Часть 5

— Я люблю вас, — эти слова, которые он хранил в себе долгие годы, наконец сорвались с губ. — Люблю так, что это сжигает меня изнутри. Каждое ваше слово, каждый ваш взгляд... это и мой рай, и мой ад. Кёсем застыла. Время в покоях Ускюдара словно превратилось в густую, золотистую смолу. Десять секунд она просто смотрела на него — на этого сурового воина, чье лицо сейчас было искажено такой честной и мучительной нежностью, какой она не видела ни у одного мужчины в своей жизни. Хмель в её крови смешался с шоком, создавая опасный коктейль. Она должна была возмутиться. Должна была призвать стражу. Должна была напомнить ему о его месте. Но вместо этого Кёсем почувствовала, как рушится последняя стена её ледяной крепости. Слова, готовые сорваться с её губ, были признанием, на которое она не решалась десятилетиями. — Я тебя... — начала она, её голос дрожал, а взгляд был прикован к его губам. Но в этот самый момент её голова резко закружилась. Вино, стресс, удар головой о камень всё это разом обрушилось на неё. Глаза Кёсем расширились от ужаса, пытаясь сфокусироваться, но мир перед ней поплыл. Она почувствовала, как по телу пробежала волна холодного пота, а в ушах зазвенело. — Я тебя... — повторила она, но слова застряли в горле. Её веки медленно опустились, и тело безвольно обмякло. Кеманкеш среагировал мгновенно. Он успел подхватить её в свои объятия, прежде чем она упала с тахты. Её голова безжизненно откинулась ему на плечо, волосы рассыпались по его руке. — Кёсем! — выдохнул он, его голос был полон паники. — Султанша! Он осторожно уложил её обратно на подушки. Лицо Кёсем было бледным, как мрамор, а дыхание — легким и прерывистым. Он прижал свою ладонь к её лбу — кожа была прохладной. Он быстро оглядел комнату, ища воду. Схватив кувшин, он плеснул немного воды на её лицо. Кёсем слабо застонала, её ресницы затрепетали. Она медленно открыла глаза, и её взгляд, всё еще затуманенный, нашел его. — Что случилось? — прошептала она, пытаясь сесть. Голова всё еще кружилась. — Вы потеряли сознание, Валиде, — Кеманкеш помог ей приподняться, поддерживая её за спину. — Возможно, из-за вина... или усталости. Он протянул ей кубок с водой. Кёсем сделала несколько глотков, чувствуя, как холодная влага возвращает её в реальность. Воспоминания о его словах, о том, что она собиралась ответить, нахлынули на неё. Но теперь, когда сознание было яснее, а голова болела, паника начала прокрадываться в её мысли. — Мустафа... — начала она, но тут же осеклась. Ей нужно было думать. Сейчас, когда хмель почти выветрился, она понимала, насколько опасными были его слова. И насколько опасным мог быть её ответ. Стыд и страх начали вытеснять ту нежность, которая плескалась в ней мгновение назад. Кеманкеш смотрел на неё, ожидая продолжения. В его глазах читалась надежда, которую он не смел произнести вслух. Кёсем сжала кулак на простыне. Нет. Нельзя. Это невозможно. Она — Валиде Султан. — Иди, Мустафа, — приказала она, и в её голосе, несмотря на слабость, прозвучала стальная нотка. — Иди. Хаджи Ага не должен волноваться. Он ходит здесь, как призрак. Иди. Кеманкеш медленно поднялся. Его взгляд был смешанным: в нём читалась и боль от отказа, и благоговение от только что пережитых мгновений близости. Он знал, что сейчас не время для дальнейших разговоров. — Я буду у двери, Валиде, — тихо сказал он, его голос был глубок и полон сдерживаемого чувства. Он поклонился, как никогда до этого низко, словно отвешивая поклон не Валиде Султан, а той женщине, которая только что едва не открыла ему свою душу. Кёсем провожала его взглядом. Он скрылся за дверью, оставив её одну в пустой, пропахшей вином комнате. Одиночество нахлынуло с новой силой, но теперь оно было не холодным, а горьким, смешанным с фантомным ощущением его прикосновений. Она снова откинулась на подушки, чувствуя, как голова кружится, а веки тяжелеют. Слова "Я люблю тебя" эхом отдавались в её сознании, пока тьма не поглотила её.Рассвет был серым и безжалостным. Холодный свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, полосуя комнату и обнажая следы вчерашнего безумия: пустой кувшин, недопитый кубок, смятые подушки. Кёсем проснулась с ощущением, что её голова раскололась на тысячи острых осколков. Каждый удар сердца отдавался пульсирующей болью в висках. Глаза были красными и сухими, во рту — отвратительный привкус несвежего вина. Она попыталась пошевелиться, и каждый мускул в её теле отозвался ноющей болью. Медленно, с трудом, она села, откинув тяжёлые волосы с лица. Первые мгновения она не могла вспомнить, что случилось. Лишь смутные обрывки: Силахтар, вино, чья-то рука... и слова. _«Я люблю вас»._ _«Я тебя...»_ И этот провал. Потеря сознания. Что она успела сказать? Что он успел подумать? Глаза Кёсем расширились. Она вспомнила. Каждое слово, каждое прикосновение, каждую секунду этого запретного разговора, который оборвался на самом краю пропасти. Она вспомнила, как он стоял перед ней, бледный, раненый, но такой сильный. Вспомнила, как её рука коснулась его щеки, как она собиралась произнести слова, которые не произносила вслух десятилетиями. Ужас, чистый, холодный ужас охватил её. Она, Кёсем Султан, Валиде, мать Султана, едва не призналась в любви собственному слуге! С Пашой! Под действием вина! Это было неслыханно, позорно, смертельно опасно. Если хоть одно слово просочится за пределы этих стен, её репутация, её власть, её жизнь — всё будет разрушено. Рука Кёсем нервно метнулась к ближайшей подушке, она схватила её, прижала к лицу, пытаясь заглушить надвигающуюся панику, накрыть себя от этого проклятого воспоминания. Её грудь вздымалась от судорожных вдохов, а потом, не в силах сдержать нарастающий ужас и стыд, она исторгнула из себя долгий, мучительный, почти животный крик, заглушенный мягкой тканью подушки. Кричала не Валиде, кричала женщина, осознавшая всю катастрофу своих пьяных откровений и чудом избежавшая окончательного падения. Кричала, надеясь, что никто, кроме стен, этого не услышит.Утро после ночи, когда грани между долгом и сердцем были стерты, наступило для Кёсем Султан с безжалостной резкостью. Голова раскалывалась на тысячу мелких осколков, а каждый стук крови в висках отзывался адской болью. Во рту было сухо и горько, как будто она проглотила кучу песка и пепла. Свет, пробивающийся сквозь тонкие занавеси, казался нестерпимо ярким, заставляя щуриться. Её инстинкты, обостренные годами выживания и вчерашним нападением, сработали мгновенно. Она дрогнула, её тело напряглось, как пружина, и она резко повернулась, готовая встретить врага. В её глазах, ещё минуту назад страдающих от похмелья, вспыхнул тот самый, легендарный, взгляд злой львицы, готовой разорвать любого, кто посмел бы ей угрожать. Но когда она увидела перед собой не убийцу, не шпиона Силахтара, а Мурада, напряжение медленно ушло, сменяясь почти физическим облегчением. Её сын. Султан. — Мурад? — выдохнула она, и уголки её губ чуть дрогнули в слабой, облегченной улыбке. — Клянусь Аллахом, Мустафа, если ты еще раз так напугаешь свою мать, я... Она запнулась, осознав, что чуть не назвала его Мустафой, именем Кеманкеша. Это имя! Даже сейчас, когда она клялась забыть всё, оно само слетало с языка. Быстро поправившись, она продолжила: — ...Я прикажу тебе неделю не появляться мне на глаза. Больше так не пугай, сынок. Я думала, что это один из аг, принёсших дурные вести. Мурад улыбнулся, его лицо, утомленное правлением, но все еще молодое и красивое, светилось искренней нежностью. Он был единственным её сыном, который не боялся её могущества, потому что сам обладал им в полной мере. — Прости, Валиде. Я не хотел тебя беспокоить. Я приехал сам, не желая привлекать внимания. Как твои дела здесь, в Ускюдаре? Спокойно ли тебе? Он сел рядом с ней, на то самое место, где прошлой ночью сидел Кеманкеш. Кёсем внутренне вздрогнула, но внешне осталась невозмутимой. — Ускюдар... — она сделала глоток кофе, его горечь была приятна. — Ускюдар — это Ускюдар. Тише, чем в Топкапы, но и здесь свои шепотки и интриги. Но меня не сломить ни в золотой клетке, ни в скромном жилище Они разговаривали обо всём. О делах Дивана, о военных походах, о слухах из столицы. Мурад рассказывал о своих победах, о трудностях, с которыми он сталкивается, и о своей непоколебимой воле к порядку. Кёсем слушала, давала советы, хвалила его за мудрость, но тонко намекала на те или иные политические просчеты. Она была в своей стихии, чувствуя, как похмелье отступает под натиском её острого ума. Но вдруг Мурад нахмурился, и его голос стал серьезнее. — Валиде, мне нужен твой совет по одному деликатному вопросу. Это касается Баязида. Её сердце ёкнуло. Баязид. Это имя было как тонкий, острый нож, впивающийся в старую, но так и не зажившую рану. Она сама воспитывала Баязида с младенчества, когда Гюльбахар была сослана. Она любила его как собственного сына, лелеяла его, видела в нём достойного шехзаде. А он... Он повернулся к ней спиной, пошёл на сторону своей матери, Гюльбахар, которая питала к Кёсем лишь ненависть. Баязид, её воспитанник, предал её, а теперь, как говорили, и вовсе ненавидел, видя в ней лишь препятствие на своём пути к трону. Кёсем внутренне содрогнулась, вспоминая его холодные, расчетливые глаза в последний раз, когда они виделись. Она любила его, да, она признавалась себе в этом, но она также прекрасно понимала, насколько он хитёр и амбициозен. Он был опасен, как и его мать. Долгое время она боролась с этой любовью, пыталась оправдать его, но сейчас... её сердце, израненное столькими потерями и предательствами, окончательно очерствело. Оно закрылось для Баязида навсегда. Это было болезненное, но необходимое решение для её собственного выживания. — Баязид... — её голос прозвучал сухо, без единой теплой нотки. — Что с ним, Мурад? Он снова что-то замышляет? Или он наконец осознал свою ошибку? Мурад покачал головой. — Он ведет себя тихо. Но я чувствую напряжение вокруг него. Мне нужно, чтобы он был под моим контролем. И поэтому я принял решение. Я попросил, чтобы его мать, Гюльбахар Султан, вернулась в Топкапы. Кёсем почувствовала, как её желудок сжался. Гюльбахар?В Топкапы? Её давняя соперница, женщина, которая ненавидела её всей душой, та, чьи интриги привели к покушению на Кеманкеша, теперь вернется во дворец. Это был прямой вызов, удар под дых. — Гюльбахар? — голос Кёсем был ровен, но глаза сузились. — Почему? — Так легче, Валиде, — ответил Мурад, пожимая плечами. — Я хочу, чтобы все мои шехзаде были рядом, под моим присмотром. И чтобы их матери были при них. Мне так будет спокойнее. Я не хочу, чтобы кто-то плел интриги вдали от моих глаз. И мне нужен твой совет, как мне поступить с ними. Как мне укрепить свою власть, чтобы ни один из братьев даже не помыслил о бунте, а Гюльбахар не смогла повлиять на них так, чтобы это стало угрозой для трона. Ты всегда была лучшим стратегом, Валиде. Кёсем смотрела на сына. Её похмелье окончательно испарилось. Вот она, её империя. Вот её поле битвы. Мурад, по своей наивности, сам открывал ей дверь обратно в центр событий. Гюльбахар в Топкапы — это опасность, но и возможность. Возможность напомнить всем, кто здесь настоящая Валиде Султан. На её лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах зажегся тот самый огонь, который предвещал бурю. — Твой совет? — повторила она, медленно кивая. — Что ж, Мурад. Ты приехал по адресу. Позволь мне подумать. Эта игра обещает быть интересной.— Ты приведешь её в Топкапы? — голос Кёсем стал опасно тихим, вибрирующим от сдерживаемого гнева. — Ты впустишь эту змею обратно в наше гнездо, Мурад? Ты забыл, сколько раз она пыталась вонзить нож мне в спину? Сколько раз она ставила под удар твое правление, манипулируя Баязидом? Мурад нахмурился, его лицо потемнело. Он не любил, когда его решения подвергали сомнению, даже если это была мать. — Я ничего не забыл, Валиде! — его голос окреп, становясь властным. — Но я — Падишах. И я решил, что враги должны быть на виду, а не прятаться по углам империи. Баязид мой брат, и если его мать будет рядом, он будет спокойнее. Я не хочу больше крови шехзаде!— Ты проявляешь милосердие там, где нужна сталь! — Кёсем резко встала, опрокинув чашку с остывшим кофе. Темная жидкость поползла по скатерти, как дурное предзнаменование. — Твое «спокойствие» обернется катастрофой. Гюльбахар не умеет просто «быть рядом». Она начнет шептать ему на ухо, она начнет искать союзников среди пашей. Ты совершаешь роковую ошибку, Мурад! — Довольно! — Мурад тоже вскочил, его стул с грохотом отлетел назад. — Ты постоянно поучаешь меня, будто я всё еще тот десятилетний мальчик, которого ты возвела на трон! Ты сидишь здесь, в Ускюдаре, потому что не можешь смириться с тем, что власть принадлежит мне, а не тебе! Твои советы всё чаще пахнут жаждой контроля, а не заботой о государстве! Ссора, начавшаяся с искры, в мгновение ока превратилась в огненный ураган. Стены столовой, казалось, дрожали от их криков. Годы подавленных обид, изгнание, недоверие — всё выплеснулось наружу. — Ты называешь это жаждой контроля?! — закричала Кёсем, её лицо побледнело от ярости. — Я спасала этот трон для тебя, когда ты еще не умел держать меч! Я жертвовала своими детьми, своей душой, чтобы ты сегодня мог называть себя Повелителем Мира! И теперь ты привозишь сюда Гюльбахар, чтобы она закончила то, что не успела? Если тебе так дорог её совет — иди к ней! А меня оставь в покое! Вне себя от гнева и горечи, Кёсем резко развернулась, собираясь покинуть покои. Она не хотела больше слышать ни слова. Её сердце бешено колотилось, а в голове всё еще эхом отдавалась вчерашняя боль. Но Мурад не закончил. Его охватил тот самый знаменитый гнев Османов, который лишал его рассудка. Он рванулся вперед и мертвой хваткой вцепился в локоть матери, дернув её на себя. — Ты не уйдешь вот так! — прорычал он ей в самое лицо. — Ты не бросишь мне эти обвинения и не скроешься за своей гордостью, как ты всегда делаешь! Ты выслушаешь меня до конца! Его пальцы, привыкшие к тяжелым палицам и мечам, сжались на её предплечье, чуть выше локтя, с сокрушительной силой. Мурад даже не осознавал, насколько он силен в этот момент. Кёсем вскрикнула, но не от испуга, а от внезапной, пронзительной боли. — Мурад... отпусти... — выдохнула она, пытаясь вырваться, но его рука была как железные тиски. — Нет! — кричал он, его глаза налились кровью. — Ты всегда считала себя выше всех! Выше закона, выше сына! Ты думаешь, что можешь диктовать мне условия из своей ссылки? Кёсем внезапно замолчала. Ссора, Гюльбахар, власть — всё отошло на второй план. Она почувствовала, как по руке пробежал ледяной разряд. Боль была такой острой, что в глазах потемнело. От плеча до самых кончиков пальцев рука начала стремительно неметь. Ладонь повисла плетью, а в месте, где Мурад сжимал её локоть, кожа, казалось, начала гореть. — Мурад... — её голос стал тихим и надтреснутым. Она побледнела так сильно, что стала похожа на мраморную статую. — Моя рука... мне больно... я её не чувствую... Мурад, поглощенный своей яростью, не сразу услышал её. Он продолжал что-то выкрикивать, но вдруг заметил, как изменилось её лицо. Глаза Кёсем начали закатываться, а всё тело обмякло, удерживаемое только его железной хваткой. Её рука в его пальцах была безжизненной и холодной. Только тогда он осознал, что натворил. Он резко разжал пальцы, и Кёсем покачнулась, едва не упав. Она схватилась здоровой рукой за онемевшую конечность, лицо её исказилось от судороги боли. — Валиде? — его голос мгновенно изменился, ярость сменилась ледяным ужасом. — Матушка! Чтос тобой? Кёсем не отвечала. Она дышала тяжело и прерывисто, прижимая поврежденную руку к груди. На нежной коже предплечья уже начали проступать багрово-синие следы его пальцев, но страшнее было то, что пальцы её левой руки оставались неподвижными. Онемение поднималось выше, к самой шее. Вчерашний стресс, недосып, вино и этот физический удар слились в один кошмарный приступ. — Лекаря! — закричал Мурад, подхватывая мать, которая начала оседать на пол. — Хаджи Ага! Быстро лекаря сюда! *