Ты не выносим

* Ночь в Ускюдаре была густой, как пролитые чернила. Ветер с Босфора бился в тяжелые бархатные шторы покоев Валиде Султан, принося с собой запах соли, грядущего шторма и далеких разочарований. Внутри комнаты пахло иначе: здесь застоялся аромат сгоревшего воска, терпкого сандала и тяжелого, выдержанного вина, которое Кёсем приказала принести из глубоких подвалов старого дворца. Она сидела на тахте, поджав под себя ноги — поза, которую она никогда не позволила бы себе в Топкапы. Но здесь, в изгнании, стены казались шире, а правила — прозрачнее. На её коленях покоился кубок из чистого золота, инкрустированный рубинами, напоминавшими капли застывшей крови. Кёсем смотрела в темноту угла, но видела лишь одно: как сталь кинжала разрывает ткань кафтана Кеманкеша. Снова и снова. Этот звук — глухой удар металла о плоть — преследовал её весь вечер. Она выпила уже три кубка. Вино не принесло облегчения, лишь сделало мысли тяжелыми, а чувства — обнаженными. Её пальцы, обычно такие холодные и расчетливые, теперь дрожали, когда она подносила кубок к губам. — Силахтар... — прошептала она в пустоту, и её голос прозвучал хрипло. — Ты думал, что приедешь сюда как победитель? Думал, я склоню голову перед твоим «сочувствием» от имени Мурада? Хаджи Ага дважды заходил к ней, докладывая, что хранитель покоев ждет внизу, что он настаивает на встрече, ссылаясь на срочность поручения Повелителя. Но Кёсем каждый раз обрывала его коротким: «Завтра». Она не могла позволить Силахтару увидеть её такой — с растрепанными волосами, с блестящими от хмеля глазами и, самое главное, с этой пугающей трещиной в броне её души. Дверь в покои бесшумно отворилась. Кёсем даже не шелохнулась, решив, что верный евнух снова пришел с мольбами. — Хаджи, если ты еще раз произнесешь имя Силахтара, я прикажу вырвать тебе язык, — бросила она, глядя в дно кубка. — В таком случае, мне повезло, что я не Хаджи Ага. Кёсем замерла. Этот голос подействовал на неё мгновенно, прошибая хмельную негу ледяным разрядом. Она медленно повернула голову. В дверях стоял Кеманкеш. Он был без своего парадного кафтана, в одной лишь тонкой белой рубахе из египетского хлопка, которая была небрежно наброшена на плечи. Левое плечо было туго перебинтовано, сквозь чистую ткань уже проступило небольшое розовое пятно. Лицо его было бледным, осунувшимся, но глаза — эти вечно бдительные, темные глаза — горели прежним огнем. Его мощное тело, казалось, само сопротивлялось немощи; несмотря на серьезную рану, он стоял прямо, хотя рука, сжимавшая дверной косяк, заметно побелела от напряжения. — Мустафа... — Кёсем попыталась подняться, но мир перед глазами предательски качнулся. Она ухватилась за край тахты, едва не расплескав вино. — Ты... ты должен быть в постели. Лекарь сказал, что рана глубокая, что может начаться жар... — Мой жар не от раны, Султанша, — он сделал шаг внутрь, и она услышала его тяжелое, прерывистое дыхание. — Я услышал, что вы отказываетесь видеть Силахтара. И я услышал, что вы приказали принести вино. Он подошел ближе. В покоях было мало света — лишь пара свечей догорала в канделябрах, — и в этом полумраке его фигура казалась огромной, подавляющей. Кёсем почувствовала, как к горлу подкатывает странный ком — смесь ярости, облегчения и чего-то еще, чему она не решалась дать имя последние десять лет. — Ты следишь за мной даже из могилы? — она попыталась вернуть себе надменный тон, но вино превратило её голос в тягучий мед. — Я — Валиде Султан. Я имею право пить вино, если небо падает на мою голову. Кеманкеш остановился в двух шагах от тахты. Его взгляд медленно скользнул по её лицу, по рассыпанным прядям волос, которые обычно были уложены в сложную прическу под короной, и остановился на её губах, влажных от вина. — Небо стоит на месте, — тихо сказал он,и его голос вибрировал от сдерживаемой боли. — Но вы... вы не на месте. Почему вы здесь одна, в темноте? — Потому что все остальные — предатели! — вдруг воскликнула она, и её пальцы так сильно сжали золотой кубок, что костяшки побелели. — Силахтар приехал, чтобы забрать тебя. Или чтобы убедиться, что ты больше не сможешь меня защищать. Мурад... мой собственный сын... он хочет, чтобы я исчезла. Чтобы я стала лишь строчкой в хронике, которую он перепишет завтра. Она сделала большой глоток, но Кеманкеш вдруг протянул руку — ту, что была здоровой, — и мягко, но решительно забрал у неё кубок. — Эй! Как ты смеешь?! — возмутилась она, подаваясь вперед. Он не ответил. Он поставил кубок на низкий столик и, не разрывая зрительного контакта, опустился на край тахты рядом с ней. Это было неслыханное нарушение протокола. Слуга, Паша, никогда не должен был сидеть так близко к Валиде Султан. Но сейчас, в тишине Ускюдара, протокол казался чем-то далеким и бессмысленным. — Я жив, Кёсем, — произнес он её имя без титула, и это прозвучало как признание. — Я жив, и ни Силахтар, ни сам Азраил не заберут меня у вас, пока я сам этого не позволю. Вы не одна. Кёсем посмотрела на его руку, лежащую рядом с её ладонью. Хмель туманил сознание, но чувства обострились до предела. Она видела каждую ниточку на его рубахе, чувствовала запах мази на травах, которой лекарь обработал его рану, и этот родной, едва уловимый запах кожи и стали. — Зачем? — прошептала она, поднимая на него глаза, в которых блестели слезы. — Зачем ты подставился под этот нож? Ты ведь знал... знал, что я могу просто оттолкнуть его. Ты мог просто ударить его саблей. Почему ты стал моим щитом? Кеманкеш медленно, словно боясь, что она оттолкнет его, поднял руку и коснулся пряди её волос. Его пальцы были горячими, почти обжигающими. — Потому что ваша жизнь — это единственное, что придает смысл моей, — его голос стал совсем низким, почти шепотом. — Вы думаете, я служу вам ради титулов? Ради должностей? Султанша... я видел тысячи битв. Я видел смерть в лицо столько раз, что она стала мне сестрой. Но ни один враг не пугал меня так, как мысль о том, что я увижу, как свет гаснет в ваших глазах. Кёсем затаила дыхание. Вино окончательно лишило её воли к сопротивлению. Она подалась ближе, так что их колени соприкоснулись. — Ты невыносим, Мустафа Паша, — пробормотала она, и её рука сама собой поднялась, ложась на его широкую грудь. Под пальцами она почувствовала бешеное, неровное биение его сердца. Оно стучало так сильно, словно хотело проломить ребра. — Ты всегда читаешь мне лекции. Ты всегда споришь... — Потому что вы — самая упрямая женщина в мире, — он позволил себе слабую улыбку, которая тут же сменилась гримасой боли, когда он неловко повернул плечо. — Тебе больно... — Кёсем тут же встрепенулась, её пьяная дымка на мгновение рассеялась из-за искреннего беспокойства. Она потянулась к повязке на его плече. — Дай мне посмотреть. Лекарь — старый дурак, он мог плохо завязать... — Кёсем, не надо... — он попытался перехватить её руку, но она была настойчива. Она осторожно отвела ворот его рубахи. Бинты были аккуратными, но на плече расплывалось свежее пятно крови. Увидев это, Кёсем почувствовала, как внутри всё сжимается от нежности и ярости. Она прикоснулась губами к ткани бинта чуть выше раны — легкий, почти невесомый поцелуй, который значил больше, чем любые слова. Кеманкеш вздрогнул. Его дыхание перехватило. — Султанша... вы пьяны. Вы завтра пожалеете об этом, — выдохнул он, хотя его рука уже лежала на её талии, притягивая её ближе. — Завтра я буду Валиде Султан, — она подняла голову, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Завтра я надену самую высокую корону и прикажу Силахтару убираться обратно в Топкапы. Завтра я буду ледяной статуей, о которую разбиваются жизни моих врагов. Но сегодня... сегодня я просто женщина, которая чуть не потеряла единственного человека, который её не боится. Она видела, как расширились его зрачки. Кеманкеш больше не мог бороться — ни с раной, ни с собой. Он склонил голову, прижимаясь своим лбом к её лбу. — Я люблю вас.