21. Рассвет

Он очнулся от холода. Не того, ледяного, который бил его в ознобе. А другого: прохладного, влажного, почти приятного. Кто-то вытирал его лицо, лоб, шею, и это было так хорошо, что хотелось застонать от облегчения. — Тихо, — сказал голос. Не Такеши. Он с трудом разлепил веки. Свет в палате был приглушён, только ночник горел на тумбочке. И в этом свете он увидел её, ангела, что спустился с небес. Лилико сидела на краю койки, держа в руках влажную салфетку. Волосы её были распущены, под глазами залегли тени, но лицо было спокойным. Она смотрела на мониторы, проверяя показатели, и только потом перевела взгляд на него. — Ты как? — просто спросила она. Ран хотел сказать, что чувствует себя дерьмово. Что ему страшно. Что он только что видел, как умирает, и это было не больно, но почему-то оставило после себя пустоту, которая сейчас заполняется чем-то другим. Вместо этого он выдавил: — Вы приехали. — Приехала, — кивнула Лилико. — Идиота спасать. Она снова взяла его за руку, проверяя пульс. Пальцы у неё были привычно холодными, и это прикосновение было таким родным, что Ран почувствовал, как что-то сжимается в груди. — Я думал, помру. — Помрёшь ещё, — ответила она тем же спокойным, ровным тоном. — Я не разрешаю. Ран слабо улыбнулся. — Ты всегда такая... властная? — Я всегда такая, когда спасаю жизнь идиотам, которые не могут усидеть дома. Он хотел сказать что-то ещё, но силы оставили его. Глаза закрылись сами собой, дыхание выровнялось, стало глубже, ровнее. Жар отступал, прячась куда-то вглубь, и с каждым выдохом становилось легче. Пальцы всё ещё сжимали её руку. Не судорожно, как в бреду, а уже спокойно, мирно. Как будто он держался за неё, чтобы не упасть в ту самую темноту, которая совсем недавно казалась неизбежной. Лилико не убирала руку. Она сидела так до самого утра, глядя на мониторы, на капельницу, на его лицо, которое постепенно обретало нормальный цвет. Иногда она поправляла одеяло, проверяла пульс, смотрела на часы. Утро пришло не через окно - шторы были плотно задернуты, и только узкая полоска света пробивалась снизу, там, где ткань не доходила до подоконника. Нет, утро пришло через звуки: далекий гул тележки с завтраком, приглушенные голоса медсестер в коридоре, тихий писк монитора у изголовья. Ран открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. Семь трещин, они никуда не делись. Но сегодня он считал их без прежней тоски. Сегодня он был жив. Потом он повернул голову. Она сидела на стуле сбоку от кровати, придвинутом почти вплотную к изголовью. Рука её лежала поверх его ладони, он чувствовал тепло её пальцев, хотя сам уже не сжимал их, скорее просто касался, как будто даже во сне боялся разбудить. Лилико спала. Вернее, дремала, он сразу понял разницу. Настоящий сон был бы глубже, ровнее. А здесь… голова чуть склонена набок, волосы рассыпались по плечам, закрывая лицо. Дыхание тихое, но иногда прерывается, будто она на секунду проваливается куда-то глубже, а потом возвращается обратно. На тумбочке рядом стояла кружка давно остывшего, судя по тёмной корке на поверхности, кофе. Она была здесь всю ночь. Ран смотрел на неё и чувствовал что-то странное в груди, чему он не знал названия. Она была уставшей, даже во сне это читалось: складка между бровей, тени под глазами, неестественная бледность. Хирург, который не спал ночь, провёл тяжёлую операцию днём, примчалась посреди ночи по звонку медсестёр и теперь сидела у его кровати, держа его за руку. Он осторожно шевельнул пальцами. Просто чтобы убедиться, что это не бред, не лихорадочный сон, из которого он выныривал несколько раз за эту ночь. Да что уж говорить, он до сих пор чувствовал себя плохо. Её глаза открылись мгновенно. Не как у человека, который просыпается - медленно, с трудом возвращаясь в реальность. Как у хирурга на операции, сфокусированный взгляд, который за долю секунды охватил всё пространство и нашёл главное. Сначала на мониторы. Беглый, профессиональный взгляд: давление, пульс, сатурация. Что-то зафиксировала для себя, удовлетворённо отметила. И только потом глаза легли на него. Ран поймал себя на том, что не может отвести глаз. В этом взгляде было всё: контроль, ответственность, привычка держать ситуацию в руках. И ещё что-то, что мелькнуло и исчезло так быстро, что он не был уверен, что это вообще было. Облегчение? — Как себя чувствуете? — спросила она. Голос был хриплым, сказалась ночь на неудобном стуле и несколько часов почти без сна. Она вытащила руку, которую он всё ещё касался, и провела ею по горлу, растирая онемевшие мышцы. Движение было машинальным, почти сонным, но глаза уже работали. Ран смотрел на неё и чувствовал, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Несмотря на слабость, на тяжесть в теле, на то, что каждое движение отдавалось ноющей болью в животе, он улыбнулся. — На «вы», значит, — сказал он. Голос его был тихим, хриплым после ночного бреда, но в нём отчётливо слышалась насмешка. — А ночью я был просто «идиотом». Лилико замерла на секунду. Потом вздохнула с той особенной интонацией, в которой смешались и усмешка, и усталость. Она поднялась со стула, разгибая затёкшую спину. На ней был тот же свитер, что и прошлой ночью, тёмный, мешковатый, с длинными рукавами, которые она сейчас закатывала, готовясь к процедурам. Волосы она откинула назад, открывая лицо. — Шутить можете, — сказала она, проходя к тумбочке, где лежали препараты. В её голосе звучала лёгкая, едва заметная усмешка. — Значит, всё будет замечательно. Она взяла шприц, ампулу, начала набирать лекарство. Движения были отточенными, точными, как и всё, что она делала. Даже сейчас, когда спала на стуле всего несколько часов, даже с этой хрипотцой в голосе, она оставалась хирургом. Каждое движение выверено, каждая секунда на счету. — Начинаем курс антибиотиков, — объявила она, подходя ближе. — Вчера вечером у вас был сепсис, начальная стадия, вследствие удаленной селезенки. Сейчас состояние стабильное, но расслабляться рано. Она взяла его руку, нашла вену, где уже стояла канюля, и подключила новый флакон. Ран смотрел на её пальцы: уверенные, спокойные, без тени дрожи. Такие же, как тогда, в операционной. Как тогда, когда она вытаскивала пули из его тела. — Такеши говорил, — тихо сказал он. — Что вы приехали ночью. — Приехала, — кивнула Лилико, поправляя капельницу. — Спасибо. Она подняла на него глаза. В них не было жалости, не было той слащавой доброты, которой иногда грешили медсёстры. Только усталое, спокойное присутствие. — Это моя работа. — Вы не дежурили. — Это всё равно моя работа. Она хотела отойти, но Ран поймал её взгляд и не отпускал. — Вы могли не приезжать. Оставили бы Такеши-сану. — Не могла. — Почему? — Потому что вы мой пациент, — сказала она наконец. — И потому что без селезёнки любая инфекция для вас, как хождение по лезвию. Я не могла оставить это на других. Она взяла с тумбочки кружку с остывшим кофе, поморщилась, но всё равно сделала глоток. — Такеши справился бы, — добавила она чуть тише. — Он хороший врач. Но хирург тут я. Ран молчал, смотрел на её руки, на капельницу, на мониторы, которые теперь пищали ровно, спокойно, без паники. На её уставшее, но удовлетворённое лицо. — Вы не спали всю ночь, — сказал он. — Я поспала на стуле. — Это не считается. — Для врача - считается. Она допила кофе, поставила кружку обратно и посмотрела на него с тем самым выражением, которое он уже знал - когда разговор заходит в тупик и она его закрывает. — Надо отдыхать. Не разговаривать, не умничать, не шутить. Лежать и принимать антибиотики. Ран кивнул. Глаза слипались, слабость брала своё, и сколько он ни пытался держаться, тело требовало своего. — Лилико-сан... — Что? Он хотел сказать что-то важное. Про то, как в бреду звал её. Про то, как её голос пробивался сквозь жар и темноту. Про то, что он впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким в этой больничной палате, потому что она была рядом. Но силы кончились. — Ничего, — прошептал он. — Спасибо. Она смотрела на него ещё секунду. Потом поправила одеяло, проверила капельницу и села обратно на стул. — Спите, — сказала она. — Я здесь. Ран закрыл глаза. Впервые за эту ночь он засыпал без страха, что не проснётся. А Лилико сидела рядом, смотрела на мониторы и думала о том, что ей давно пора домой, принять душ, переодеться, выспаться нормально. Но она не вставала. Просто сидела, слушала ровное дыхание пациента и чувствовала, как напряжение последних часов медленно отпускает. Она останется ещё ненадолго. Пока не убедится, что всё стабильно. Пока не придут медсёстры с утренним обходом. Пока... Она не додумала. Усталость навалилась внезапно, и она позволила себе закрыть глаза. Всего на минуту.

***

Утро сменилось днём незаметно. Ран провалился в глубокий, тяжёлый сон без сновидений, тот самый, который приходит после того, как организм перестаёт бороться за жизнь и наконец получает разрешение просто отдыхать. Мониторы пищали ровно, антибиотики поступали в вену капля за каплей, и в палате было тихо. Он не слышал, как в коридоре раздались шаги. Не слышал приглушённый разговор за дверью, голос медсестры, встревоженный, и другой голос, низкий, настойчивый. Не слышал, как дверь приоткрылась и кто-то заглянул внутрь, а потом шагнул через порог, неслышно, как тень. Он проснулся от того, что что-то изменилось. Не звук, не запах… просто то самое чувство, когда в комнате появляется кто-то ещё. Ран открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, привыкая к свету. Шторы были раздвинуты, похоже кто-то впустил в палату серый больничный день. Потом он повернул голову. На стуле, где ещё недавно сидела Лилико, теперь сидел другой человек. Мужчина. Крупный, широкоплечий, с тёмными волосами, такими же, как у Рана, только короче и жёстче. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел прямо перед собой на мониторы, на капельницу, на бледное лицо брата. Руки его лежали на коленях, сцепленные в замок, и даже в этой позе чувствовалось напряжение. Человек, который пытается выглядеть спокойным, но внутри всё сжато в тугую пружину. Риндо. Ран моргнул. Ему показалось, что он всё ещё в бреду, слишком часто Риндо являлся ему в лихорадочных снах, слишком часто он слышал его голос в темноте, зовущий, требующий, чтобы он держался. Но сейчас брат был здесь. — Риндо... — голос вышел хриплым, едва слышным. Риндо повернул голову. В его глазах, тёмных, глубоких, всегда таких спокойных на людях, Ран увидел то, что брат никогда не показывал чужим. — Ты как, придурок? — спросил Риндо. Голос его был ровным, почти будничным, но Ран знал брата слишком хорошо, чтобы не услышать ту едва заметную дрожь, которая пряталась за этой ровностью. — Живой, — ответил Ран, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — Как видишь. — Вижу, — кивнул Риндо. — Вижу, что ты опять вляпался в дерьмо по самые уши. Он подался вперёд, локти на колени, и Ран вдруг заметил, как сильно брат изменился. Под глазами залегли тени. Не те, что от бессонной ночи, а глубже, въевшиеся. Скулы заострились. Рубашка на плечах сидела свободнее, чем раньше. — Как ты прошёл? — спросил Ран, отводя взгляд. — Меня же... — Знаю, — перебил Риндо. — Я всё уладил. — Что значит «уладил»? — То и значит. Не твоего ума дело. Ран хотел возразить, но слабость навалилась с новой силой, и он только вздохнул, откидываясь на подушку. Риндо следил за ним, фиксируя каждое движение, каждое изменение дыхания, каждый взгляд. Он всегда так смотрел. С тех пор как они остались одни на всём белом свете. — Медсестра сказала, ночью было плохо, — тихо сказал Риндо. — Было, — признал Ран. — Ничего. Выкарабкался. — Рейн приезжала. Это было не вопросом. Риндо знал, он всегда всё знал. — Приезжала, — кивнул Ран. — Она... она всю ночь была здесь. Потом ушла под утро, наверное. — Я её встретил, — сказал Риндо. — В коридоре. Ран поднял глаза. — Она сказала, что ты будешь жить, — продолжил Риндо. — Сказала, что сепсис удалось остановить. Сказала, что если бы Такеши не начал антибиотики вовремя... — он запнулся, и в этом коротком молчании было больше, чем в любых словах. — Она сказала, что ты сильный. И что если не будешь делать глупости - через пару недель встанешь на ноги. — Она так и сказала? «Сильный»? — Слово в слово. Ран отвернулся к окну, пряча улыбку. За стеклом было серое небо, и где-то там, за этим небом, была та жизнь, которую он почти потерял. И все разы её возвращала ему одна и та же женщина. — Ты как здесь оказался? — спросил он, чтобы сменить тему. — Тебя же должны были... — Я уже сказал, всё уладил, — отрезал Риндо. — Не парься. — Я всегда парюсь, когда ты говоришь «не парься». Риндо усмехнулся. Коротко, безрадостно, но Ран услышал в этой усмешке то самое, что было между ними всегда, с детства. Когда они были вдвоём против всего мира. — Знаешь, — сказал Риндо, откидываясь на спинку стула и глядя в потолок, — когда мне позвонили и сказали, что у тебя сепсис... я думал, всё. Ран молчал. — Я думал, что опять не успел. Что ты... — Риндо замолчал, и в тишине палаты его голос прозвучал совсем по-другому. — Не делай так больше, понял? — Понял, — тихо ответил Ран. Они помолчали. В этой тишине было всё: и годы, прожитые бок о бок, и кровь, пролитая за двоих, и обещания, которые никогда не произносились вслух, но всегда были между ними. — Рейн-сан... — вдруг сказал Риндо. — Ей всё не по чём? — Она не боится, — усмехнулся Ран. — Ничего и никого. Чувство, будто я не вышка Бонтена, а школьник. — Я заметил, — кивнул Риндо. В его голосе мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Редкая женщина. — Не просто редкая, — тихо сказал Ран. Риндо посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Тем самым, которым он смотрел на людей, когда решал, можно ли им доверять. Или когда видел что-то, о чём брат предпочитал молчать. — Понятно, — сказал он наконец. И больше ничего не добавил. За окном начало светлеть. Ран чувствовал, как силы снова покидают его, разговор отнял больше, чем он думал. Веки тяжелели, дыхание становилось глубже, медленнее. — Спи, — сказал Риндо. — Я побуду здесь. — Тебе же нельзя... — Сказал же, всё уладил. Спи. Ран хотел возразить, но глаза уже закрывались. Сквозь накатывающую дремоту он чувствовал, как Риндо осторожно, почти невесомо, поправляет одеяло, как в детстве, когда они ютились в маленькой комнате и заботились друг о друге. Правда тогда Ран, как старший, выполнял такие действия. — Риндо... — прошептал Ран. — М? — Ты не уйдёшь? — Не уйду. Ран уснул. И наконец-то его сон был спокойным, без бреда, без кошмаров, без темноты, которая подступала со всех сторон. Потому что рядом был тот, кто всегда был его защитой. Тот, ради кого стоило выживать. Риндо сидел на стуле, глядя на мониторы, на капельницу, на бледное лицо брата, и думал о том, что сегодня утром в коридоре он встретил женщину, которая смотрела на него так, будто он был не главой преступного синдиката, а просто ещё одним человеком, который может причинить боль её пациенту. Снова. И это было... странно.

***

Ординаторская превратилась в нечто среднее между штабом заговора и уютной гостиной. Стол сдвинули к стене, заставили тем, что смогли собрать по всему отделению: печенье из автомата, конфискованная у интернов шоколадка, настоящий торт, который Юта каким-то чудом умудрился пронести мимо главной медсестры, и, конечно, шампанское. — Тише, тише! — шипела Йоко, которая сегодня почему-то взяла на себя роль главного координатора безопасности. Она стояла у двери, прислушиваясь к шагам в коридоре. — Если нас поймают... — Нас не поймают, — лениво отозвался Юта, кардиолог, уже возившийся с первой бутылкой. — У нас сегодня именинник. А именинникам всё прощают. — Это вы так думаете, — фыркнула Йоко, но уголки её губ дрогнули в улыбке. Дверь открылась, и в ординаторскую скользнула Лилико. В руках у неё был маленький свёрток. Она оглядела стол, компанию, шампанское в руках Юты и покачала головой. — Вы что, с ума сошли? Если главный узнает... Мы же его толком не знаем, старый бы за компанию сел! — Главный не узнает, — раздался голос из угла. Все обернулись. В кресле у окна, куда никто не заметил, сидел Сато. Он держал в руках книгу, но не читал, лишь смотрел на компанию с лёгкой, едва заметной усмешкой. — Сато-сан! — воскликнула Узуки, всплеснув руками. — Вы нас напугали! — Я уже давно здесь, — спокойно ответил Кийо, закрывая книгу. — Просто вы меня не заметили. — Ты вечно прячешься по углам, — усмехнулась Лилико, проходя к столу и ставя свой свёрток рядом с другими подарками. — Я наблюдаю. — Наблюдатель, — фыркнул Юта. — Давайте уже, пока никто не пришёл. Где наш именинник? — Я здесь! Дверь распахнулась шире, и в ординаторскую влетел Такеши. Сияющий, лохматый, он остановился на пороге, оглядывая стол, бутылки, лица коллег, и улыбка его стала такой широкой, что, казалось, вот-вот треснет. — Вы что, для меня? — спросил он, прижимая руку к груди. — Нет, для главврача, — фыркнула Рейн. — Проходи давай. Такеши шагнул в комнату, и его тут же утянули за стол. Юта уже открыл шампанское, тихо, сдавленно, прикрывая пробку полотенцем, чтобы та не выстрелила в потолок. Шипение разлилось по ординаторской, смешиваясь со сдавленными смешками. — Первый тост! — провозгласил Юта, разливая напиток по пластиковым стаканчикам. — За именинника! За то, что мы его терпим! — Это я вас терплю! — возмутился Такеши, но стаканчик взял. — За Такеши-сана, — тихо сказала Йоко, поднимая свой стаканчик. — За Хиоко, — добавил Кийо. — За нашего вечного оптимиста, — усмехнулась Лилико. Они чокнулись. Шампанское оказалось тёплым, хранить его было негде, но это не имело значения. Важно было то, что они сидели здесь, все вместе, в этой маленькой ординаторской, пахнущей антисептиками и печеньем, и на несколько минут забыли о том, что за дверьми ждут пациенты, истории болезни и бесконечная больничная суета. — Подарки! — объявила Йоко, когда первый бокал был допит. Она засуетилась, собирая свёртки со стола. — Кто первый? — По старшинству, — предложил Юта, но на него зашикали. Первым подарок вручила Йоко. Это была коробочка, перевязанная бантиком, явно купленная в больничном киоске, но с любовью. — Здесь... ну, это просто мелочь, — пробормотала она, краснея. — Я подумала, что вам пригодится... Такеши открыл коробку. Внутри лежал брелок - маленький скальпель из металла, смешной и симпатичный. Следом шел теплый тёмно-синий шарф явно ручной работы. — Йоко-тян, — он посмотрел на неё с таким теплом, что девушка залилась краской до корней волос. — Это прекрасно. А шарф чего? — Вы постоянно ходите с открытой шеей. — улыбнулась она. — Там ещё... — прошептала она, показывая на ещё один предмет в коробке. Там была открытка. Самодельная, с нарисованными цветами и надписью «С днём рождения!» детским почерком. — Это... я попросила пациентов из детского отделения, — призналась Йоко. — Они всегда ждут, когда вы зайдете… Такеши посмотрел на открытку, и на секунду его лицо стало серьёзным. Всего на секунду. — Это лучший подарок, — сказал он тихо. — Спасибо. Йоко смущённо кивнула и отступила. Следующим был Юта. Кардиолог протянул Такеши бутылку виски, хорошего, явно припасённого заранее, и стопка впридачу, тоже явно не простая. — Чтобы было чем запивать тяжёлые смены, — пояснил он. — И не говори, что ты не пьёшь. Я видел, как ты после дежурства. — Я не пью, я снимаю стресс, — парировал Такеши, с удовольствием принимая бутылку. — Спасибо! Кийо подошёл к столу последним из мужчин. В руках у него был свёрток, аккуратный, в серой бумаге. Он протянул его Такеши с лёгким кивком. — Чтоб совершенствовался. Такеши поднял бровь, разворачивая подарок. Внутри оказалась книга. Старая, в кожаном переплёте, с выцветшими буквами на корешке. Анатомический атлас. Издание, которое давно не выпускают. — Ты как всегда! Из всего сделаешь работу! — рассмеялся Хиоко. — С ним по-другому никак. — подметила Рейн. — Ну, — сказала она, когда пауза затянулась. — Моя очередь. Такеши заглянул внутрь коробки и ахнул. Там лежал массажер, качественный, дорогой. А рядом термокружка от известного бренда, способная сохранять температуру больше 12 часов. А сверху всего этого лежали несколько фотографий. Старая, выцветшая, сделанная несколько лет назад. На ней они стояли впятером - Лилико, Такеши, Юта и ещё двое, кого уже нет в этой больнице. Все в халатах, улыбающиеся, уставшие, счастливые. И надпись на обороте, сделанная рукой Лилико: «Помни, зачем мы здесь». — Я думала, что это... ну, — сказала она, отводя взгляд. — Что это будет правильно. Такеши смотрел на фотографию. Все они смотрели, Йоко всхлипнула, Юта отвел глаза, Кийо молчал. — Ты права, — сказал наконец Такеши, и голос его был непривычно тихим. — Какими же мы были придурками… Он поднял стакан. — За тех, кто с нами. И за тех, кто был. Все подняли свои стаканчики. Выпили молча. Потом Юта открыл вторую бутылку, Йоко разрезала торт ножом, и вечер покатился дальше с историями, смехом, воспоминаниями о том, как Такеши в первый раз упал в обморок в операционной, как Юта чуть не спалил кардиографию, как Йоко перепутала пробирки и чуть не отправила кровь на анализ в стоматологию. Смех стоял такой, что Йоко каждые пять минут бегала к двери проверять, не идёт ли кто. — Если нас поймают, — шептала она, возвращаясь на место. — Если нас поймают, — отвечал Такеши с пьяной улыбкой, — мы скажем, что это я уговорил. У именинника есть привилегии. — Какие привилегии? — фыркнула Лилико. — Тебя первого уволят. — И то верно, — согласился Такеши. — Тогда давайте сделаем так, чтобы нас не поймали. Йоко снова побежала к двери. Кийо сидел в стороне, наблюдая за компанией с той особенной, отстранённой теплотой, которая всегда была ему присуща. Он пил шампанское маленькими глотками и слушал, как Юта рассказывает очередную байку. Лилико заметила его взгляд и улыбнулась. — Кийо-сан, вы сегодня молчаливее обычного. — Я всегда молчалив, — ответил он. — Просто сегодня есть кому говорить за меня. — Это вы про Юту? — Это я про всех вас. Она подняла стакан, он поднял свой. — За молчаливых наблюдателей, — сказала она. — За тех, кто остаётся, — ответил он. Они выпили. Вечер тянулся медленно, по-домашнему уютно. За окном темнело, в коридорах стихали шаги, и только в ординаторской горел свет, и звучал смех, и пахло шампанским и тортом. — Слышь, — вдруг сказал Такеши, поворачиваясь к Лилико. — А ты помнишь, как мы первый раз встретились? — Ты опоздал на операцию на двадцать минут, — ответила она без запинки. — Сказал, что попал в пробку. — А на самом деле? — На самом деле ты проспал. И пытался втереть мне, что это я неправильно посчитала время. Такеши заржал. — А ты мне не поверила! — Я верю фактам, а не отговоркам. — До сих пор помню, вхожу в операционную на расслабоне, а там эта! Сначала подумал, вот красотка! А потом она подняла глаза… Йоко тихо хихикнула. — И мне стало плохо. Сразу начала отчитывать, как будто это не я тут первый день! Все засмеялись. — Знаешь, — сказал Такеши, становясь вдруг серьёзным. — Я рад, что вы все здесь. Правда. В этом аду... вы - единственное, что держит меня на плаву. Тишина повисла в ординаторской. Йоко вытерла глаза, Юта откашлялся. — Ну, — сказала Лилико, поднимая стакан. — За то, чтобы этот ад нас не сожрал. — За нас, — добавил Юта. — За друзей, — прошептала Йоко. — За тех, кто остаётся, — повторил Кийо. — За вас, — сказал Такеши, глядя на каждого по очереди. — За всех вас. Смех постепенно стихал, сменяясь уютной, расслабленной тишиной, той, которая бывает только в компании самых близких, когда уже не нужно ничего доказывать, можно просто сидеть и молчать, допивая остывшее шампанское. Юта развалился на стуле, прикрыв глаза, Йоко тихо перебирала обёртки от подарков, Кийо листал свою книгу, делая вид, что не слышит, как Такеши в сотый раз пересказывает историю про то, как он чуть не отрезал пациенту не то, что нужно. Дверь открылась без стука и все замерли. В проёме стоял Осаму в безупречном белом халате, даже в этот поздний час он выглядел так, будто только что сошёл с совещания у главного. Юта среагировал быстрее всех. Тело его сдвинулось почти неуловимо, плечо поднялось, закрывая обзор на вторую бутылку шампанского, которая всё ещё стояла на столе. Йоко замерла с открыткой в руках, прижав её к груди, как щит. Такеши, который только что развалился на стуле с видом человека, которому всё позволено, вдруг выпрямился, пытаясь принять более приличный вид. Лилико замерла с поднятыми бровями. Она сидела напротив двери и теперь смотрела прямо на Хосибу, и в её глазах читалась сложная гамма: от лёгкого раздражения до любопытства, как он отреагирует? Хосиба медленно окинул взглядом комнату. Он не торопился. Его глаза скользнули по сдвинутому столу, по пластиковым стаканчикам, по остаткам торта на тарелках, по неловко прикрытой бутылке за спиной Юты. Прошёлся по лицам: по побледневшей Йоко, по напряжённому Юте, по невозмутимому Кийо, который даже не поднял головы от книги, по Такеши с его попыткой принять начальственный вид. И задержался на Лилико. Дольше, чем на остальных. Она выдержала его взгляд, не отводя глаз. В её позе не было вызова, но и тени испуга тоже. — И что же вы празднуете? — спросил Хосиба, делая шаг в комнату. Голос его был ровным, без той ледяной нотки, которая обычно проскальзывала в операционной. Сегодня он звучал почти... любопытно. Тишина затянулась на несколько секунд. Йоко открыла рот, но не издала ни звука. Такеши переглянулся с Лилико, молча спрашивая, кто будет отвечать. — У Такеши день рождения, — сказал Кийо. Спокойно, без тени смущения, как будто это было самое очевидное в мире объяснение того, почему в ординаторской пахнет шампанским, а на столе валяются обёртки от подарков. Он даже не поднял глаз от книги. Узуки Йоко, которая до этого момента стояла как вкопанная, вдруг выпрямилась, сделала шаг вперёд и заговорила. Сбивчиво, быстро, заламывая руки. — Хосиба-сан, пожалуйста, не говорите Миюки-сан! Мы понимаем, что это нарушение, что в отделении нельзя, но это только один раз в году, и мы не шумели, и мы всё уберём, и пожалуйста, не нужно докладывать, мы больше не будем... — Йоко, — перебил её Такеши мягко. Она замолчала, но продолжала смотреть на Хосибу с мольбой во взгляде, как нашкодивший щенок. Хосиба перевёл взгляд на неё. На её дрожащие руки, на испуганные глаза, на эту отчаянную готовность защищать своих коллег любой ценой. И в его лице что-то чуть заметно дрогнуло. Он выдохнул. — Хиоко-сан, — сказал он, поворачиваясь к Такеши. — Поздравляю с днём рождения. В голосе его не было тепла, но не было и той холодной отстранённости, которая обычно отделяла его от остальных. Такеши, который уже открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь шутку в своём стиле, на секунду растерялся. Потом на его лице расплылась медленная, осторожная улыбка. — Спасибо, Хосиба-сан, — ответил он, чуть кивая. Наступила пауза. Хосиба оглядел комнату ещё раз. Заметил остатки торта, недопитую бутылку, прижатую к груди открытку в руках Йоко. Потом снова посмотрел на Лилико. Она по-прежнему сидела неподвижно, наблюдая за ним с тем особым выражением, которое он уже успел изучить за последние дни, внимательным, изучающим, чуть насмешливым. Она ждала, что он сделает дальше. Хосиба повернулся к двери. — Я ничего не видел, — сказал он и вышел. Дверь за ним закрылась бесшумно. В ординаторской повисла тишина. Настоящая, выжидательная тишина, в которой все замерли, прислушиваясь к шагам в коридоре. Шаги удалялись. Ровные, спокойные. — Он... — начала Йоко, не веря своим ушам. — Он правда... — Сказал, что ничего не видел, — закончил за неё Юта, и в его голосе прозвучало что-то вроде удивлённого уважения. — Ладно, нормальный мужик. — задумчиво хмыкнул Хиоко. — Он мог настучать. Не настучал. Юта хмыкнул. — Может, у него тоже есть совесть. — Может, он просто не хочет связываться с нами, — усмехнулся Такеши. — Или с ней, — кивнул он в сторону Лилико. — А при чём здесь я? — подняла бровь Лилико. — А ты посмотри, как он на тебя смотрел, — парировал Такеши, и в голосе его зазвучала знакомая дразнящая нотка. — Как будто ты главный подозреваемый, а он следователь, который только что нашёл улику. — Ты бредишь, — отрезала Лилико, вставая из-за стола. — У тебя шампанское ударило в голову. — У меня? — Такеши схватился за сердце. — Это у меня ударило? Ты посмотри на себя! Ты краснеешь! — Я не краснею. — Краснеешь! — Прекратите, — взмолилась Йоко, но в голосе её смешивались испуг и смех. — А вдруг он вернётся? — Не вернётся, — уверенно сказал Юта. — Сказал же, ничего не видел. Значит, ничего не видел. Лилико взяла со стола свой стакан, отнесла к раковине, ополоснула и поставила на место. Движения её были спокойными, даже слишком спокойными. — Ладно, — сказала Лилико, поворачиваясь к компании. — Праздник закончен. Убираем всё и расходимся, пока кто-нибудь действительно не пришёл. — Рейн-сан права, — поддержал её Кийо, поднимаясь. — Йоко-сан, вы поможете? — Да, конечно! — Йоко засуетилась, собирая обёртки, тарелки, остатки торта. Такеши вздохнул, но тоже поднялся. — Хороший был день, — сказал он, глядя на своих коллег. — Спасибо вам. — Не за что, — ответил Юта, хлопая его по плечу. — В следующий раз твой день рождения будем отмечать в ресторане. Как люди. — Как люди — это скучно, — усмехнулся Такеши. — А у нас с приключениями. С Хосибой, который «ничего не видел». Все засмеялись. Даже Лилико, которая пыталась сохранить серьёзное лицо, не удержалась и улыбнулась, качая головой. — Ладно, — сказала она, направляясь к двери. — Всем спокойной ночи. И, Такеши... — М? — Я жду у входа. Она вышла.