16. Зеркало души

Ночь. За окном стояла глухая зимняя ночь, черная, непроглядная, без единой звезды. Где-то там, в темноте, лежал город, который даже не знал, что творится за этими стенами. А здесь, в больнице, время сошло с ума. Ран не спал. Он лежал и смотрел на дверь уже третий час. Риндо ушел час назад выкурить, наверное, десятую сигарету за вечер. В палате было тихо, только мониторы пищали свой ровный ритм. Работа онлайн наскучила, телефон надоел, всё было скучно. Оставалось только ждать, а ждать Ран Хайтани не любил и не умел. Он уже перестал ждать. Точнее, ждал, но без надежды. Риндо рассказал: сотни пострадавших, врачи валятся с ног, операционные работают круглосуточно. Она там, где-то там, за этими стенами, режет, шьет, спасает, теряет. Он даже не знал, почему это так важно. Почему он не может уснуть, пока не увидит, что она жива. Почему внутри сидит этот холодный, липкий страх не за себя. Дверь открылась без стука. Ран дернулся, повернул голову и замер. Она стояла в дверном проеме, держась рукой за косяк. Не заходила. Просто стояла, будто собиралась с силами, чтобы сделать следующий шаг. Лилико Рейн. Он узнал её не сразу. Волосы, те самые роскошные, темные волосы, которые она иногда распускала, были стянуты в тугой пучок на затылке. Но пучок сдал позиции: пряди выбились, повисли сосульками у висков, прилипли ко лбу, к шее. Поверх хирургической формы был накинут белый халат, расстегнутый, грязный, с темными пятнами. Ран не хотел думать, что это за пятна. Кровь, много крови. Засохшая, черная, въевшаяся в ткань. Откуда-то из-под халата торчал край синей формы, такой же мятой. Он никогда не видел такого лица. Серое, как больничная простыня. Под глазами черные провалы, такие глубокие, что казалось, туда можно провалиться. Губы потрескались, обветрились и, кажется, были покусаны. Щеки ввалились, скулы заострились, будто она похудела за эти дни на десяток килограмм. Но страшнее всего были глаза. Эти невероятные, нежно-голубые глаза, которые он запомнил еще в первую госпитализацию, такие ледяные, холодные, рентгеновские. Сейчас они смотрели на него и не видели. Красные, с лопнувшими сосудами, с темными кругами до половины лица. В них не было ни льда, ни холода. В них была пустота. Такая глубокая, что становилось страшно. Она сделала шаг. Потом другой. Подошла к столику, взяла историю болезни. Руки мелко, едва заметно, подрагивали. Она открыла, попыталась писать, но ручка выскользнула, упала на пол. Лилико даже не нагнулась. Просто стояла, смотрела на свои пустые руки, будто не понимала, что делать дальше. Ран молчал. Смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она подняла голову. Посмотрела на него. Впервые за эти секунды увидела. — Рейн-сан, — сказал Ран тихо. Голос сел, — Вы как? Она моргнула. — Я? — переспросила она сиплым голосом. — Я в порядке. — Врете, — сказал Ран просто. Она посмотрела на него, потом отвела взгляд, подняла ручку, попыталась снова писать. — Рейн-сан, — снова позвал он. — Садитесь, посидите. Хотя бы две минуты. Она замерла, посмотрела на него. — Я не могу сидеть, — ответила она хрипло. — У меня обход. Потом операция, потом еще обход. — Вы рухнете, — сказал Ран. — Прямо здесь. Она молчала. Смотрела на него. Потом вдруг не сдержалась. Поднесла руку к лицу, с силой потерла переносицу. Глаза закрылись на секунду. Когда открылись, в них не было слез, не было даже влаги. Только пустота и боль, которую она даже не пыталась скрыть. Потому что не было сил. — Вы знаете, — сказала она вдруг. Голос ровный, но такой тихий, что приходилось вслушиваться. — На моем столе за последние несколько суток умерло три человека. Ран замер. — Сато Хироки, — продолжила она, глядя куда-то мимо него. — Сорок два года. Множественные травмы, внутреннее кровотечение. Я не успела. Он истек кровью у меня на руках. Пауза. — Ямамото Рэйко. Двадцать девять лет. Беременность восемь недель. — Голос дрогнул, но она справилась. — Разрыв аорты. Я пыталась два часа. Бесполезно. Еще пауза. — Танака Кента. Восемнадцать лет. — Она закрыла глаза. — Парень, который просто летел этим рейсом. Возвращался домой к матери. Повреждения, несовместимые с жизнью. Я даже не успела начать. Тишина повисла в палате, тяжелая, как свинец. Лилико открыла глаза. Посмотрела на него, и в этом взгляде не было ничего. Ни жалости к себе, ни просьбы о сочувствии. Только сухая, страшная правда. — Я запоминаю их всех, — сказала она тихо. — Каждого. Навсегда. Это мой долг. Они были на моем столе, и я не смогла, теперь они будут со мной всегда. Ран молчал. Смотрел на неё и не узнавал. Не ту холодную стерву, которая резала его словами в прошлый раз. Не ту неприступную женщину, которая смотрела сквозь него. А человека. Живого человека, который носит в себе смерть других людей, потому что по-другому не умеет. Она снова взяла ручку. Попыталась писать. — Больница разрывается, — сказала она, не глядя на него. — Люди кричат, начальство требует отчётов, родственники орут в коридорах, новые поступают каждые полчаса. У меня нет времени даже выпить воды. Поэтому оставьте своё сочувствие и молчите, если нет никаких осложнений. Ран смотрел на неё. На эти дрожащие руки. На этот пучок, который разваливался на глазах. На пятна крови на халате. На глаза, которые видели смерть восемнадцатилетнего мальчика и не могли заплакать, потому что слёз уже не осталось. И вдруг он понял. Понял, почему она всегда такая холодная. Почему смотрит сквозь. Почему не подпускает. Потому что если подпустить - раздавит. Если начать чувствовать - не выжить. А ей нужно выживать. Каждый день, каждую ночь, каждую операцию. Она не железная. Она просто научилась не плакать. — Рейн-сан, — сказал он тихо. Она не ответила, уткнувшись в бумаги. — Сядьте, — сказал он. — Пожалуйста. — Мне надо идти, — ответила она хрипло. — Никуда вы не дойдете, — сказал Ран. — Рухнете в коридоре. Садитесь. Хотя бы на минуту. Лилико медленно подошла, опустилась на стул, рука с ручкой упала на колени. Голова чуть склонилась. Глаза закрылись. — Две минуты, — сказала она одними губами. — Только две. Ран смотрел на неё. На эту женщину, которая спасла ему жизнь дважды. Которая сейчас сидела у его койки, серая, страшная, сломанная, и позволяла себе пять минут слабости. И впервые за долгие годы он не знал, что сказать. Не потому что не умел. А потому что слова были лишними. Он просто лежал и смотрел на неё. И ждал, когда она откроет глаза. Она потерла лицо руками, жест, который должен был стереть усталость, но стер только остатки самообладания. Поднялась, даже не взглянула на него. Дверь закрылась. Ран остался один. Тишина давила, мониторы пищали равнодушно. За окном висела черная зимняя ночь. А в голове стоял ее голос, перечисляющий имена. Сато Хироки. Ямамото Рэйко. Танака Кента. Сорок два года. Двадцать девять. Восемнадцать. Она помнила их всех. Не просто фамилии из карточек. Она помнила, сколько им лет, знала, что у Ямамото Рэйко была восьмая неделя беременности, знала, что Танака Кента летел к матери. Она запоминала это и носила в себе как груз, как долг, как наказание за то, что не смогла. Ран смотрел в потолок, и внутри ворочалось что-то тяжелое, липкое, чужое. Он думал о своей жизни. Сколько их было? Тех, кого он отправил на тот свет? Он не считал. Это было неважно. Работа, разборки, конкуренты, предатели. Случайные, неслучайные. Он стрелял, резал, приказывал и забывал. Через час уже не помнил лиц, через день - имен. Ему было плевать, они были никем. Препятствиями на пути. Он не знал, сколько им было лет. Двадцать? Сорок? Восемнадцать? Ему было все равно. Он не знал, к кому они летели, кого оставили, кто их ждал. Это не имело значения. А она помнила. Эта женщину, чьи руки по локоть в крови, но в другой крови, той, что лечит, спасает, борется до последнего. Она помнила каждого, кого не смогла. И каждого, кого спасла тоже, наверное. Только об этом она не говорила. Ран закрыл глаза. Он убивал - она спасала. Он отнимал - она возвращала. Он не помнил лиц - она запоминала истории. И жизнь свела их в одной палате. Его, бандита с татуировками на полтела, и её, женщину с глазами цвета зимнего неба, которая носила в себе чужие смерти, потому что иначе не умела. Обычно в таких историях всё красиво. Ангел и демон, свет и тьма. Она его исцелит, он станет хорошим, они будут жить долго и счастливо. Ран криво усмехнулся в темноту. Чушь. Никакой он не демон. Просто убийца. Их там, за спиной, десятки, может, сотни. И никакой ангел это не отмоет. А она - не ангел, она просто человек, который каждую ночь видит лица тех, кого не спас. И это не делает её святой, это делает её живой. Слишком живой для этого мира, для его мира. Мысль была колючей, противной, рвала изнутри. Она лечит его. Снова и снова вытаскивает с того света. А он, может, когда-то заказывал таких, как она. Или таких, как её пациенты. Или её саму мог бы заказать, если бы дороги пересеклись по-другому. Они по разные стороны. Всегда были, и всегда будут. Как две параллельные прямые. «Параллельные линии никогда не сходятся...» И этот дурацкий романтический троп «зло притягивается к добру» здесь не работал. Потому что не было притяжения, было что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. Нечистая совесть? Проклятие? Или просто впервые в жизни он увидел человека, который живет не для себя. И от этого его собственная жизнь казалась еще более пустой и вонючей. Ран сжал кулаки. — Шевелись, — прошептал он одними губами. — Шевелись, тварь. Ноги молчали. Он попытался снова. И снова. И снова. Не ради неё, ради себя. Потому что лежать здесь, под взглядом человека, который помнит имена всех, кого потерял, и знать, что ты сам не помнишь ни одного из тех, кого убил, это было хуже любой боли. Где-то в коридоре загремели каталкой. Жизнь в больнице продолжалась. Рейн, наверное, уже стояла в операционной, готовясь к новой схватке со смертью. А Ран лежал и пытался шевелить ногами. И впервые в жизни молился - не богам, не судьбе, а просто в пустоту: пусть у неё получится. Пусть она спасет. Пусть сегодня никто не умрет. Хотя бы сегодня.

***

День, когда всё закончилось. Утро. Ран проснулся и сразу понял: что-то изменилось. В коридоре не было той лихорадочной беготни, которая стояла последние дни. Шаги ровные, спокойные. Голоса не кричат. Тишина. Он лежал и ждал. Уже привычно, уже без надежды. Дверь открылась. Вошел мужчина, пожилой, в белом халате, с усталым, но спокойным лицом. Ран его видел пару раз мельком. Кажется, заведующий отделением или кто-то из старших врачей. — Доброе утро, господин Хайтани, — сказал он ровно. — Я доктор Накамура, заведующий хирургией. Сегодня ваш осмотр проведу я. Ран смотрел на него. Потом спросил: — А Рейн-сан? Накамура чуть приподнял бровь, но вида не подал. Подошел к столику, взял историю болезни. — Рейн-сан отдыхает, — ответил он буднично. — Дома. Я отправил её ещё вчера вечером. Сказал, чтобы двое суток здесь не появлялась, иначе сама станет моим пациентом. Внутри воцарилось странное чувство. Тёплое, спокойное, тихое. Она дома, не в этой проклятой больнице, не в операционной, не над телом очередного умирающего. Дома спит, наверное. Или пытается спать. Или просто лежит в темноте и смотрит в потолок. Ей не надо ничего делать. Хотя бы двое суток. Ран выдохнул. Сам не заметил, что задерживал дыхание. Накамура провел осмотр быстро, профессионально, без лишних слов. Записал показатели, проверил рефлексы, кивнул своим мыслям. — Динамики пока нет, — сказал он. — Но рано. Месяц - минимальный срок для первых изменений. Продолжайте пробовать. Ран кивнул. Накамура собрал бумаги, направился к выходу. — Доктор, — окликнул Ран. Тот обернулся. — Передайте ей... — начал Ран и запнулся. Что передать? Спасибо? Не смешите, она не для благодарности работает. Что она вообще делает для себя? А что он вообще может сказать? Ран вдруг почувствовал себя школьником. Сколько раз он уже себя так чувствовал, когда дело касалось Рейн? Накамура ждал. — Ничего, — сказал Ран. — Не надо. Дверь закрылась. Ран остался один. Лежал, смотрел в потолок, и внутри было странно, тихо, спокойно. Она дома, отдыхает. Не умирает от усталости в ординаторской. Не режет кого-то в операционной. Просто спит. Почему-то от этой мысли стало легче. Хотя какое ему дело? Она - никто для него. Чужой человек, просто врач. Просто тот, кто спас его второй раз. Но внутри легче. Почему? Он теряет контроль? Ран усмехнулся криво, одними уголками губ. — Идиот, — сказал он себе вслух. И снова попытался пошевелить ногами, уже привычно. За окном светило зимнее солнце. В коридоре было тихо. Рейн спала где-то в своей квартире, задернув шторы и отключив телефон. А он лежал и ждал, когда она вернется.

***

Ровно через два дня. Утро. Ран проснулся рано, даже слишком рано для человека, которому некуда спешить. Лежал, смотрел в потолок и считал минуты. Она должна была выйти сегодня. Если верить словам заведующего. Он поймал себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре с такой тщательностью, будто от этого зависит его жизнь. Глупо. Он знал, что глупо, но ничего не мог с собой поделать. Дверь открылась. Лилико Рейн вошла в палату, и Ран на секунду забыл, как дышать. Она была... другой. Нет, она была собой, той самой, которую он увидел впервые. Но сейчас это слово «красивая» звучало как-то по-новому. Волосы, роскошные, темные, чистые, рассыпались по плечам свободным каскадом, падали на спину, касались ключиц. Никаких заколок, никаких резинок, просто струились вниз, обрамляя бледное, но свежее лицо. Кожа сияла чистотой, под глазами - ни следа тех черных провалов, что были три дня назад. Только легкая, едва заметная синева, как память о бессонных ночах. На ней была та самая черная хирургическая форма, облегающая, подчеркивающая тонкую талию и прямые плечи. Никакого халата сверху, только черная ткань и она сама. Чистая, выглаженная, будто только что из прачечной. Глаза. Эти невероятные, нежно-голубые глаза сегодня были ясными, чистыми, без красноты и опухлости. В них не было той страшной пустоты, что он видел в ночь после катастрофы. В них был привычный холод, рабочий режим, собранность. Она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала, если бы журналы печатали хирургов в рабочей форме. Ран смотрел и не мог отвести взгляд. Дверь снова распахнулась, на этот раз с такой силой, что чуть не слетела с петель. В палату влетела Узуки. Растрепанная, запыхавшаяся, с глазами по пять йен, с тонометром в руках, который она, кажется, схватила по дороге. — Я проспала! — выпалила она с порога, глядя на Лилико с ужасом и облегчением одновременно. — Рейн-сан, простите, я проспала! Будильник не сработал, я вчера так устала после смены, что... Лилико даже не обернулась. Она стояла у столика, раскрывала историю болезни, и на её губах, Ран видел это краем глаза, мелькнула усмешка. Легкая, едва заметная, но усмешка. — Я поняла, — ответила она ровно. — Давление? Йоко замерла, потом метнулась к койке, на ходу накладывая манжету. — Сто двадцать на семьдесят пять, — выпалила она через секунду. — Пульс восемьдесят два. Температура вчера вечером была тридцать шесть и шесть... — Вижу, — перебила Лилико, записывая. — Дальше. Йоко выдохнула, немного успокоилась, начала проверять капельницу, поправлять одеяло, суетиться. Но краем глаза поглядывала на Лилико с таким выражением, будто та была инопланетным существом. — Рейн-сан, — не выдержала она наконец. — Как же я рада вас слышать такой! И видеть вас... вы выглядите... — Я была в отключке полтора дня, — перебила Лилико, не поднимая головы от бумаг. — Было бы странно, если бы я выглядела по-другому. — Всё равно, — хихикнула она. — Вы как... ну, как будто и не было этого всего. А мы тут все... — Работали, — закончила за неё Лилико. — Как и должны. Она захлопнула историю, повесила на спинку кровати. Подошла к койке, мельком глянула на мониторы, на капельницу, на повязку. Потом перевела взгляд на Рана. Встретилась с ним глазами. — Шевелите? — спросила она коротко. Ран смотрел на неё. На эти чистые волосы. На эти ясные глаза. На эту усмешку, которая только что была на губах. — Пробую. Она кивнула. — Продолжайте. — Рейн-сан, говорят, сегодня… — Йоко нервно теребила ткань хирургички, Лилико обернулась на неё. — Серьезно? — в голосе прозвучало какое-то возмущение, причину которого Хайтани пока не понимал. — Дьяволы, даже не выдохнули ещё. Развернулась и пошла к выходу, Йоко, за ней. — Интересно, кто там будет… — тихо зашептала Узуки, открывая дверь. — Это точно. Ран лишь вздохнул и снова, в который раз, послал сигнал в ноги. Ничего. Но сегодня это было неважно. Сегодня она пришла. Чистая, красивая, живая.