2. Сирень

Новый рабочий день начинался, как обычно. Реанимационное отделение встретило Лилико привычной тишиной, нарушаемой только ритмичным писком аппаратов и приглушенным гулом вентиляции. Воздух здесь был тяжелый, спертый, пропитанный лекарствами и стерильностью. Она прошла мимо поста медсестер, уже зная, куда зайти первым делом. Она толкнула дверь палаты номер три и замерла на пороге. Картина, открывшаяся ей, вызвала мгновенную, холодную ярость, которая скрутила желудок тугим узлом. Рядом с койкой, на которой лежал подключенный к куче трубок и проводов пациент, стоял он. Тот самый парень из холла. Вчера он был в строгом костюме, сегодня - в той же самой одежде, мятой, несвежей, явно не спавший всю ночь. Он стоял, вцепившись рукой в металлическую спинку кровати, и смотрел на брата. — Какого черта? — голос Лилико прозвучал негромко, но в тишине палаты он показался выстрелом. Риндо резко обернулся. В его стеклянных глазах мелькнуло удивление, тут же сменившееся привычной непроницаемостью. Он выпрямился, но руку со спинки не убрал. Лилико шагнула внутрь, дверь за ней закрылась с тихим шипением. Она не повышала голоса. Говорила ровно, холодно, чеканя каждое слово, как приговор. — Кто пропустил? — спросила она. Это был риторический вопрос, она и так знала ответ. Ночная смена расслабилась, кто-то просто побоялся связываться с человеком с татуировкой на шее. — Неважно. Вы сейчас же покинете палату. И отделение реанимации в целом. Риндо не шелохнулся. Только скулы чуть заметно напряглись. — Я не уйду, — сказал он тихо, но с нажимом. — Он мой брат. — Мне плевать, чей он брат, — отрезала Лилико. Она стояла напротив него, скрестив руки на груди, и смотрела ему прямо в глаза без тени страха. В ее нежно-голубых глазах не было ни капли усталости, только лед. — Это палата интенсивной терапии. Сюда вход только медицинскому персоналу. Здесь стерильная среда, здесь риск инфицирования, здесь пациент после полостной операции, который сейчас беззащитен перед любой бактерией, которую вы принесете на своей одежде. Риндо чуть прищурился. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. В его мире люди либо боялись, либо подчинялись, либо были врагами. Эта женщина не подходила ни под одну категорию. — Я не уйду, — повторил он, и в голосе появилась сталь. Лилико сделала шаг к нему. Теперь их разделяло меньше метра. — Вы покинете палату, — сказала она медленно, разделяя слова. — Вы покинете отделение реанимации. И вы покинете этот этаж. Если вы этого не сделаете, я вызову охрану. Если охрана не справится - я вызову полицию. Если полиция не справится - добьюсь, чтобы вашего брата перевели в другую больницу, где на входе стоят рамки металлоискателей и вооруженная охрана, и где таких, как вы, даже в холл не пускают. Она говорила это спокойно, без истерики, без угрозы в голосе. Просто констатировала факты. Риндо смотрел на нее долгую, тяжелую секунду. Он был не последним человеком в Бонтене. Он привык, что ему все можно. Но эта женщина смотрела на него так же, как те полицейские на дороге, как на препятствие, которое нужно не просто обойти, а убрать. Он убрал руку со спинки кровати, выпрямился во весь рост. На мгновение в палате повисла тишина, нарушаемая только писком кардиомонитора. — Я буду ждать в холле. — сказал он наконец. Голос звучал ровно, но в глубине глаз тлело что-то опасное. — Ждите где хотите, — равнодушно ответила Лилико. — Хоть в холле, хоть на крыше. Но в эту палату - только через мой труп. Она посторонилась, пропуская его к двери. Риндо прошел мимо, задев ее плечом. Это могло быть случайностью, а могло быть демонстрацией. Лилико даже не моргнула. Когда дверь за ним закрылась, она выдохнула, но не расслабилась. Подошла к раковине, тщательно, с мылом вымыла руки, натянула свежие перчатки из коробки на стене. Только после этого повернулась к койке. Ран Хайтани. Она замерла у кровати, глядя на показания мониторов. Давление сто десять на семьдесят, пульс восемьдесят восемь, сатурация девяносто шесть. Хорошие показатели для первых суток после такой травмы. Он стабилен. И только тогда она позволила себе посмотреть на его лицо. На операционном столе ей было не до того. Там были только рана, кровь, органы, сосуды. Лицо закрыто маской анестезиолога, глаза закатаны, кожа бледная до синевы. А сейчас она могла увидеть. Мужчина. Лет двадцати семи - двадцати восьми, наверное. Темные волосы разметались по подушке, и среди этой черноты яркими прядями выделялись лиловые, крашеные, броские, дерзкие. Даже в реанимации, даже бледный после потери крови, он выглядел аристократично. Тонкие губы, острые скулы, длинные ресницы. Порода читалась в каждой линии. Такие лица не забываются. Лилико хмыкнула. Коротко, почти беззвучно. — Ран Хайтани, — повторила она вслух, пробуя имя на вкус. Просто имя, просто очередной пациент, которых за ее карьеру были сотни. Да, красивый. Да, опасный, судя по окружению. Но для нее - просто тело, которое она собрала по частям. Она проверила повязку, дренажи, капельницу, сделала пометки в истории болезни, висящей на спинке кровати. Все в порядке. Можно идти. У двери она обернулась на секунду, бросила последний взгляд на спящего мужчину с лиловыми прядями. И вышла в коридор. Новый день. Новые пациенты. Плановые операции, обходы, консультации. Этот - лишь один из многих. Просто еще одна спасенная жизнь, которую она даже не запомнит через месяц.

***

Следующие несколько дней ворвались в жизнь Лилико привычным больничным водоворотом. Экстренные операции сменялись плановыми, ночные дежурства перетекали в утренние обходы, и среди этого бесконечного потока пациентов, историй болезней и рентгеновских снимков, случай с раненым бандитом быстро стерся из памяти, задвинутый на дальние полки новыми, более насущными проблемами. Неделя. Минимум неделя в реанимации, где доступ посторонних был практически невозможен. Где даже родной брат мог торчать только под дверью, как цепной пес, но не внутри. Лилико не была мстительной, но она была хирургом. И если для безопасности пациента требовалось держать его в стерильном боксе подальше от его королевства - значит так и будет. Четвертые сутки после операции. Вечер. Лилико сидела в ординаторской, уткнувшись в бумаги. В кабинете горел только настольный свет, выхватывая из темноты стопки историй болезней, чашку остывшего кофе и ее тонкие пальцы, сжимающие ручку. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, открывали шею. Синяя хирургическая рубашка, мятые штаны, усталость во всем теле. Хайтани? Ран? Риндо? Имена стерлись, осталась только запись в истории болезни: пациент, спленэктомия, состояние стабильное. Дверь открылась и закрылась. Лилико даже бровью не повела. Очередной врач, медсестра, интерн, мало ли кто заходит в ординаторскую вечером. Она продолжала писать, вырисовывая ровные буквы в графе «рекомендации». На стол, прямо поверх разложенных бумаг, лег букет. Белые хризантемы и синие ирисы, такие строгие, холодные, красивые, и, наверняка, дорогие. Не те, что продают в ларьке у больницы, а настоящие, из хорошего салона, упакованные в плотную бумагу. Лилико замерла. Ручка остановилась на полуслове. Она медленно подняла глаза от бумаг. Перед ней стоял Риндо Хайтани. Под глазами залегли глубокие, темные круги, такие бывают у людей, которые не спят несколько суток подряд, находятся в постоянном, тяжелом стрессе. Кожа бледнее обычного, скулы заострились. Он выглядел так, будто сам только что перенес операцию. — Приношу извинения, — сказал он. Голос низкий, чуть хриплый, но в нем не было привычной стали. Только усталость и что-то еще, чему Лилико не сразу нашла название. Сожаление? Признание вины? Она смотрела на него снизу вверх, и лицо ее оставалось абсолютно непроницаемым. Ни один мускул не дрогнул. В нежно-голубых глазах не мелькнуло ни удивления, ни любопытства, ни тем более благодарности. Только ледяное спокойствие. — За что? — спросила она ровно. Риндо перевел взгляд на букет, потом снова на нее. Кадык дернулся на шее. — За ту ночь, за брата, и за инцидент на дороге. Те полицейские, что вас задержали... их больше нет. Последнюю фразу он произнес с особой интонацией. Лилико не была наивной. Она прекрасно поняла, что значит «их больше нет». Вряд ли их просто перевели в другой отдел. В мире Бонтена такие вещи решались иначе. Полицейские, задержавшие ее, были просто тупыми винтиками в системе, которые чуть не стоили жизни ее пациенту. Если этот парень решил их «убрать» хоть с работы, хоть из жизни - это его проблемы. Она перевела взгляд на цветы. Потом снова на него. — Цветы в отделении запрещены, — сказала она буднично. — Аллергия у пациентов, споры грибков, пыльца. У нас стерильная среда. Риндо моргнул. Похоже, такого ответа он не ожидал. В его мире цветы были универсальным жестом примирения, признания вины, уважения. А здесь эта странная женщина смотрела на дорогой букет как на потенциальную угрозу санитарным нормам. — Это вам, — тихо сказал он. — Лично. Не в палату. Лилико выдержала паузу. Длинную, неудобную паузу, во время которой Риндо Хайтани, уважаемый человек в Бонтене, стоял перед ней, как провинившийся школьник. — Спасибо, — сказала она наконец. И снова уткнулась в бумаги, давая понять, что аудиенция окончена. Риндо постоял еще секунду. — Я... — начал он. — Господин Хайтани, — перебила Лилико, не поднимая головы. — Ваш брат идет на поправку. Дренажи снимем послезавтра, если динамика сохранится. Еще дня три-четыре в реанимации, потом перевод в обычную палату. Если хотите его навестить, приходите в часы приема, с бахилами и халатом. Вопросы? Она подняла на него глаза. Холодные, ясные, совершенно спокойные. Он не привык к таким женщинам. К тем, кого не проймешь ни татуировками, ни репутацией, ни дорогими цветами. — Нет, — сказал он коротко. — Вопросов нет. — Тогда всего доброго. — Лилико уже снова писала. Риндо кивнул сам себе, развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Лилико дописала предложение, отложила ручку. Посидела неподвижно пару секунд, глядя в одну точку. Потом встала, взяла вазу, набрала воды и поставила ее на стол, рядом с бумагами. Вернулась на место, облокотилась на спинку стула и долго смотрела на хризантемы, отсвечивающие синим в тусклом свете настольной лампы. А потом вдруг поняла, что самое время заглянуть к самому пациенту. Встала и побрела к палате, захватывая с собой медсестру. — Сейчас заменим на физраствор с антибиотиком, — Лилико даже не смотрела на койку, уткнувшись в историю болезни. — Обработай катетер, не трогай руками. После фиксации проверь повязку. Если промокает - сразу зови. — Поняла, Рейн-сан, — пискнула Йоко, возясь с упаковкой. Тишину разрезал звук. Хриплый, с песком. — М-м... Лилико подняла глаза. С койки на неё смотрели. Сиреневые, как у брата, ещё мутные после наркоза, но уже цепкие глаза. Лицо бледное, на скулах щетина, тёмные волосы с лиловыми прядями разметались по подушке. И при этом всём его ужасном виде на губах уже висела кривая усмешка. Несколько секунд он просто моргал, пытаясь сфокусироваться. Потом перевёл взгляд с неё на Йоко, обратно на неё, задержался дольше. — Живой, — голос сел совсем, но интонация проступила — ленивая, чуть насмешливая. — А я уж думал, меня тот тип всё-таки достал. Замолчал, лежал, разглядывал её. Лилико смотрела в ответ. Ноль эмоций. — Ваша селезёнка размозжена пулей, — сказала она ровно. — Я её удалила. Кровопотеря была под три литра. Без селезёнки жить можно, иммунитет упадёт, будете чаще болеть. Но это потом. Сейчас - лежать и не дёргаться. Пауза. Он усмехнулся одними уголками губ. — Голос у вас... — начал медленно, смакуя слова, будто пробовал на вкус. — Зимний, аж холодно стало. И замолчал. Ждал. Лилико даже бровью не повела. — Дышите ровнее, чтобы давление не скакало. Она снова уткнулась в бумаги. Ран смотрел на неё. В сиреневых глазах медленно разгоралось охотничье любопытство: «Интересно, что ты сделаешь, если я нажму вот сюда?» — Сколько меня тут продержите? — спросил он лениво. — Минимум две недели, если не будет осложнений. Йоко возилась с капельницей, уронила упаковку, покраснела. Ран перевёл взгляд на неё, потом обратно на Лилико. — А ваша мышка только сбежала от кота? — кивнул в сторону Йоко. — Или просто боится? Лилико подняла глаза от бумаг, посмотрела на него. — Она учится, вы ей мешаете. — Я лежу тихо, — усмехнулся он. — Даже не дёргаюсь. Ангел. Слово повисло в воздухе. Смотрел, ждал. Улыбнётся? Огрызнётся? Сделает вид, что не услышала? Лилико захлопнула историю болезни. — Йоко, через час давление и температуру. Если начнёт буянить - зови охрану, а не меня. У меня операция. Развернулась и пошла к двери. — Доктор, — догнал её хриплый голос. Она остановилась, не оборачиваясь. — Как хоть зовут моего ангела-хранителя? Пауза. Лилико чуть повернула голову, бросила через плечо: — Вам оно зачем? И вышла. Дверь закрылась. Ран остался лежать, глядя в потолок. Усмешка не сходила с губ. — Ну надо же, — просипел он еле слышно. — Не клюнула. Рядом суетилась Йоко, подтыкала одеяло, проверяла капельницу. Он даже не смотрел на неё. Смотрел в потолок и чему-то своему улыбался. — Она - Лилико Рейн. — тихо шепнула девчушка, уходя.