13. Сигарета и вера

Вечер. Реанимация. Палата номер три. За окном давно стемнело, и зимний вечер прижимался к стеклу чернотой, в которой изредка вспыхивали далекие огни города. В палате горел приглушенный свет только над койкой и пара дежурных ламп под потолком. Мониторы пищали ровно, убаюкивающе, но Ран не спал. Он лежал и смотрел в потолок. Уже третий час. Просто лежал и смотрел. Мысль о ногах не отпускала. Она сидела в голове занозой, пульсировала в такт сердцу, сверлила дыру в черепе. Он пробовал не думать - не получалось. Пробовал убедить себя, что всё будет хорошо, врачи же сказали, «если повезет». От этого «если» хотелось выть. Дверь открылась. Ран дернулся, повернул голову и увидел невысокого мужчину в белом халате, с внимательными серыми глазами и спокойным, чуть усталым лицом. Нейрохирург. Тот, с кем она оперировала. — Добрый вечер, господин Хайтани, — сказал Сато ровно, подходя к койке. В руках появилась история болезни и какие-то снимки. — Как самочувствие? Ран смотрел на него. В сиреневых глазах ни капли той наглой игривости, что была в прошлый раз. Только пустота и напряжение. — Нормально, — ответил коротко. Голос сел, пришлось откашляться. — Руки шевелятся, голова варит. Сато кивнул, повесил снимки на световую панель, включил подсветку. На рентгене четко виднелись позвонки, металлические конструкции, место повреждения. — Я пришел поговорить о вашем состоянии, — сказал Сато, не оборачиваясь. — Операция прошла успешно. Мы освободили спинномозговой канал, убрали давление на нервные окончания. Металлоконструкция стоит правильно, позвонки зафиксированы. Ран слушал, сжимая край простыни. В груди колотилось, но он держал лицо. — И? — спросил он. — Что с ногами? Когда встану? Сато обернулся. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом подошел ближе, присел на край стула, который Риндо оставил у койки. — Господин Хайтани, я буду с вами честен, — сказал он тихо. — Медицина не точная наука. Мы сделали всё, что могли. Технически операция идеальна. Но повреждение было серьезным. Очень серьезным. Спинной мозг - это не кость, которая срастается. Это нервная ткань. Она восстанавливается медленно, непредсказуемо и не всегда. Ран смотрел на него, не моргая. — Вы хотите сказать, что я могу не встать? Сато выдержал взгляд. — Я хочу сказать, что мы не знаем, — ответил он ровно. — Никто не знает. Сейчас у вас отек, нервные окончания сдавлены, передача сигналов нарушена. Это может пройти через неделю, через месяц, через полгода. А может не пройти совсем. Тишина повисла в палате, густая, тяжелая, как свинец. Ран молчал. Смотрел куда-то в стену, сквозь Сато, сквозь больницу, сквозь этот чертов город. — Сколько? — спросил он наконец. — Сколько ждать, чтобы понять? — Минимум месяц, — ответил Сато. — Первая динамика обычно видна через три-четыре недели. Если появятся хоть малейшие движения, значит шанс есть. Если нет... — он замолчал, не договорив. — Если нет - я овощ, — закончил за него Ран. Голос ровный, но в нем звенело что-то, отчего Сато на секунду отвел глаза. — Не овощ, — поправил он мягко. — Вы сможете сидеть, двигать руками, жить полноценной жизнью... но ходить, скорее всего, нет. Ран закрыл глаза. Сато посидел еще минуту, потом поднялся. — Завтра придет физиотерапевт, начнем пассивную разработку. Это важно, чтобы мышцы не атрофировались. Если появятся вопросы - зовите. Он вышел. Дверь закрылась. Ран остался один. Тишина давила. Мониторы пищали равнодушно, равнодушно гудела вентиляция, равнодушно светили лампы. Всему миру было плевать. Он попытался пошевелить ногами. С рывком, с усилием, со всей злостью, которая клокотала внутри. Ноль. Он ударил кулаком по койке насколько позволяли капельницы и слабость. Вышло жалко, вяло. Даже ударить нормально не мог. В груди разрасталось что-то черное, липкое, удушающее. Он никогда не испытывал такого страха. Никогда. Даже когда в него стреляли в первый раз. Даже когда видел смерть в лицо. Там было понятно: либо ты, либо тебя. Там можно было драться, бежать, стрелять в ответ. А здесь не с кем драться. Не от кого бежать. Враг внутри, и он невидим. Исход решают не пули, не связи, не деньги, не власть. Исход решают какие-то нервные окончания, которые могут срастись, а могут и нет. И никто не может гарантировать результат. Ни его положение в Бонтене. Ни деньги, которые он может заплатить. Ни люди, которые пыль будут сдувать. Ничего. Он - калека. Беспомощный кусок мяса, который не может даже встать с кровати. Ран смотрел в потолок, и впервые за многие годы по щеке скатилось что-то мокрое. Он даже не сразу понял, что это слеза. Стер ее тыльной стороной ладони, грубо, зло. — Нет, — сказал он вслух. Голос хрипел, срывался. — Нет, блядь. Я не сдохну овощем. Не для того я столько лет выживал. Он снова попытался пошевелить пальцами ног. Снова. И снова. И снова. Ничего. Где-то глубоко внутри, в том месте, где у нормальных людей живет надежда, у Хайтани разрасталась черная дыра. И он не знал, чем ее заткнуть. За окном мерцал холодный зимний город. В палате было тихо. А он лежал и смотрел в потолок, и впервые в жизни по-настоящему боялся. Не смерти. Смерть он видел много раз. Он боялся жизни, жизни в инвалидном кресле. Жизни, где он будет зависеть от других. Жизни, где он уже не он.

***

Ночь. Больница. Служебный вход. Риндо вышел на улицу, и холодный зимний воздух ударил в лицо, обжигая легкие. После духоты реанимации, после запахов лекарств и стерильности этот морозный воздух казался почти живым. Он остановился на крыльце, закурил, глядя в пустоту. В голове не укладывалось. Ран, его брат, тот, кто всегда был сильнее, быстрее, злее. Тот, кого Риндо боялся и обожал одновременно. Лежит там, в палате, и просит убить его, если не встанет. Риндо сжал сигарету так, что фильтр смялся. — Твою мать, — выдохнул он в пустоту. — Грубо. Голос раздался слева, из темноты. Риндо резко обернулся, рука дернулась к поясу, там, где обычно висит оружие. Сейчас, конечно, ничего не было. Из тени у стены выступила женская фигура. Лилико стояла, прислонившись плечом к холодной стене, и курила. Поверх темно-синей хирургической формы на ней было накинуто легкое пальто явно не по погоде. Волосы распущены и падают на плечи, в темноте кажутся почти полностью черными. В свете уличного фонаря блеснули глаза, нежно-голубые, холодные, спокойные. Она сделала затяжку, выпустила дым в морозный воздух и даже не взглянула на него. Смотрела куда-то в темноту, мимо. Риндо замер, секунду просто смотрел на нее. Потом медленно выдохнул. — Вы здесь, — сказал он наконец. — Курю, — ответила она ровно. — Тоже умею. Пауза. Она стояла и курила, и, кажется, ей было плевать на холод, на ночь, на него. — Дадите прикурить? — спросил он вдруг. Лилико перевела взгляд. Посмотрела на него мельком, на долю секунды. Потом молча протянула пачку и зажигалку. Риндо взял, прикурил, вернул. Они стояли рядом, курили и молчали. Две фигуры у служебного входа, подсвеченные тусклым фонарем. За спиной гудела больница, впереди - ночной город. — Спрашивать будете? — спросила Лилико, не глядя на него. Риндо докурил, бросил бычок в урну. Посмотрел на нее. В темноте ее лицо казалось вырезанным из мрамора, четкие линии, никаких лишних эмоций. — Какие прогнозы? — спросил он прямо. — С вашего взгляда. Не с того, что врачи говорят родственникам, чтобы не пугать. А с вашего, честно и без утешений. Лилико вдохнула побольше дыма, повернулась к нему. В глазах ни капли той дежурной врачебной вежливости, которую Риндо привык видеть у медиков. Только холодная, спокойная правда. — Честно? — переспросила она. — Хотите честно? — Да. Она смотрела на него долго. Оценивающе. Потом заговорила ровно, без эмоций, как на лекции: — Повреждение серьезное. Операция прошла идеально, насколько это вообще возможно. Но спинной мозг - не кость. Он может восстановиться, а может и нет. Никто не даст вам гарантий, ни я, ни Сато, ни профессора из Токио, ни светила мировой нейрохирургии. Риндо слушал, и с каждым ее словом кулаки сжимались сильнее. Он смотрел куда-то вниз, на асфальт, на свои руки, на окурок в урне. Губы сжались в тонкую полоску, желваки заходили на скулах. Лилико смотрела на него. На эти кулаки. На это лицо, искаженное внутренней болью, которую он пытался спрятать. На человека, который привык решать проблемы силой, а сейчас стоял и слушал приговор, над которым был не властен. Она помолчала. Потом сказала тише, чуть мягче, насколько вообще была способна: — Знаете про самовнушение? Риндо поднял голову. Посмотрел на нее непонимающе. — В смысле? — В прямом. Это у нас называется психосоматикой. Мощная штука, на самом деле. — Она сунула руки в карманы пальто, чуть поежилась, наконец-то почувствовала холод. — Вижу каждый день. Девчонки пьют какую-то бурду, чтобы быть энергичней. Бесполезное занятие, таблетки - откровенный шлак. А они чувствуют себя лучше. Говорят, что будто заново родились. Знаете, почему? Риндо молчал. Смотрел на нее. — Потому что поверили, — сказала Лилико. — Мозг - штука сложная, но интересная. Он может убить, а может вытащить с того света. Исследований полно. Те, кто верит, что встанут, встают чаще. Те, кто смирился и ждет чуда, чаще остаются лежать. Это не магия, но работает. Она посмотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде не было жалости. Только сухая, спокойная уверенность. — Не хочу показаться нереалистичной, — добавила она. — Уж поверьте, я многое повидала. Оптимисты выживают чаще, пессимисты умирают или остаются овощами. Те, кто не верят, так и заканчивают. Риндо смотрел на нее долго, очень долго, а потом отвел взгляд. Снова посмотрел на свои руки. — Вы ему это скажете? — спросил он тихо. — Если спросит - скажу, — ответила Лилико. — Но он не спросит, он спросит про гарантии. А гарантий нет. Она отвернулась, собираясь уходить. Сделала шаг, остановилась. — Передайте ему одну вещь, — сказала она, не оборачиваясь. — Скажите, чтобы верил. Да, скажет, что глупо, да, подумает, что жалость. По барабану. И пусть каждый день, каждую минуту, каждую секунду, когда не спит, пытается ими шевелить. Даже если кажется, что бесполезно. Даже если кажется, что он дурак. Пусть пробует. Это единственное, что он может сделать. Риндо смотрел ей в спину. — Вы придете завтра? Лилико обернулась. В глазах застыло легкое удивление, будто вопрос был странным. — Я работаю, — ответила она. — Приду. И ушла в темноту, растворилась в ночи, оставив после себя только запах табака и легкий морозный воздух. Риндо стоял один у служебного входа. Докурил вторую сигарету. Посмотрел на окна реанимации. — Слышал, брат? — прошептал он. — Борись. И пошел обратно в больницу. Риндо возвращается в палату. Ран не спит, смотрит в потолок, ждёт. — Где был? — спрашивает хрипло. — Курил, — отвечает Риндо. Пауза. Ран смотрит на него, на что Риндо лишь отводит взгляд. — Видел её, — добавляет Риндо после молчания. — Рейн курила у входа. Ран замирает. В сиреневых глазах отражается напряжение и надежда. — И? — Говорил с ней. Спросил прогнозы. — И? — Ран почти рычит от нетерпения. Риндо тяжело садится на стул, трёт лицо руками, массирует переносицу. — Сказала, что гарантий нет. — Ран лишь отводит взгляд, поморщившись. Всё, как обычно. — Дальше слушай. Сказала про самовнушение. Ран нервно усмехается, с явным возмущением смотря на брата. — Дай договорить. Она врач, таких, как ты вытаскивает каждый день. Ты не первый и не последний. — делает короткую паузу, наблюдая за реакцией на подводку. — Самовнушение работает, есть целые исследования. Те, кто верят - чаще всего встают, те, кто запирается в себе - остаются. — Бред какой. — Думаешь бред? — Риндо усмехается, отводя взгляд, — А она верит, врач верит. Сечешь разницу между тобой, нихера не понимающим в медицине, и ней, что потратила на это полжизни? Сказала, что примеров тысячи. Бабы молодые пьют таблетки для повышения энергии. Пьют откровенный шлак, но говорят, что будто переродились. Больные раком. Те, кто шутят над собой, живут и верят - побеждают, те, кто смирился и пошел писать завещание - сам понимаешь. Ран слушает молча, долго молчит. — Всё, что ты можешь делать - верить и пытаться пошевелить ногами. Можешь кричать на меня, говорить, что это глупо, думать, что дурак. — Риндо пристально смотрит прямо в глаза брату. — Но продолжай работать. Каждый час, каждую минуту, каждую секунду, если не спишь. — Она это сказала? — спрашивает наконец. — Да. — Мне, — Ран криво усмехается, — она такого не скажет. — Скажет, если спросишь, — отвечает Риндо. — Она так и сказала. «Если спросит - скажу». Ран закрывает глаза. — Иди, — говорит тихо. — Завтра приходи. Риндо уходит. Ран остаётся один. Внутри что-то странное, что-то тёплое, колючее, неуместное. — Вера, — шепчет он одними губами. И впервые за вечер пытается пошевелить ногами. Снова. И снова. Утро. Реанимация. Палата номер три. Ран проснулся за час до обхода. Проснулся и первым делом попытался пошевелить ногами. Уже автоматически, как дышать. Ничего. Он выдохнул, закрыл глаза, приказал себе не думать. Потом открыл и уставился в потолок. За эти дни он стал учиться ждать. Раньше не умел, привык брать, решать, двигаться. А теперь лежал и смотрел в одну точку, и время тянулось резиной. Дверь открылась. Ран повернул голову и увидел двоих. Лилико вошла первой, темный хвост, синяя форма. Спокойная, холодная, собранная. Даже не взглянула на него, сразу прошла к мониторам, к капельнице, к столику с бумагами. За ней вошел Такеши. Тот самый, из холла. Высокий, крепкий, в белом халате, на лице играла привычная легкая улыбка человека, которому жизнь кажется забавной штукой. В руках какой-то прибор, молоточек неврологический, пара бумаг. — Доброе утро, господин Хайтани, — бодро сказал Такеши, подходя к койке. — Я доктор Хиоко, травматолог. Сегодня будем смотреть динамику. Ран кивнул. Смотрел мимо него на Лилико. Она стояла у столика, что-то быстро писала, даже не поднимая головы. Такеши тем временем откинул одеяло, открывая ноги. Ран внутренне сжался, каждый раз, когда кто-то смотрел на его неподвижные конечности, внутри что-то обрывалось. Но вида не показывал. — Так, — Такеши взял молоточек, начал водить по стопам, по голеням, по бедрам. — Чувствуете что-нибудь? — Нет, — ответил Ран ровно. — А здесь? — Нет. — А если вот так? Ран молчал. Смотрел в потолок, потом перевел взгляд на Лилико. Она стояла боком к нему, писала, и даже не смотрела в их сторону. Волосы собраны в хвост, открывают шею, линию скул. На лице никаких эмоций. Просто работа. — Вообще никаких ощущений? — уточнил Такеши, продолжая водить молоточком. — Сказал же нет, — отрезал Ран. Голос жестче, чем хотел. Такеши поднял глаза, посмотрел на него с легким любопытством. Ничего не сказал. Продолжил проверку. Он лежал на этой проклятой койке, абсолютно беспомощный, а вокруг него стояли люди и смотрели на его ноги, что он теперь считал бесполезными кусками мяса. На его тело, на то, что перестало подчиняться разуму. Такеши смотрел профессионально, оценивал, прикидывал прогнозы, строил планы реабилитации. Это было нормально, это его работа. Но была ещё она. Лилико стояла чуть поодаль, у стены, уставившись в бумаги, которые за это время, наверняка, уже были прочитаны. Она не подходила, не вмешивалась, просто стояла. И самое страшное - она не смотрела на его ноги. Она смотрела в карточку. Всё время, пока Такеши водил иглой по его бёдрам, задавал вопросы, делал пометки, Лилико стояла и смотрела в бумаги, перелистывая страницы. Ран не понимал, что чувствовать. Злость? Да. Бешеную, глухую злость на весь мир, на себя, на этих врачей, на свою беспомощность. Ему хотелось заорать, прогнать всех к чёртовой матери, швырнуть что-нибудь в стену, разнести эту стерильную палату в щепки. Чтобы никто не видел, чтобы никто не смотрел. Унижение? Тоже да. Лежать перед людьми, как кусок мяса, не имея возможности даже пошевелиться, когда они трогают твои ноги, а ты ничего не чувствуешь. Это было хуже, чем любое поражение в драке. Хуже, чем пуля, хуже, чем нож в спину. Стыд? Он не привык стыдиться. Хайтани Ран не знал, что это такое. Но сейчас, когда эта женщина, эта врач с ледяными глазами, стояла и демонстративно смотрела в документы, чтобы не видеть его беспомощности... Это было что-то похожее. Она не смотрела. Все смотрели: Такеши смотрел, медсестра, которая проверяла показатели, украдкой косилась. А она нет. Почему? Из брезгливости? Не похоже, она не из тех, кто брезгует. Она органы руками зажимала, когда его оперировала. Восемь часов стояла, когда сердце останавливалось. Она видела его тело в разрезе, видела его органы, его кровь, его внутренности. Что ей какие-то ноги? Из жалости? Этого Ран не вынес бы. Жалость от неё была бы хуже пули. Он бы не пережил, если бы эти голубые глаза посмотрели на него с жалостью. Или... она понимала? Понимала, что он чувствует? Что каждый взгляд на его обездвиженные конечности - это маленькая смерть? Что он и так на грани, и лишний взгляд может добить? Ран смотрел на неё. На её тёмную макушку, опущенную вниз, на неподвижную позу, на руки, надежно фиксирующие документы. Она стояла, как статуя. Только ветерка не хватало. И внутри, под слоем злости, унижения и отчаяния, шевельнулось что-то тёплое. Какая-то дурацкая, неуместная благодарность. Спасибо, что не смотришь. Спасибо, что не видишь меня таким. Спасибо, что даёшь мне минуту, когда я могу быть просто пациентом, а не инвалидом под микроскопом. — У тебя сегодня что? — спросил он вдруг, обращаясь к Лилико. Ран навострил уши. Она даже не подняла головы от бумаг. — Я тебе тридцать раз за сегодня уже повторила, — ответила ровно, продолжая писать. — Одна плановая с Сато. Такеши хмыкнул, постукивая молоточком по колену Рана. — Что-то много у тебя нейрохирургии в последнее время, — заметил он с легкой усмешкой. — Прямо тянет туда? Лилико подняла глаза от бумаг. Посмотрела на него, скорчила лицо потешно. — Он ассистирует, — ответила коротко. — Я оперирую, учиться надо. Такеши улыбнулся. Широко, открыто, довольно. — Учиться, значит, — протянул он. — Ну-ну. В его голосе было что-то такое, отчего Ран напрягся. Не ревность - нет, он не имел на это права. Но какая-то неприятная, липкая эмоция шевельнулась в груди. Такеши закончил проверку, накрыл ноги одеялом, записал что-то в свои бумаги. — Динамики пока нет, — сказал он буднично. — Но это нормально, рано еще, будем ждать. Ран молчал, смотрел на Лилико. Она закончила писать, захлопнула историю болезни, повесила на спинку кровати. Развернулась к выходу. — Такеши, зайдем в 19? Там мужик бунтует. Лилико остановилась у двери, обернулась. — Просишь как травматолога? — спросил он с усмешкой — Ты и сама справишься. Словесно, ну хотя, зная тебя.. — Физически я могу справляться только с тобой, иди сюда. Хиоко демонстративно обнял себя, изображая страх. — Зайду, — сказал коротко. — Пошли. И вышли вместе. Такеши задержался на секунду, посмотрел на Рана. — Не скучайте тут, — бросил он с улыбкой и вышел следом. Дверь закрылась. Ран остался один. Лежал, смотрел в потолок, и в голове крутилось одно: «Он ассистирует, я оперирую. Учиться надо». Сато. Нейрохирург. Тот, с кем она проводит время. Тот, к кому она ходит учиться. Тот, кто стоит рядом с ней в операционной. Ран сжал кулаки. Бесполезно, конечно, но хоть что-то, закрыл глаза. И снова попытался пошевелить ногами.