14. Ад бывает разным

Вечер. Лилико зашла одна, без медсестры, без Такеши, без Сато. Просто вошла, закрыла за собой дверь и направилась к столику. Ран проводил её взглядом. В палате было тихо, только мониторы пищали свой ровный ритм. — Рейн-сан, — сказал он, когда она взяла историю болезни. Она подняла глаза. В них привычный холод, но без той отстранённости, что была в первые дни. Просто рабочий режим. — Слушаю. Ран помолчал секунду, подбирая слова. Говорить комплименты, как в прошлый раз, было глупо. Он уже понял: на неё это не работает. Да и не хотелось, если честно. Играть в кошки-мышки, когда ноги не двигаются - такое себе удовольствие. — Я пробую, — сказал он просто. — Каждый час. Как вы сказали. Лилико чуть склонила голову набок. Взгляд стал чуть внимательнее. — И? — Ничего. — Ран усмехнулся криво. — Но я пробую. Она смотрела на него долго. Потом кивнула коротко, будто ставя галочку в мыслях. — Хорошо, — сказала ровно. — Продолжайте. И вернулась к бумагам. Больше они не говорили. Она проверила показатели, записала, поправила капельницу и подошла к двери. Обернулась — Вам может казаться, что это глупость, это нормально, — начала она через плечо под заинтересованный взгляд сиреневых глаз. — Но в этой ситуации, когда врачи сделали всё, что было в их силах, дальше дело за вами. Боритесь. И ушла, не дожидаясь ответа. Но когда дверь закрылась, Ран поймал себя на том, что смотрит на то место, где она стояла, и чувствует что-то странное. Не раздражение. Не охотничий азарт. Что-то другое, чему он не знал названия. Она сказала «хорошо». Не «молодец». Не «старайтесь». Просто «боритесь». Как будто он сделал что-то правильное. Ран закрыл глаза и снова попытался пошевелить ногами. В груди сидело что-то теплое. Так и тянулись будни. Она приходила на обходах, то одна, то вместе с кем-то. Ран теперь пытался, каждый раз пытался пошевелить ногами. Обессилено сидел, смотря в потолок.

***

Телефон заорал в семь утра. Лилико нашарила его на тумбочке не открывая глаз, ткнула пальцем в экран, чтобы заткнулся. Полежала ещё секунду. Потом села. Тело гудело. После вчерашнего хорошего денька, тело приятно болело. Значит, работала не зря. Ноги коснулись пола. Пол был холодный, Лилико поёжилась, кое-как надела тапки и поплелась в ванную. В доме было тихо и пусто. Никто не грел кофе, не шаркал на кухне, не дышал в соседней комнате. Лилико привыкла. Иногда казалось, что она забыла, каково это - просыпаться и слышать чужое дыхание. В ванной было холоднее, чем в спальне. Она включила свет, прищурилась, открыла шкафчик. Зубная щётка, паста, расчёска. Всё на своих местах, всё как всегда. Чистила зубы и смотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрела женщина с тёмными кругами под глазами, с волосами, которые требовали стрижки. Лилико рассматривала себя без жалости. Просто констатировала факты, как делала это всегда. Потом набрала в ладони холодной воды и плеснула в лицо. Взбодрило. Она выпрямилась, посмотрела на себя ещё раз. Провела ладонями по лицу, разглаживая кожу, растирая щёки. Пальцы надавили на виски, на переносицу. — Скоро развалишься, Рейн, — сказала она своему отражению. Голос был хриплый, утренний. Отражение улыбнулось. Криво, устало, но улыбнулось. Потом накинула халат, тёплый, махровый, самый любимый, и пошла на кухню. Кухня встречала серым утренним светом. За окном было пасмурно. Лилико включила чайник, достала из холодильника творожок. Налила кофе с молоком, её любимый. Села за стол. Кофе обжигал губы. Она пила маленькими глотками, смотрела в окно, ни о чём не думала. Точнее, думала обо всём сразу, но как-то фоном. О том, что сегодня привезут новый аппарат для электростимуляции. Надо проверить, распаковали ли. О том, что у неё трое послеоперационных в реанимации, двое тяжёлых в отделении и один Хайтани, который... Она отхлебнула кофе. Хайтани Ран. Двадцать с чем-то лет. Криминальная структура. Бандит с татуировками и наглой улыбкой. Пациент, который уже второй раз попадает к ней на стол. И который вчера смотрел на неё так, будто она единственный человек в мире. Лилико поморщилась. Не от кофе, от мыслей. Глупости. Он просто напуган. Они все напуганы, когда не чувствуют ног. А она просто врач, который его оперировал. И нечего придумывать лишнего. Она доела йогурт, допила кофе, поставила чашку в раковину. Помыла сразу, не оставляя на потом. Потом вернулась в спальню, скинула халат, натянула джинсы, свитер. Волосы стянула в хвост быстрым, привычным движением. Косметики не было. Только крем для рук, руки сохли от постоянной обработки, приходилось мазать каждое утро. Ключи, телефон, документы, сумка, привычные движения на автопилоте. Она остановилась у двери на секунду, окинула взглядом квартиру. Пусто, тихо, чисто. Всё на своих местах. Хорошо. В лифте было зеркало. Она мельком глянула на себя - нормально, можно идти. Машина завелась с полоборота. Лилико вырулила со двора, влилась в поток. В голове уже щёлкали задачи: зайти к кардиологам, проверить посылку, сделать утренний обход… Хайтани. Она снова подумала о нём. О том, как он лежал вчера, когда Такеши водил иглой по его ногам. Как смотрел в потолок, стиснув зубы, и пытался не показать, как ему страшно. Как она стояла у стены и смотрела в документы, потому что не могла смотреть на его ноги. Потому что если бы она смотрела, он бы сломался. Она знала это. Такие, как он, ломаются не от боли. Они ломаются, когда на их слабость смотрят. На светофоре Лилико задумалась: «Откуда она это знает?» И поняла: оттуда же, откуда знает, как зашивать рваные раны и останавливать кровь. Из опыта, из тысяч часов в операционной и сотен часов в палатах, из взглядов, которые она ловила на себе. Она видела, как умирают сильные. Они не просят о помощи. Они просто закрывают глаза и уходят. А слабые, те кричат. Хайтани не кричал, ни разу. Зелёный. Лилико нажала на газ. Больница выросла перед ней через двадцать минут. Она припарковалась на своём обычном месте с краю, чтобы никто не подпирал и пошла к проходной. На входе охранник кивнул, пропуская. Она кивнула в ответ. Вспомнила вдруг, как Йоко признавалась, что все сразу понимают по запаху, что она приближается, ну и по цоканью каблуков. Усмехнулась своим мыслям. Раздевалка, шкафчик, смена обуви. Халат уже висел на крючке, вчера оставила. Лилико натянула его, застегнула пуговицы, поправила воротник. В кармане запищал телефон. Сообщение от Такеши: «Завтрак в ординаторской. Жду». Улыбнулась, Хиоко знал, что она не завтракает нормально. Подстраховывал. Написала в ответ: «Иду». И пошла. По коридору, мимо постов, мимо медсестёр, мимо пациентов, которые тащились на процедуры. Здоровалась, кивала, иногда останавливалась на секунду ответить на вопрос. Обычное утро, обычный день. Зайдя в ординаторскую сразу встретила привычную улыбку Такеши и сонных врачей рядом. Поздоровалась со всеми сразу, опустилась на стул. — Сегодня все невменяемы? — вдруг усмехнулась она, оглядывая коллег, что пытались продрать глаза. — Кто за астрологию отвечает? Где Узуки-тян? — ответил с дивана Юта, распрямляя длиннющие ноги. — Итак, гороскоп на сегодня. Внимание. Овны есть? — молчание. — Юта, ты телец вроде? Телец: каждый вопрос будет иметь подводные камни, будет непросто решить сложные задачи. Брюнет вздохнул, прикрывая глаза, на что Лилико лишь усмехнулась. — Так… кто у нас тут собрался-то ещё, чтобы я не тренировал мышцы языка просто так? — Такеши обвел взглядом присутствующих. — Там уже тренировать нечего, самая развитая мышца у тебя. — саркастично подметила Рейн. — Я лев, Юки дева. — Рыбы. — из кровати поднялась рука. — Поехали дальше. Львы: Львам стоит хранить секретики, в этот день тайные дела будут самыми. — Хиоко даже заржал, как обычно. — Дева: новости вряд ли порадуют, скорее всего, они будут тревожить и даже нервировать. Рыбы: стоит проявить свои самые выдающиеся качества, сегодня они особенно помогут выстоять перед напастями. Юта вздохнул. — Рейн, думаешь, я ещё не выучил твой знак зодиака? Молчит она. — Такеши поднял глаза от телефона, Лилико закатила глаза. — Рак: Раки короли самоконтроля, они держат себя в ежовых рукавицах, не дают себе лишний раз расслабиться. Ребята дружно хихикнули, самое точное описание. — Ну и напоследок, любимый я. Водолей: у Водолеев не день, а чёрное облако, всё будет раздражать, а позитивные моменты покинут жизнь полностью. Заебись. Теперь уже наступил черед Лилико смеяться. — Что-то гороскоп полное дерьмище, мне это начинает не нравиться. — прокомментировал Юта, включая телевизор. Лилико слушала вполуха. Мысли были в палатах, в картах, в операционной. — О, смотрите, — Юта ткнул пальцем в телевизор. — Опять про политиков. Интересно, они сами верят в то, что говорят? — Нет, — отрезала Лилико, не поднимая глаз от кружки. — Они верят только в деньги. Ёсида хмыкнул, соглашаясь. Юта зевнул. — А я вот слышал, — начала Юки, отрываясь от планшета, — что один наш пациент... — Тсс, — перебил Такеши. — Там что-то важное. На экране ведущая вдруг замолчала на полуслове, прижала руку к наушнику. Лицо её изменилось. — Друзья, — сказала она, и голос дрогнул. — У нас экстренное включение. Картинка сменилась. Надпись внизу: «СРОЧНЫЕ НОВОСТИ». Потом появилось видео: дым, обломки, люди в форме. Юта потянулся к пульту и сделал громче. — Крушение пассажирского самолёта в аэропорту Нарита, — заговорил диктор. — По предварительным данным, при посадке у лайнера отказало шасси. Самолёт выкатился за пределы полосы и загорелся. На борту находилось более трёхсот человек. В ординаторской стало тихо. Лилико поставила кружку на стол. Хиоко отложил телефон. Юки перестала листать планшет. Ёсида замер с чайником в руках. Даже Куросава на кровати перестал дышать ровно, проснулся, приподнял голову, уставился в экран. — Спасательные службы работают на месте, — продолжал диктор. — Информация о погибших и пострадавших уточняется. По предварительным данным, десятки раненых уже доставлены в ближайшие больницы. Юта медленно повернулся к Сато. — Сегодня будет ад, — подвел итоги он. — Дамы и господа, умрём вместе. Ёсида поставил чайник на стол. Металлический стук прозвучал громче, чем нужно. — Это же... — начала Юки и замолчала. Лилико смотрела на экран. Дым поднимался к небу чёрным столбом. Люди в форме бегали между обломков. Кого-то выносили на носилках, кого-то накрывали простынями. — Всю ночь работать будем, — сказал Ёсида на протяжном выдохе. Юта выключил телевизор. В наступившей тишине было слышно, как гудит холодильник. — И кто там говорил, что мой гороскоп бред? — Такеши явно пытался разбавить нагнетающую обстановку, получалось плохо. — Надо готовить операционные, — Лилико встала. — И реанимацию. — У нас мест нет, — напомнила Юки. — Все заняты. — Освободятся. В ординаторскую залетела женщина с регистратуры. Обвела всех строгим взглядом со злым лицом. — Бездельники, новости видели? За работу. — Куросава вздохнул. — За работу, говорю! Давайте-давайте, поживее! Врачи начали вставать один за другим, поплелись в сторону выхода под махание рукой от стоящей у двери. Сегодня будет ужасный день, это знали все. ——— Куросава плёлся по коридору реанимации и чувствовал себя лишним. Сзади, в ординаторской, остался ад. Точнее, его предчувствие. Телевизор с дымом над аэропортом, молчаливые лица старших, это жуткое «сегодня будет ад». А его выперли. Сказали: «иди, проведай всех, проветрись. Не мешайся под ногами.» Кинко вздохнул. Палата номер три. О ней уже ходили легенды. Даже санитарки перешёптывались. Там лежал тот самый, которого оперировали восемь часов. Тот самый, что появился здесь уже второй раз. Тот самый, с братом, который две ночи сидел в коридоре и смотрел на дверь так, будто от неё зависела жизнь вселенной. Куросава сглотнул. Он знал, кто это. Знал, что это не просто пациент. Это Хайтани. Из тех, про которых в новостях не пишут, но в определённых кругах говорят шёпотом с замиранием сердца. Он снова вздохнул, поправил халат, проверил, на месте ли стетоскоп. Вроде врач, как врач. Интерн, конечно, но врач. Имеет право. Набрался смелости и толкнул дверь. В палате было тихо. Только мониторы пищали ровно, отсчитывая удары сердца. Пахло лекарствами и стерильной чистотой. Куросава вошёл, поднял глаза на койку и замер. С койки на него смотрели. Это был взгляд, которого Куросава не встречал никогда в жизни. Даже у самых тяжёлых пациентов, даже у умирающих, даже у тех, кому только что сказали страшный диагноз. Сиреневые глаза, яркие, несмотря на болезненную бледность лица. В них не было боли, по крайней мере, той, что показывают. В них не было страха, в них было что-то другое, холодная оценка. Интерн вдруг почувствовал на себе невидимый прицел. Ладони похолодели. Ран смотрел на вошедшего и сразу, с первой секунды, понял: это не врач. Слишком молодой, слишком растерянный, слишком испуганный. Врачи, которые его оперировали, так не смотрели. Они смотрели уверенно, даже когда говорили страшные вещи. А этот парень сжимал стетоскоп так, будто это спасательный круг. — Ты кто? — спросил Ран. Голос был слабым, хриплым, но в нём уже прорезалось то, что заставляло людей подчиняться. Кадык дёрнулся. — Я... Куросава, интерн. Утренний обход. Ран молчал. Кинко выдержал эту паузу секунд пять, потом опустил глаза в карту, которую держал в руках. Начал листать, делая вид, что читает. Буквы прыгали перед глазами. — Как вы себя чувствуете? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Как будто меня переехал поезд, — ответил Ран. — Три раза. — А... да... это нормально, — закивал Куросава. — После такой операции... Он запнулся, потому что Ран продолжал смотреть на него тем же взглядом. И в этом взгляде не было ничего хорошего. — Сколько тебе лет? — спросил вдруг Ран. Куросава моргнул. — Двадцать четыре. — Я так и думал. Ран отвернулся к потолку. Разговаривать расхотелось. Этот мальчик ничего не знал, ничего не умел и пришёл сюда только потому, что старшие вытолкали его подальше от себя, чтобы не мешался. Куросава стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он чувствовал себя полным идиотом. Хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл и спас его от этого взгляда. — Я... проверю показатели, — сказал он наконец и подошёл к мониторам. Ран не мешал. Лежал, смотрел в потолок, думал о своём. Куросава тыкал в кнопки, записывал цифры в карту, делал вид, что очень занят. Руки дрожали. Он боялся поднять глаза на пациента. Боялся снова встретить этот взгляд. — Рейн сегодня будет? — спросил Ран неожиданно. Кинко дёрнулся. — Кто? — Рейн. Женщина-хирург. — Вряд ли… — выдавил он наконец, отводя взгляд. — У нас там ЧП, все заняты. Ран еле заметно кивнул. Куросава закончил записывать, закрыл карту и попятился к двери. — Я... пойду. Если что, зовите. Кнопка рядом. Ран даже не посмотрел на него. Лежал и смотрел в потолок. Куросава выскользнул за дверь и прислонился к стене в коридоре. Сердце колотилось как бешеное. Выдохнул. Вытер вспотевший лоб. — Господи, — прошептал он. И побрёл дальше по коридору, к следующим палатам, мысленно проклиная всех старших, которые отправили его одного в этот ад. Лифт полз вниз с черепашьей скоростью, хотя табло этажей мигало неумолимо быстро. Кинко чувствовал, как вакуум реанимации все еще давит на барабанные перепонки, там, наверху, тишина была настолько плотной, что казалась ватой, которой ему заткнули уши. Писк аппаратов был приглушенным, шаги сестер - бесшумными. Это была стерильная тишина. Когда створки лифта дрогнули, готовясь открыться, он услышал это. Сначала низкий гул, вибрацией проходящий через подошвы кроссовок. Затем, по мере разъезжания створок, гул трансформировался в нечто иное. Первое, что ударило в нос - запах. Это был не чистый запах крови из пробирки. Это был тяжелый, сладковато-металлический дух железа, смешанный с запахом топлива, пота, страха и уличной грязи, которую сотни ног втоптали в кафель приемного покоя. Второе - звук. Двери открылись полностью, и тишина реанимации умерла. Крик женщины, сидящей прямо на полу и раскачивающейся взад-вперед с окровавленной рукой, сливался с надрывным плачем ребенка рядом. Где-то в углу хрипел старик, пытаясь вдохнуть. Звуки были липкими, они наслаивались друг на друга, создавая симфонию, от которой свело скулы. Третье - цвет. Безупречно белый пол приемного покоя исчез. Теперь это была карта бедствия: багровые и коричневые следы подошв, мелкие лужи, которые еще не успели убрать, и яркие пятна зеленых, желтых и красных бумажек, прикрепленных к одежде людей. Кинко замер, не в силах сделать шаг, ступни будто приросли к порогу лифта. В этот хаос, как снаряд, влетел Такеши. Обычно травматолог вечно улыбался, отпускал шутки в ординаторской и хлопал интернов по плечу, рассказывая бесконечные анекдоты. Сейчас Курокава его не узнал. Такеши пробежал мимо, и его лицо было перекошено гримасой, не имеющей ничего общего с веселостью. Это была маска хирурга, работающего на пределе: глаза сужены, на скулах ходят желваки, рубашка наполовину выбилась из брюк и была обильно забрызгана алым. — Куросава! Живо за мной! — рявкнул тот так, что интерн вздрогнул. Голос резанул, как пощечина, выдергивая из ступора. Кинко дернулся, едва не споткнувшись о порог, и побежал. Его легкие сжимало от вони, а глаза разбегались. Принцип сортировки здесь впервые предстал перед ним не красочными картинками из учебника. «Зеленые» сидели у стены, отделались порезами и ушибами, они сами зажимали раны, глядя в пустоту. «Желтые» лежали на носилках в очереди, их стоны были тише, это были те, кто мог подождать. «Красные» — те, кого тащили в операционные или реанимационные залы прямо сейчас, не останавливаясь. И «черные». Черные карточки он заметил краем глаза над простынями, у дальней стены, куда санитары молча складывали тела. Это был ад на земле. Не тот, где горят огни и пляшут черти. А тот, где страх, боль и смерть просто перемешались в одной куче, на холодном кафеле обычной больницы, куда он каждое утро заходил с чашкой кофе. А он думал, что в палате Хайтани был ад. И тогда его накрыло. Среди всех этих стонов, криков и запаха топлива Куросава вдруг с кристальной ясностью понял: это реальность. Из нее нельзя выключиться, нельзя нажать паузу. Страшная реальность, от которой захотелось сжаться в комок и проснуться. Зажмуриться, чтобы открыть глаза в своей кровати, мокрый от пота, и услышать вместо этого крика тиканье будильника. Но это был не сон. Ночной кошмар заканчивается пробуждением. Этот кошмар только начинался, и Такеши, оглянувшись на ходу, рявкнул снова, заставляя ноги двигаться прямо в самое пекло. — Рейн, справишься? — крикнул он через весь зал. Он прищурился, видя, как она кивает, осматривая какого-то мужчину. — Ты чего замер?! Иди, обрабатывай раны зеленым! Курокава не успел ответить, как и след Хиоко простыл. Он лишь вздохнул и побрел к пациентам. Он сделал шаг в сторону зоны, где воздух был другим, здесь не кричали. Здесь сидели тихо. Люди с порезами, ушибами, переломанными руками, замотанными в подручные тряпки, просто ждали. У них был шок и пустые глаза. Куросава подошел к первому. Это был старик лет семидесяти, с аккуратно зачесанными седыми волосами, испачканными чем-то темным. Одежда была порвана, на левой руке глубокая рваная рана, кровь уже запеклась коркой, но он даже не прижимал её. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел прямо перед собой. Но не в пустоту. Он наблюдал за суетой медсестер, за тем, как санитары проносят носилки, за тем, как интерн подошел к нему с дрожащими руками. Глаза у него были умные, чересчур спокойные. Такие глаза Кинко видел у своих преподавателей и профессоров, которые видели всё. — Здравствуйте... — начал Кинко, опускаясь на корточки перед стариком. Голос сорвался. Он кашлянул, прокашлялся. — Я сейчас обработаю рану. Будет больно. Старик медленно перевел взгляд с общей картины хаоса на лицо интерна. Посмотрел внимательно, изучающе. На тонкие, еще детские пальцы, которые разворачивали стерильную салфетку. На то, как парень сглотнул, пытаясь справиться с комом в горле. — Ты дрожишь, мальчик, — сказал старик. Голос был тихий, хрипловатый, но твердый. Кинко дернулся, пытаясь сделать вид, что это не так, но руки выдали его, салфетка выскользнула и упала на пол. Он выругался про себя, потянулся за новой. — Я в порядке... Сейчас... Старик не настаивал. Он просто продолжал смотреть на то, как интерн неуклюже пытается захватить край раны, чтобы смыть грязь. — Перекись не лей сразу, — вдруг тихо сказал старик. — Сначала убери крупное. Пальцем, если пинцета нет. Грязь уйдет вглубь, если лить сверху. Кинко замер, поднял растерянные глаза. Старик смотрел на него с легкой, едва заметной усмешкой в уголках губ. — Откуда вы... — Я сорок лет в хирургии, — перебил старик. — На пенсии. Но, как видишь, бывших врачей не бывает. — он кивнул на свою руку. — Давай. Покажи, чему тебя научили. Кинко сглотнул. Почему-то эти слова, сказанные спокойным голосом, подействовали лучше, чем любой окрик Такеши. Он глубоко вздохнул, заставляя пальцы перестать дрожать. Аккуратно, как учили, начал убирать крупные частицы грязи с краев раны. — Так... — тихо сказал старик, глядя не на свою рану, а на руки интерна. — Хорошо. Не дави. Ты не мясо рубишь, ты помогаешь телу вспомнить, как оно заживает. — Я... я никогда не видел такого, — выдохнул интерн, не поднимая глаз. — Там, наверху, было тихо. А здесь... Это же ад. — Это не ад, — спокойно ответил старик. — Ад будет завтра утром, когда ты придешь на смену, а здесь будет пусто и чисто. И ты будешь помнить каждый крик. А сегодня просто работа. Куросава замер с ватным тампоном в руке. — Я не знаю, смогу ли... Старик вдруг шевельнулся и здоровой рукой накрыл ладонь интерна. Крепко, по-отцовски. — Сможешь. Ты же здесь, не сбежал. Ты стоишь на коленях в чужой крови и обрабатываешь рану старику, вместо того чтобы рыдать в углу. Значит, сможешь. Курокава поднял глаза. В умных, выцветших глазах старика не было жалости. В них было спокойствие и какая-то древняя, уставшая мудрость. — Знаешь, что самое страшное в нашей профессии? — спросил старик. Кинко покачал головой. — Привыкнуть. Не бояться смерти, не видеть в ней ничего особенного. Ты сейчас дрожишь - и это правильно. Ты живой. Запомни этот день. Запомни, как воняет кровью и страхом. Запомни, как трясутся руки. А потом, через двадцать лет, когда какой-нибудь зеленый интерн будет так же трястись перед тобой, ты накроешь его руку и скажешь: "Не лей перекись сразу. Убери крупное". Курокава почувствовал, как к глазам подступило что-то горячее. Он резко моргнул, прогоняя это. — Спасибо... — Не благодари. Работай давай, — буркнул старик, но в глазах его мелькнуло что-то теплое. — И бинтуй туже. Я не мальчик, кожа старая, давящая повязка лучше остановит кровь. Кинко кивнул и продолжил. Руки больше не дрожали. — У тебя есть отличный пример. — вновь начал старший, смотря куда-то вдаль. — Рейн, кажется. Ассистировала мне когда-то давно, ещё совсем зеленой. Старик усмехнулся, пока интерн работал, слушая историю. — Да, она тут у нас местная легенда. Я только вышел от бандита, что к нам доставили. Второй раз уже к ней попадает и второй раз выживает. — он сделал паузу, голова уже начинала побаливать от крика ребенка под боком. — Страшный тип, очень, а брат его - как собака охранная, вцепится в любого, кто не так посмотрит. А Рейн-сан его выгоняет пинками из реанимации, представляете? Единственная, кто может хоть слово им сказать! Интерн поднимает свои карие глаза вверх, видит смеющегося мужчину. — Значит не изменилась… ещё тогда огонь в глазах горел. Я ещё боялся за неё. У таких два варианта судьбы: либо потухнет сразу, либо разгорится сильнее в десять раз.