20. Тяжелый случай

Ординаторская. Утро. Хосиба вошёл в ординаторскую ровно в семь пятьдесят пять, привычка, выработанная годами работы в клиниках, где опоздание считалось личным оскорблением коллег. Он не любил опаздывать и не любил, когда опаздывали другие. И уж точно не любил начинать день с хаоса. Поэтому то, что он увидел, заставило его внутренне поморщиться. Такеши развалился на старом диване, закинув ногу на ногу, и лениво смотрел в телефон. Рядом с ним на подлокотнике стояла чашка с кофе, явно не первая. Сато сидел в кресле у окна с бумагами, но при появлении Хосибы поднял глаза и коротко кивнул по-деловому, но без неприязни. У окна, спиной ко всем, стояла Миюки Сасаки. Эту женщину невозможно было не узнать: идеальные кудри, дорогая косметика, форма, сидящая так, будто её шили на заказ. И эта улыбка, вежливая, профессиональная, абсолютно пустая. Он встречал таких раньше. В прошлой клинике, в университете, на конференциях. Женщины, которые знали, как использовать свою внешность, чтобы получать желаемое. Которые умели быть милыми с нужными людьми и холодными с теми, кто не пригодится. Миюки была именно такой. Хосиба и на предыдущем месте работы держал дистанцию. Он слишком хорошо видел эту игру. Дверь распахнулась. Рейн влетела в ординаторскую с таким видом, будто опаздывала на поезд, а не на смену. Волосы чуть растрепаны, видно, что бежала. Но когда она повернулась к столу, Хосиба заметил то, отчего его взгляд задержался дольше положенного. Она накрасила ресницы. И этого хватило, чтобы её глаза стали... другими. Такими выразительными и глубокими. Тот самый лёд, которым она смотрела на всех, теперь казался не просто холодом, а чем-то более сложным. Хосиба поймал себя на том, что разглядывает её дольше, чем следовало бы. — Как там Хайтани? — лениво спросил Такеши, не глядя на неё. Лилико даже не обернулась. Налила в чашку кипятка, Сато молча подал молоко под её кивок. — Я ещё не заходила. — Что за Хайтани? — спросил Осаму. В комнате повисла пауза. Он заметил, как Сато поднял глаза от бумаг, как Такеши перевёл взгляд на Лилико. Даже Миюки у окна чуть повернула голову. — Наш с Лилико пациент, — ответил Кийо — Уже второй раз к нам попадает. — Бандит? — Из Бонтена. Хосиба нахмурился. Бонтен, название было ему знакомо. Крупная группировка, о которой говорили шёпотом даже в полицейских кругах. — И что он здесь делает? Почему не в тюремной больнице? — Не хочет, — коротко ответил Такеши. — Доверяет только ей. Он кивнул в сторону Лилико. Хосиба посмотрел на неё. Плечи чуть напряжены - единственное, что выдавало, что она слышит разговор. — Только ей? — переспросил он. — Она его дважды с того света вытащила, — пояснил Такеши. — Такие вещи запоминают. Лилико взяла кофе, повернулась. Взгляд скользнул по Осаму, коротко, оценивающе. Потом она взяла онигири, который Такеши держал в протянутой руке, откусила прямо над раковиной. — Хайтани, — сказала она, будто продолжая разговор. — Тридцать два года. В первую госпитализацию огнестрел, разрыв селезёнки, спленэктомия. Сейчас ножевое в брюшную полость с повреждением печени и огнестрел в спину. Компрессионный перелом грудных позвонков, сдавление спинного мозга. Сделали ламинэктомию и декомпрессию, поставили металлоконструкцию. — И вы его ведёте? — Я с Сато. Хосиба кивнул. В её голосе не было ни гордости, ни желания произвести впечатление, просто факты. — Можно посмотреть? — спросил он вдруг. — Чисто профессионально. Интересно взглянуть на послеоперационную динамику при таких сочетанных травмах. Лилико подняла на него глаза. — Хотите пойти со мной на обход? — Если вы не против. Пауза. Короткая, но Хосиба успел заметить, как Такеши усмехнулся в кружку, а Сато чуть приподнял бровь. — Идёмте, — сказала Лилико. — Только предупреждаю: он не подарок. — Я не за подарками. Она допила кофе, поставила стакан в раковину, поправила халат. Хосиба задержался на секунду, встречаясь взглядом с Миюки. Та улыбнулась ему той самой улыбкой, которую он видел уже не раз. Он вежливо кивнул и вышел следом за Лилико. Она шла быстро, не оборачиваясь. Хосиба едва поспевал. — У него были проблемы с другими врачами? — спросил он. — Нет, но Узуки выходит после него бледная. — И вы это терпите? — Я терплю пациента, — ответила она, не сбавляя шага. — Он сложный. Но он не нарушает режим, не отказывается от процедур, не создаёт проблем, когда я рядом. — А когда вы не рядом? Она остановилась. Повернулась к нему. — Хосиба-сан, вы когда-нибудь работали с пациентами, у которых посттравматический синдром? — Работал. — Тогда вы знаете, что иногда единственный способ заставить человека лечиться - дать ему иллюзию контроля. Он выбирает меня, я даю ему эту иллюзию. А взамен он позволяет себя лечить. Она смотрела прямо. Хосиба смотрел в ответ. — Вы мудрее, чем кажетесь, — сказал он. — Я опытнее, чем кажусь, — поправила она и пошла дальше. Хосиба пошёл следом. И поймал себя на мысли, что эта женщина интересует его всё больше. Не как коллега. Не как объект. А как человек, которого хочется разгадать. Палата номер три. Хосиба вошёл следом и сразу почувствовал: здесь всё иначе. Воздух был тот же, запахи те же, мониторы пищали так же. Но в самой атмосфере читалось что-то другое. Ран Хайтани лежал на койке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Услышав шаги, повернул голову. И Хосиба увидел его глаза. Сиреневые. И в них не та пустота, которую он привык видеть у послеоперационных пациентов. Там был холод, оценка. — Рейн-сан, — протянул Ран, и в голосе проскользнула ленивая усмешка. — А вы сегодня не одна. Расширяете круг общения? — Это доктор Хосиба, — Лилико прошла к столику, даже не взглянув на него. — Новый хирург. Хочет посмотреть вашу динамику. Ран перевёл взгляд на Осаму. Тот стоял у двери, не приближаясь, и смотрел в ответ. — Динамику, значит, — Ран усмехнулся. — А вы, доктор, вообще кто по специальности? — Хирург, — ответил Хосиба. — Общий профиль, но работал с сочетанными травмами. — С сочетанными? — Ран приподнял бровь. — Это те, когда и в живот, и в спину? — В том числе. — Тогда смотрите. — Ран откинулся на подушку. — Мне не жалко. Хосиба шагнул ближе. Лилико уже раскрыла историю, и он взял её, пробегая глазами записи. «Первая госпитализация: огнестрел в живот, разрыв селезёнки, спленэктомия. Вторая: ножевое в брюшную полость с повреждением печени, огнестрел в спину, компрессионный перелом Th11-Th12, ламинэктомия, декомпрессия, металлофиксация». — Тяжёлый случай, — сказал он вслух. — А я вообще не лёгкий, — парировал Ран. Хосиба поднял глаза, встретился с ним взглядом. И вдруг понял, что этот человек не просто болтает. Он сканирует, проверяет, смотрит, кто перед ним. — Чувствительность? — спросил Хосиба. — Ниже пояса ноль, — ответил Ран. Голос ровный, но желваки дрогнули. — Руки работают, ноги нет. — Пальцы ног? — Тоже нет. Хосиба кивнул. Записал что-то в блокнот. — Отёк спинного мозга после таких травм может держаться долго. Если повезет, то … — Если повезёт, — повторил Ран. — Я слышал это уже сто раз. — Услышите ещё не меньше. Ран усмехнулся, перевёл взгляд на Лилико. Она стояла у столика, прислонившись к нему бедром, и смотрела на них обоих. — Рейн-сан, — сказал Ран. — А ваш новый коллега мне нравится. — Это хорошо, — ответила она. — Потому что он теперь с нами работает. — А вы, я смотрю, его под крыло взяли? — Я взяла его на обход, — поправила Лилико. Она забрала историю из рук Хосибы, закрыла её, повесила на спинку кровати, пошла к выходу. Хосиба задержался на секунду, встречаясь взглядом с пациентом. — Выздоравливайте, Хайтани-сан. — Постараюсь, — усмехнулся тот. Хосиба вышел. — Рейн-сан, — сказал он. — Спасибо за то, что взяли с собой. Он... интересный. — Опасный, — поправила она. — Он опасный, не забывайте об этом. — А вы не забываете? Она остановилась, повернулась к нему. — Я помню об этом каждую минуту, — сказала она тихо. — Именно поэтому я рядом. И пошла дальше. Осаму смотрел ей вслед. Думал о том, что эта женщина - сплошная загадка. И о том, что ресницы сегодня были накрашены не зря. ——— После обхода Лилико ушла в операционную. Две плановые, одна экстренная, обычный день, который ничем не отличался от сотни других. Но почему-то сегодня она ловила себя на том, что смотрит на часы чаще обычного. — Рейн, ты где? — Такеши помахал рукой перед её лицом. — Я тебе уже третий раз говорю, а ты в облаках. — Задумалась, — коротко ответила она, принимая из его рук остывший кофе. — О чём? — О работе. Такеши хмыкнул, но ничего не сказал. Только посмотрел на неё тем своим взглядом, от которого хотелось спрятаться. А вечером, перед самым уходом, Йоко сунула ей в руку онигири. — Вы сегодня не ужинали, Рейн-сан. Я заметила. Лилико посмотрела на рисовый треугольник, потом на Йоко. — Ты за мной следишь? — Присматриваю, — улыбнулась та. — Как вы за нами. Лилико усмехнулась. Сунула онигири в карман. Узуки до сих пор помнила, как впервые увидела её полтора года назад. Йоко тогда боялась всего, абсолютно всего. А среди этих взрослых и серьезных людей она и вовсе чувствовала себя лишней. Тогда именно Рейн повлияла на неё больше всех. Она не кричала, не тыкала носом в косяки, просто была рядом, помогала освоиться. За это время Йоко поняла, что Лилико для неё стала, как старшая сестра. И поэтому всегда замечала любое изменение в Рейн, считая своим долгом вот так мелко заботиться о ней. Домой Лилико ехала и думала о том, что завтра снова утро. Снова обход, снова он. И почему-то от этой мысли не хотелось убегать. На губах появилась легкая улыбка.

***

Ночь. Хайтани лежал на больничной койке и смотрел в потолок, считая трещины в побелке. Их было семь. Он знал их всех, каждую веточку, каждую развилку. За последние дни он изучил этот потолок лучше, чем свои собственные шрамы. В палате было душно. Форточку открывать запретили - сквозняк опасен для послеоперационных больных, объяснила медсестра. Кондиционер работал с таким гудением, что от него было больше шума, чем прохлады. Воздух стоял тяжёлый, спертый, пропитанный запахом антисептиков и лекарств. Ран лежал на спине, глядя в седьмую трещину, и чувствовал, как с ним что-то происходит. Сначала это была просто ломота. Та самая, привычная, которая обычно появляется перед простудой, когда кости начинают ныть глухой, тупой болью, а мышцы становятся ватными. Он списал это на долгое лежание. Ну сколько можно валяться на этом чёртовом матрасе, который уже провалился под ним, приняв форму тела. Он попробовал перевернуться на бок и замер, когда боль в животе полоснула по швам напоминанием о том, что внутри всё ещё заживает, всё ещё слабое, всё ещё чужое. Осторожно, миллиметр за миллиметром, он вернулся в исходное положение. Чёрт с ним. Но ломота не уходила. Она нарастала, как прилив, подкатывая к коленям, к пояснице, к шее. Потом пришёл холод. Сначала Ран подумал, что это кондиционер наконец-то заработал. Стянул одеяло, а через пять минут ему показалось, что он в чём-то ошибся. Натянул одеяло до подбородка. Ещё через пять - закутался в него с головой, как в кокон. Холод не уходил. Он пробирал до костей, до самого нутра, заставляя мышцы мелко, противно дрожать. Зубы начали выбивать дробь раньше, чем Ран успел понять, что это вообще началось. Он сжался в комок, подтянув колени к груди, насколько позволяли швы, обхватил себя руками и попытался удержать тепло, которое утекало сквозь пальцы, как вода. — Чёрт. — прошептал он в ткань. Губы дрожали, слова выходили сбивчивыми, ломаными. Он закусил губу, пытаясь справиться с дрожью, но тело не слушалось. — Что за… Дрожь перестала быть просто дрожью. Теперь это была агония. Каждая клетка вибрировала, каждая мышца сокращалась в бешеном, неконтролируемом ритме. Кровать под ним ходила ходуном, жалобно поскрипывая металлическими ножками. Ран слышал этот скрип, и он казался ему насмешкой. Он попытался дотянуться до кнопки вызова. Пластиковая панель висела на ремне, пристегнутая к поручню кровати. Он видел её, когда ложился. Она была в двадцати сантиметрах от его правой руки. Его пальцы скользнули по простыне, нашаривая ремень. Но кнопка... где кнопка? Он не мог сфокусироваться. Мир расплывался, дрожал вместе с его телом. Пальцы скользили по пластику, не в силах нащупать нужное место. — Эй... — позвал он в темноту. Голос вышел чужим, хриплым, слабым, каким-то детским. — Кто-нибудь... Тишина. Только гудение кондиционера и его собственное дыхание: тяжёлое, рваное, слишком громкое в этой стерильной тишине. — Сука… Он не помнил, как пришли медсёстры. Воспоминания распались на осколки, как разбитое стекло. Яркий свет, ударивший по глазам, когда дверь открылась. Чьи-то руки на его запястье. Холод стетоскопа на груди, такой резкий, что показалось, будто его обожгли. — Температура тридцать девять и семь, — сказал чей-то голос. Спокойный, но в нём чувствовалось напряжение. — Давление падает. Сто на шестьдесят. — Пульс сто двадцать. Ран слышал эти цифры, но они не складывались в смысл. Они были просто набором звуков, который не имел к нему никакого отношения. Он пытался открыть глаза, но веки налились свинцом. Казалось, кто-то привязал к ним гири и тянет вниз, в темноту. — Хайтани-сан, вы меня слышите? Голос пробивался сквозь вату, которой было забито сознание. Он хотел ответить, но язык не слушался, прилипал к нёбу, сухой и тяжёлый. — Лилико... Имя вырвалось само. Он не думал о ней. Не звал её сознательно. Просто в тот момент, когда жар начал сжигать его изнутри, когда показалось, что кровь закипает в венах, он вдруг вспомнил её голос. Тот, который не терпит возражений, но в котором всегда есть что-то твёрдое и надёжное, как скала. — Её нет сейчас, — ответил мужской голос. Глубокий, чуть хрипловатый, но тоже спокойный. — Я здесь. Вы меня слышите? Ран с трудом сфокусировал взгляд. Над ним склонилось лицо - Тоши, кажется. Или Такеши? Тот, который всегда рядом с ней. Лицо у него было сосредоточенное, но не испуганное. И это почему-то успокоило. Если он не боится, значит, всё не так страшно. — Воды... — прошептал Ран. Горло пересохло так, что каждое слово резало, как наждак. Язык прилипал к нёбу, губы потрескались. Сильные руки приподняли его голову. Ран почувствовал, как подушка прогнулась под чужим весом, как пальцы сжимают затылок, поддерживая. К краю губ прижали стакан, и он жадно припал к воде, чувствуя, как каждая капля обжигает воспалённое горло. Вода была тёплой, почти горячей, но он пил, захлёбываясь, не в силах остановиться. — Медленнее, — сказал Такеши, отводя стакан. Ран поперхнулся. Кашель рванулся из груди раньше, чем он успел сдержать его, и тут же боль полоснула по животу, по швам, по всему, что внутри ещё не зажило. Острая, белая, выжигающая сознание. Он вцепился пальцами в простыню, выгибаясь на койке, и услышал собственный приглушенный рык сквозь зубы. — Сука... — выдохнул он, когда боль начала отпускать. — Больно... — Знаю, — голос Такеши был ровным, почти будничным, но Ран почувствовал, как его рука легла на плечо, придерживая. — Сейчас. В вену вошло что-то тёплое. Ран почувствовал, как жидкость растекается по вене, поднимается к плечу, и следом приходит облегчение. Тягучее, вязкое, как сироп. Боль не ушла совсем, но отступила, спряталась куда-то глубоко, за пелену, которая начала затягивать сознание. Жар остался. Он пылал внутри, превращая кровь в кипяток, выжигая мозг изнутри. Ран чувствовал, как пот выступает на лбу, на груди, на спине, пропитывая больничную рубашку. Холод и жар боролись в нём, разрывая на части, и он не понимал, где заканчивается одно и начинается другое. Он провалился в бред. Ему казалось, что он снова там. В том переулке, где всё случилось. Тёмный, узкий проход между двумя старыми зданиями. Фонарь наверху мигает, выхватывая из темноты мокрый асфальт и ржавые трубы. Запах мочи и гнилых отходов. И тишина… та самая, которая бывает перед чем-то неизбежным. Он чувствовал нож раньше, чем увидел. Холодное лезвие вошло в тело легко, почти нежно, и мир перевернулся. Кровь хлынула на рубашку, тёплая, липкая, пугающе обильная. Ноги подкосились, и он упал на колени, чувствуя, как асфальт царапает ладони. — Не надо... — услышал он свой голос, но тот, кто стоял над ним, уже не слушал. Боль была нестерпимой, но почему-то Ран запомнил не её. Он запомнил, как смотрел на свои руки, на пальцы, размазывающие кровь по асфальту, и думал: «Как глупо. Всё это было так глупо». — Не оставляйте меня... Ран услышал свой голос будто со стороны, такой жалобный, какой-то совсем не его. Он вцепился в чью-то руку, не понимая, чья она, но чувствуя, что если отпустит - упадёт в ту самую темноту, из которой только что выбрался. Она была сильной, мускулистой. — Я здесь, не уйду. Голос Такеши пробивался сквозь пелену жара, как маяк в тумане. Ран вцепился в него, в эту руку, в это обещание, и пытался удержаться на грани сознания, которая всё время ускользала, как мокрая простыня. Потом в палате появились новые люди. Кто-то вставил катетер в вену, Ран помнил, как игла вошла под кожу, и это было острое, чужеродное ощущение, которое почему-то не принесло облегчения. Помнил, как его переворачивали, как ставили градусник, как считали пульс, прижимая пальцы к запястью. И всё это время он чувствовал, как организм сдаётся. Это было странное чувство. Он всегда считал себя сильным. Тот, кто выжил в переулке, кто выкарабкался с четырьмя пулями в теле, кто не сломался в колонии, такой не может просто взять и сдаться. Но сейчас он чувствовал, как силы утекают сквозь пальцы. Как сердце колотится где-то в горле, пытаясь качать кровь через воспалённые сосуды. Как лёгкие с каждым вдохом работают всё тяжелее, будто воздух стал гуще, вязче. Он лежал и слушал, как пикает монитор. Каждый писк отдавался в висках, и он почему-то знал, что пока этот звук есть, он жив. В какой-то момент ему показалось, что он умирает. Это не было страшно. Странно, но страха не было. Только какая-то усталая, тяжёлая пустота. Мысли путались, рассыпались, как старый пазл, который невозможно собрать. Он думал о том, что никогда не видел мира. О том, что так и не открыл тот старый коньяк, что ему подарили на день рождения. О том, что так и не купил мотоцикл, который присмотрел в прошлом году. О том, что Риндо, наверное, даже не знает, в каком состоянии брат. О том, что Риндо может остаться один. О том, что Риндо уйдет вслед за ним. О том, что Риндо разнесет эту больницу, когда узнает. О том, что Риндо… О Риндо. И о том, что Лилико-сан расстроится. Она столько сделала, чтобы он выжил. — Ну и ладно, — прошептал он в темноту. — Хотя бы не в тюрьме. Ему показалось, что кто-то усмехнулся рядом. Или это монитор запищал чаще, настойчивее. А потом сознание провалилось в чёрную, глухую тишину.