: сырым, колючим и черными, как дно колодца. Лилико Рейн спала, как младенец. Очевидно, на ней сказалась накопившаяся усталость после двух предыдущих смен и вечернего шума в ординаторской, где коллеги отмечали день рождения Сатоши. Сама она почти не пила, только пригубила шампанское за компанию, но усталость взяла свое, свалив ее в кровать сразу по приезде домой. Резкий, вибрирующий звук телефона вонзился в тишину спальни, как скальпель. Лилико дернулась, спросонья не понимая, где находится. Рука сама нашарила телефон на тумбочке. — Алло? — голос осипший, уставший. — Рейн-сан! Срочно в больницу! — голос дежурной медсестры дрожал и срывался. — Тут пациент. Тяжелый! Очень тяжелый! Врачей вообще нет, все... ну, вы знаете. Вы одна трезвая! Последнюю фразу Лилико уже не слышала. Адреналин, холодный и острый, ударил в кровь, мгновенно выметая остатки сна. Она уже вскочила с постели, путаясь в одеяле. Темнота. Холод. Свет включать некогда. Пальцы нашарили на стуле джинсы, что в следующую секунды уже были надеты на тело. Молния заклинила, она тихо выругалась. Толстовка с капюшоном, мягкая, серая, попалась под руку следом. Лилико натянула ее прямо на майку, в которой спала. Носки, кроссовки. — Сколько минут? — коротко бросила в трубку, захлопывая дверь квартиры. — Не знаю... Скорые уже везут, сказали, минут десять - пятнадцать максимум. — Черт! — выдохнула Лилико, влетая в промозглую сырость ночного двора. Серая машина стояла на своем месте. Двигатель взревел с первого раза, фары раскроили темноту. Лилико вылетела с парковки, даже не пристегнувшись, пристегнется на светофоре. Город спал. Пустые улицы манили, позволяли разогнаться. Спидометр пополз вверх. Она летела по пустынным проспектам, сжимая руль так, что костяшки пальцев побелели. В голове уже прокручивался алгоритм действий. Она злилась на коллег за то, что теперь приходится мчаться в неизвестность ночью. Свет фар в зеркале заднего вида она заметила не сразу. А когда заметила, тут же выругалась вслух густым, сочным матом. Полицейская машина. — Сука! — Лилико стукнула ладонью по рулю, но послушно прижалась к обочине. Время превратилось в резину, тягучую и невыносимую. Она вылетела из машины, даже не заглушив двигатель. Холодный воздух обжег щеки. Из патрульной машины вышли двое: один постарше, с уставшим лицом человека, который видел всё, и второй совсем молодой, лет двадцати пяти, с настороженным взглядом. — Права и документы на машину. — начал старший буднично. Лилико уже совала им под нос красную книжечку удостоверения и пластиковую карточку сотрудника больницы. — Слушайте, у меня пациент! Врачей в больнице нет, я единственный хирург в радиусе двадцати километров! Мне нужно ехать. Сию секунду. — Голос звенел от напряжения. Молодой полицейский взял удостоверение, повертел в руках, зачем-то посветил на него фонариком. Старший даже бровью не повел. — Водительские права, пожалуйста. — Я вам показала удостоверение! — Лилико чувствовала, как внутри закипает бешенство. — Я - врач! У меня человек умирает! — Права, — повторил старший каменным голосом. Скрипя зубами, Лилико нырнула обратно в машину, выдернула из бардачка права и сунула их полицейскому. Началась томительная проверка. Младший ушел в машину, сверяться по базе. Старший стоял напротив, держа наготове жезл. Лилико стояла на холодном асфальте, стуча носком кроссовка по земле в каком-то бешеном, неровном ритме. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. Там, в операционной, сейчас, возможно, решается судьба человека. А она здесь, на пустынной дороге, теряет эти драгоценные мгновения. Челюсть свело от напряжения так, что заломило скулы. Она с силой потерла лицо ладонью, пытаясь успокоиться, но пульс уже стучал в висках. Наконец, младший вышел. И вместо того, чтобы отдать права и пожелать счастливого пути, он кивнул напарнику. — Проверка на трезвость. Дыхните в трубку. — Вы серьезно?! — Лилико даже растерялась на секунду от абсурдности ситуации. — Я из постели выскочила! У меня там кровь льется! — Процедура, — отрезал старший, доставая из упаковки одноразовый мундштук и подключая его к прибору. Настройка аппарата длилась вечность. Коп возился с кнопками, что-то проверял, калибровал. Лилико казалось, что она слышит, как тикают секунды. Она переминалась с ноги на ногу, готовая взорваться. Наконец, трубка у губ. Глубокий выдох. Писк прибора. На табло высветились нули. Лилико молча выхватила из рук молодого полицейского свои права и удостоверение, развернулась и, не сказав ни слова, рухнула на водительское сиденье. Дверь еще не захлопнулась, а машина уже рванула с места, оставив полицейских в облаке выхлопных газов. До больницы оставалось еще минут десять быстрой езды. Она вжала педаль газа в пол. Ночной город мелькал за окном сюрреалистическими декорациями. Сейчас для нее существовала только одна цель: успеть. Она влетела на парковку больницы, бросив машину прямо у въезда для скорой. Сердце колотилось где-то в горле. Лилико влетела в стеклянные двери приемного покоя, и ее сразу же накрыло волной хаоса. В холле первого этажа, залитом светом холодных ламп, было не протолкнуться. Толпа мужчин, молодых, крепких, одетых кто в кожу, кто в официальные костюмы, заполнила собой всё пространство. Они не стояли на месте, они двигались, нервно перетекали от стенки к стенке, как звери в клетке. — Где врач?! — заорал кто-то, едва она переступила порог. — Сколько можно ждать, блять! — подхватил другой, здоровенный детина с татуировкой на шее. — Да где эта ваша долбаная помощь?! Вы тут спите все, а люди дохнут! Лилико на мгновение замерла. Ее острый, натренированный взгляд хирурга мгновенно считал картину: не мафия в классическом смысле, скорее банда. Якудза? Похоже. Но повадки другие, более нервные, менее дисциплинированные. Неважно, какая-то преступная организация. Босса подстрелили. Или кого-то очень важного. Потому что глаза у этих парней горели бешенством и отчаянием. Она сжала зубы так, что желваки заходили на скулах. — Эй, ты! — к ней шагнул парень, совсем молодой, с бешеными глазами, и схватил за рукав толстовки. — Слышишь, сука, там наш брат! Спасай давай! Лилико даже не остановилась. Она выдернула руку резким, сильным движением, даже не взглянув на него. Ее нежно-голубые глаза, те самые, что в операционной светились ледяным спокойствием, сейчас были пусты и холодны, как зимнее небо. Она прошла сквозь толпу, не говоря ни слова. Крики, оскорбления, мат - все обтекало ее, не задевая. Внутри уже включился режим «операция». Все лишнее отсекалось. Она ворвалась в операционный блок, и дверь с шипением закрылась за спиной, отсекая гул голосов. — Давно? — коротко бросила она, на ходу сдирая с себя толстовку. Медсестры уже ждали. Две опытные операционные сестры, Мидори и Каори, и анестезиолог, пожилой усталый доктор Ито, который держался из последних сил, судя по темным кругам под глазами. — Семь минут назад доставили, — затараторила Мидори, ловко помогая Лилико втиснуться в стерильные хирургические штаны и куртку. — Полицейские привезли, сказали — огнестрел. Криминал. Пациент без сознания, дыхание самостоятельное, но поверхностное, сатурация падает. Давление 80 на 40, пульс 120, нитевидный. Каори уже завязывала ей маску на лице, поправляла шапочку, натягивала бахилы. Лилико машинально подставляла руки, чтобы натянули стерильные перчатки. Весь процесс занял меньше минуты. — Группа крови? — Лилико уже толкала дверь в саму операционную. — Вторая положительная, — ответил Ито, не отрываясь от мониторов. — Две дозы уже капаем, еще две заказали в лаборатории. Давление падает, Лилико-сан. Если не остановить кровотечение, мы его потеряем через десять минут. Операционная залита ослепительным, почти белым светом. На столе лежит тело. Молодой мужчина, широкие плечи, татуировка на на добрую половину тела. Лицо бледное, как бумага, закрыто маской анестезиолога, трубка интубации торчит изо рта. Грудь и живот обнажены, обработаны йодом, желто-коричневые разводы на коже. В правом подреберье маленькое, почти незаметное отверстие. Выходного нет. Пуля внутри. Лилико встала к столу. Сестра Мидори уже держала наготове лоток с инструментами. Скальпель привычно лег в ладонь. — Давление? — коротко спросила она, склоняясь над телом. — Пятьдесят на тридцать. — голос Ито был напряжен. — Начинаем. Это была спленэктомия. Экстренная, на грани жизни и смерти. Пуля, войдя в правое подреберье, прошла навылет диафрагму, задела край печени, но главное - размозжила селезенку. Орган, похожий на губку, пронизанный сосудами, превратился в кровавое месиво. Кровь заполняла брюшную полость, и останавливать ее можно было только одним способом - удалить источник. Лилико работала быстро, но без суеты. Каждое движение выверено, точно. Скальпель рассек кожу. Брюшина. И оттуда, как черная вода из прорванной плотины, хлынула кровь. Темная, венозная, с сгустками. Каори мгновенно присосалась отсосом, откачивая кровь, чтобы освободить поле для обзора. — Зажим! — голос Лилико звенел в тишине операционной, нарушаемой только писком мониторов. Мидори вложила инструмент в ладонь. Лилико, работая практически на ощупь, нашла селезеночную артерию, передавила ее. Кровотечение чуть стихло, но не остановилось полностью. — Ито-сан, давление? — Сорок на двадцать... держится на стимуляторах. — Еще кровь! — приказала Лилико, не отрываясь от раны. Она погрузила руку в брюшную полость. Пальцы, тонкие и сильные, ощущали тепло и скользкость тканей. Нащупала селезенку, та была увеличена, рыхлая, буквально расползалась под пальцами. Осторожно, чтобы не повредить хвост поджелудочной и желудок, она начала выделять орган. Сосуды, один за другим пережимались зажимами, пересекались. Час, второй. Время исчезло. Был только свет операционной лампы, алый разрез, руки в перчатках и тишина. Селезенка, наконец, была удалена. Лилико положила ее в лоток. Но это была только половина дела. Нужно было тщательно осмотреть брюшную полость, найти и перевязать все кровоточащие сосуды, ушить ранку печени, проверить диафрагму, промыть все теплым физраствором, чтобы не осталось сгустков, которые потом превратятся в абсцесс. Часы на стене показывали уже четвертый час операции. Лилико чувствовала, как затекает спина, как ноют ноги, но сознание было кристально чистым. Она ушивала диафрагму тонким рассасывающимся швом, проверяла гемостаз. Кровотечение остановлено. — Давление девяносто на шестьдесят, — в голосе Ито впервые за несколько часов проскользнуло облегчение. Лилико молча кивнула. Впереди была еще ревизия брюшной полости и послойное ушивание раны. Установка дренажей. Она продолжала работать, не позволяя себе ни секунды передышки. Руки делали свое дело, а где-то на периферии сознания билась мысль: «Эти, внизу, наверное, уже снесли регистрацию.» Но сейчас это было неважно. Сейчас существовал только этот стол, этот пациент и тонкая нить его жизни, которую она держала в своих руках. Когда последний шов был наложен, когда дренажные трубки закреплены, а на рану легла стерильная повязка, Лилико выпрямилась. Спина хрустнула. Она взглянула на часы. Четыре часа двенадцать минут. — Переводите в реанимацию, — сказала она устало, но ровно. — Ито-сан, наблюдение каждый час. При малейшем ухудшении - звоните мне. Она стянула перчатки, бросила их в лоток с использованными инструментами. Хотелось пить, сесть и просто минуту не двигаться. Но внизу ждала толпа. И ей, хирургу Лилико Рейн, придется выйти к ним и сказать, что их босс будет жить. Или умрет, если они продолжат орать в приемном покое. Она толкнула дверь в холл регистратуры. Картина не изменилась. Хаос немного осел, как осадок после бури, но никуда не делся. Мужчины все еще заполняли пространство. Кто-то сидел на пластиковых стульях, нервно отбивая дробь носком тяжелого ботинка по линолеуму. Кто-то наоборот обмяк, даже задремал сидя. Двое курили у приоткрытой двери на улицу, пуская дым в щель и игнорируя таблички «не курить». Девушка на регистратуре, маленькая и испуганная, сидела за своим стеклом, как в аквариуме, и при появлении Лилико лишь беспомощно развела руками. Но среди всего этого разброда и шатания один человек выделялся сразу. Он сидел отдельно от всех, на самом краю скамьи, прямой, как струна. И в отличие от остальных, он не спал, не курил и не стучал ногой. Он ждал. Взгляд его тёмных глаз был устремлен в одну точку - на дверь, из которой должна была выйти она. И когда Лилико появилась, он поднялся мгновенно, пружинисто, без единого лишнего движения. Он был её ровесником, может чуть младше. Ростом с неё. В деловом костюме. Черты лица острые, красивые, но жесткие. И на шее такая же татуировка, как и у пациента. Лилико не нужно было рассматривать ее вблизи, чтобы понять, что это была бандитская, японская традиционная тату, как знак принадлежности к организации. Такие не смываются и не сводятся лазером. Такие на всю жизнь. Он в два шага пересек расстояние между ними, оказавшись прямо перед ней. От него пахло железом и табаком. Сиреневые глубокие глаза с надеждой впились в ее лицо. В них не было той бычьей агрессии, что у остальных. В них был страх. Настоящий, животный страх потерять кого-то. — Как он? — спросил он. Голос низкий, чуть с хрипотцой, но в нем явственно слышалась мольба, которую он пытался, но не мог подавить. Слова упали в тишину, и даже стучавший ногой парень замер, прислушиваясь. Лилико остановилась, во взгляде ее не было ни робости, ни склонения перед «крутым» бандитом. Только холодная, профессиональная отстраненность. — Вы ему кто? — спросила она. Голос звучал ровно, чуть хрипловато после долгого молчания. — Брат, — выдохнул он. Одно слово, но в него вместилось всё. Риндо Хайтани. Она не знала этого имени. Не знала, что перед ней верхушка Бонтена, один из самых опасных людей в этом районе. Она вообще ничего не знала о бандах Токио, ей было все равно. Перед ней был просто родственник пациента. — Состояние пока тяжёлое, — сказала Лилико. — Операция прошла успешно. Селезенка удалена, кровотечение остановлено. Сейчас он в реанимации, под наркозом. Если не будет осложнений, жить будет. Она говорила сухо, перечисляя факты без тени утешения или сочувствия. Риндо слушал, не моргая. Кадык дернулся на его шее, когда он сглотнул. На мгновение в его глазах мелькнуло облегчение, но он тут же взял себя в руки, и лицо снова стало непроницаемой маской. — Хорошо, — сказал он коротко. И тут же, жестко и деловито добавил, — Нужно его перевести. Лилико, которая уже собиралась обойти его и пойти в ординаторскую писать историю болезни, замерла. Она медленно повернула голову и снова посмотрела на него. Взгляд стал еще холоднее, если это вообще было возможно. — Не поняла? — тихо, но отчетливо спросила она. — В другую больницу, — пояснил Риндо. — Нашу, там о нем позаботятся. Подпольная, для своих. Лилико не была наивной девочкой. Она прекрасно понимала, что существуют клиники, куда «скорая» не ездит, где нет лицензий, зато есть очень хорошие, очень дорогие врачи, умеющие молчать и лечить огнестрелы без лишних вопросов. И что эти люди, скорее всего, имеют отношение именно к такой. — Категорически воспрещается, — отчеканила она. Голос звучал хладнокровно, чрезвычайно спокойно. — Пациент после полостной операции. У него открытая рана, дренажи, риск внутреннего кровотечения и послеоперационных осложнений. Транспортировка возможна не раньше, чем через десять-четырнадцать дней, и то, только при стабильной положительной динамике. Сейчас любое движение убьет его быстрее, чем пуля. Она говорила это и видела, как в глазах Риндо что-то меняется. Он оценивал ее слова, ее уверенность, ее непробиваемость. Он привык, что люди перед ним прогибаются, боятся, уступают. А эта женщина в мятой хирургической форме смотрела на него так, будто он был не один из главных в Бонтене, а назойливой мухой, мешающей работать. — У нас хорошие врачи, — с нажимом сказал он. — У нас тоже, — парировала Лилико. — Я только что четыре часа собирала его по частям. Явно не для того, чтобы вы его угробили по дороге в свою подпольную богадельню. И пошла к ординаторской, не оборачиваясь. Темные волосы качнулись за спиной. В тишине холла было слышно только ее удаляющиеся шаги по линолеуму. Риндо Хайтани стоял и смотрел ей вслед. Он не привык, чтобы ему указывали. Но впервые за эту долбаную ночь он почувствовал что-то, похожее на спокойствие. Эта странная женщина с глазами цвета зимнего неба только что буквально вытащила его брата с того света. И если она сказала не трогать, значит, трогать нельзя. Пока. А тем временем дверь в ординаторской захлопнулась. Здесь уже кто-то храпел, предварительно задвинув занавески. Она сделала шаг, второй, и ноги подкосились. Лилико медленно сползла по двери вниз, пока не оказалась сидящей на холодном полу, прижавшись спиной к деревянной панели. Руки, которые еще несколько минут назад уверенно держали скальпель и зажимы, мелко дрожали, разложенные на коленях. За окном, в узкую полоску между больничных корпусов, пробивался рассвет. Серый, холодный, ноябрьский. И тогда её накрыло. Слезы потекли сами собой. Она даже не сразу поняла, что плачет, вдруг защипало в глазах, а по щекам побежали горячие дорожки. Лилико не всхлипывала, не рыдала, просто сидела, уставившись в одну точку на противоположной стене, и крупные капли скатывались по лицу, падая на хирургический костюм и оставляя темные влажные пятна. Тупые полицейские. Тупые, бездушные роботы с их аппаратами и протоколами. Еще пять минут той проклятой проверки, и пациента бы не довезли до операционной, он истек бы кровью в коридоре. А они там, на дороге, с их «процедурой» и каменными лицами. Тупые группировки. Эти психи внизу, с их татуировками и дикими глазами, готовые разорвать любого, кто не спасет их «босса». Ей было плевать, что они с ней сделают, если Ран умрет. Страх был не за себя, страх был за него. За этого незнакомого парня с разможженной селезенкой, за его жизнь, которая в течении четырех часов была в ее руках. Тупые люди. Весь этот чертов мир, где стреляют, убивают, где ночью приходится мчаться через весь город, чтобы собрать по частям пацана, который, возможно, сам кого-то убивал. Она чуть не упустила его. Эта мысль билась в голове, как раненая птица. На одно страшное мгновение ей показалось, что все, конец. Сердце остановится прямо под ее руками, и она ничего не сможет сделать. За время работы здесь она видела смерть много раз. Она должна была привыкнуть, научиться относиться философски, как учат в ординатуре. Но она не привыкла. Каждая потеря ощущалась, как удар поддых. И эта ночь, этот парень, которого она даже не видела в сознании, стал еще одним доказательством: она никогда не привыкнет. Дрожащей рукой она потянулась за пачкой с зажигалкой. В кабинете курить строго запрещалось, детекторы дыма на потолке, штрафы, выговоры. Плевать. Первая сигарета. Глубокий, жадный затяг, дым обжег легкие, смешиваясь с запахом больницы. Она курила жадно, быстро, почти не чувствуя вкуса. Еще одна слеза скатилась по щеке, упала на руку, держащую сигарету. Лилико размазала ее тыльной стороной ладони, раздраженно, зло. Вторая сигарета. Она прикурила одну от другой, даже не затушив первый окурок в пустой чашке, стоящей на столе. За окном уже совсем рассвело. Где-то внизу, наверное, начали собираться утренние смены. Скоро придут медсестры, санитарки, другие врачи. А она сидит здесь, на полу, с мокрым лицом и сигаретой в зубах. Лилико докурила вторую, затушила ее о край той же чашки. Глаза опухли, в висках пульсировала тупая боль. Она уронила голову на согнутые колени, обхватила их руками и замерла так на несколько минут. Темные волосы упали вперед, скрывая лицо. Тишина. Только гул вентиляции где-то над головой и редкие шаги в коридоре. Она посидела так еще немного, позволяя себе эту слабость, эту минуту, когда можно не быть железным хирургом Лилико Рейн, а быть просто женщиной, которую трясет от пережитого ужаса и облегчения. Потом она глубоко вздохнула, поднялась на ватных ногах, подошла к раковине в углу, умылась холодной водой, глядя в заляпанное зеркало на свое бледное, опухшее лицо с покрасневшими глазами. Волосы растрепались, под глазами залегли тени. — Соберись, — шепнула она сама себе. Голос хриплый, севший. Она вытерла лицо бумажным полотенцем, бросила его в ведро.