Ты снова не выносым

Серый рассвет над Босфором казался грязным полотном, наброшенным на мир. В Ускюдарском дворце было холоднее, чем в Топкапы; камни здесь словно пропитались солью и одиночеством. Кёсем Султан сидела перед зеркалом, глядя на свое отражение с плохо скрываемым отвращением. Её правая рука, плотно прибинтованная к туловищу, казалась ей чужеродным предметом, обузой, которая лишала её главного — контроля. Она попыталась левой рукой заколоть волосы тяжелой золотой иглой. Пальцы не слушались, прядь выскользнула, и игла со звоном упала на мраморный пол. — Проклятье, — прошипела она, и в этом слове было больше яда, чем во всех змеях империи. — Если вы решили объявить войну собственным волосам, Султанша, то, боюсь, они побеждают по всем фронтам, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос от двери. Кеманкеш Мустафа-паша стоял, прислонившись к дверному косяку. Он не стучал — в этом временном изгнании границы этикета между ними истончились до предела. Он видел её слабой, видел её сломленной в ту страшную ночь, и теперь это давало ему право на опасную вольность. — Ты забываешься, Паша, — Кёсем обернулась, сверкнув глазами. — Входить без доклада в покои Валиде Султан — это путь к плахе. — В Ускюдаре нет Валиде Султан, — Кеманкеш прошел в комнату, его сапоги гулко стучали по полу. — Здесь есть только женщина, которая слишком упряма, чтобы позвать служанок, и слишком горда, чтобы признать, что ей нужна помощь. И плаха мне не грозит — кто же тогда будет заставлять вас есть? Он наклонился, поднял золотую иглу и, прежде чем она успела возразить, подошел сзади. — Убери руки, — приказала она, но в голосе не было прежней стали — только усталость. — Молчите, Кёсем, — просто сказал он. — Или я заколю их так, что вы будете похожи на испуганного ежа. Его пальцы, грубые от постоянного держания меча и поводьев, на удивление бережно коснулись её волос. Кёсем замерла. Она чувствовала его дыхание на своем затылке, чувствовала жар, исходящий от его тела. Это было неправильно, это было почти греховно, но в этом холодной дворце его присутствие было единственным источником тепла. — Мурад прислал лекарей из столицы, — тихо проговорил он, продолжая возиться с её прической. — И целую повозку подарков. Шёлка, драгоценности... кажется, он пытается выкупить свою совесть. — Пусть сожжет их, — отрезала Кёсем. — Мои кости не срастутся от блеска изумрудов. Он думает, что я — Гюльбахар, которую можно задобрить побрякушкой? — Он боится вас, — Кеманкеш закончил с волосами и отступил на шаг, любуясь своей работой. — Даже здесь, с одной рукой, вы пугаете его больше, чем целая армия мятежников. И правильно делает. Кстати, прическа вышла сносная. Для Паши-янычара я почти талантлив. — Для янычара ты слишком много болтаешь, — Кёсем встала, потирая здоровое плечо. — Что в письмах? Обед превратился в очередное поле битвы. На столе дымился бульон и стоял кубок с темным, дурно пахнущим отваром. — Я не буду это пить, — Кёсем отодвинула кубок. — От него пахнет дохлой лошадью и старыми сапогами. — Удивительно точное описание, — согласился Кеманкеш, присаживаясь на край стола — жест, за который в Топкапы его бы казнили трижды. — Но лекарь сказал, что это укрепит кость. Пейте, Султанша. Не заставляйте меня прибегать к насилию. — К насилию? — она иронично подняла бровь. — И что же ты сделаешь? Начнешь пытать меня рассказами о своих походах в Анатолию? — Хуже. Я начну петь, — он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки. — А мой голос, как известно, заставляет птиц падать замертво, а верблюдов — бежать в пустыню. Кёсем не выдержала и коротко рассмеялась. Этот смех был как трещина на льду — внезапный и живой. — Ты невыносим, Мустафа. — Я верен, — поправил он, его лицо вдруг стало серьезным. — Пейте. Пожалуйста. Она яла кубок левой рукой. Она дрожала — не от страха, а от мышечной слабости и того гнева, что всё еще кипел внутри. Кеманкеш накрыл её ладонь своей. Его рука была огромной, надежной. — Он не сломал вас, — тихо сказал он, глядя ей в глаза. — Рука срастется. А то, что он потерял мать — это его рана, и она не заживет никогда.Кёсем выпила отвар, поморщившись от горечи. — В этом мире нет места для нежности, Мустафа. Ты сам это знаешь. Мы — хищники. Мурад просто показал, что он — вожак стаи. — Вожак не калечит свою опору, — Кеманкеш забрал пустой кубок. — Он просто напуганный мальчишка в теле великана. А вы... вы — сердце этой империи. Даже если это сердце сейчас обливается кровью в Ускюдаре. — Хватит поэзии, Паша, — Кёсем попыталась вернуть себе властный тон, хотя её щеки слегка порозовели. — Ты здесь для того, чтобы охранять меня, а не слагать оды. Иди, проверь стражу. Я не хочу, чтобы люди Гюльбахар перерезали нам горло, пока ты упражняешься в красноречии. — Слушаюсь, госпожа моего гнева, — он поклонился с издевательской грацией. — Но помните: если вы решите упасть в обморок, постарайтесь сделать это в мою сторону. Я не хочу лишней работы для лекарей. Ближе к вечеру прибыл гонец. Мурад писал снова. Кеманкеш вошел в кабинет Кёсем, когда она читала свиток. Его лицо было мрачнее тучи. — Опять мольбы о прощении? — спросил он, сжимая рукоять сабли. — Он зовет меня обратно, — Кёсем бросила письмо в камин. Бумага вспыхнула, сворачиваясь в черный пепел. — Пишет, что Гюльбахар совершила ошибку, что он скучает по моим советам. Называет меня «своей душой». — Лицемер, — выплюнул Кеманкеш. — Он сломал вам руку три дня назад. Душа не хрустит так громко, когда её ломают. — Мустафа... — Кёсем подошла к окну. — Он мой сын. Часть меня хочет простить его, броситься к нему, обнять... — А вторая часть? — он подошел ближе, встав за её плечом. — А вторая часть уже точит нож, — её голос стал холодным, как воды Босфора. — Сегодня он сломал мне руку. Завтра он решит, что моя голова слишком тяжела для плеч. Я не вернусь в Топкапы как побитая собака. Я вернусь как хозяйка. Кеманкеш молчал. Он знал, о чем она не говорит. Он знал, что в подземельях этого дворца скрывается тайна, способная перевернуть мир — живой Касым. Но сейчас, в этой комнате, Касым был лишь далекой целью. Здесь были только они двое. — Ты боишься меня, Мустафа? — вдруг спросила она, не оборачиваясь. — Каждый день, — честно ответил он. — Но не вашего гнева. Я боюсь того, что однажды вы решите, что я вам больше не нужен. Кёсем медленно повернулась. Его лицо было совсем близко. В полумраке комнаты его глаза горели странным, лихорадочным огнем. — Ты слишком много о себе мнишь, — прошептала она, но её рука — здоровая рука — легла ему на грудь, прямо над сердцем. — Ты всего лишь инструмент. Мой меч. Мой щит. — Тогда почему ваше сердце бьется так быстро, Султанша? — он накрыл её руку своей, прижимая сильнее. — Мечи не заставляют Валиде Султан так дышать. — Это от боли в руке, дурак, — она попыталась отшутиться, но голос сорвался. — Конечно, — его сарказм был теперь горько-сладким. — Ваша гордость всегда находит оправдание. Но знайте: я буду стоять здесь, даже если вы решите сжечь весь мир. И даже если вы будете толкать меня в огонь, я не отпущу вашу руку. Позже, когда дворец погрузился в тревожный сон, Кеманкеш сидел на ступенях её террасы. Он не уходил к себе, предпочитая ночевать на посту, буквально у её ног. Кёсем вышла к нему, накинув на плечи тяжелую меховую накидку. Боль в руке не давала спать — она была пульсирующей, изматывающей. — Снова бродите как привидение? — не оборачиваясь, спросил он. — Я уже подумывал начать расставлять ловушки на демонов, но, боюсь, вы в них первая и попадетесь. — Острый язык — плохая замена хорошему сну, Паша, — она присела на скамью рядом. — Почему ты не спишь? — Работа у меня такая — смотреть, чтобы вы не наделали глупостей. А вы, Султанша, состоите из глупостей на пятьдесят процентов, остальные пятьдесят — это чистое высокомерие. — Ты только что назвал Валиде Султанвысокомерной глупышкой? — она прищурилась, но в её тоне была почти нежность. — Я констатировал факт. Кто еще, будучи сосланным в Ускюдар со сломанной рукой, начал бы планировать государственный переворот, вместо того чтобы пить теплое молоко и вышивать? — Вышивание — это скучно, — Кёсем посмотрела на луну. — А власть... власть — это единственное, что не дает мне рассыпаться в прах.— Власть — это яд, Кёсем, — он впервые назвал её по имени без титула. Это прозвучало как выстрел. — Она съедает вас изнутри. Посмотрите на себя. Вы не можете довериться даже собственному сыну. — Зато я могу довериться тебе, — она посмотрела на него в упор. — Разве этого мало? Кеманкеш замолчал. Он взял её здоровую руку и поднес к своим губам. Это не был официальный поцелуй верности. Это было долгое, обжигающее прикосновение к коже. — Для меня это — всё, — глухо произнес он. — Но для вас... я боюсь, что я лишь временная гавань перед бурей. — Ты — моя единственная гавань, Мустафа, — она позволила себе эту секундную слабость, прислонившись головой к его плечу. — Но буря неизбежна. Касым ждет. Янычары ждут. И Мурад... Мурад ждет своего приговора. — Тогда давайте наслаждаться тишиной, пока она у нас есть, — он обнял её за плечи, стараясь не задеть раненую руку. — А завтра... завтра вы снова станете железной Кёсем, а я снова буду вашим ворчливым псом. — Псом? — она слабо улыбнулась. — Скорее, медведем. Таким же огромным, неотесанным и вечно недовольным. — Зато этот медведь — единственный, кто не боится ваших когтей, — парировал он. Они сидели в тишине, глядя на темные воды. Между ними всё еще шла война — война сарказма, гордости и векового воспитания. Но под этой войной текло глубокое, неразрывное чувство, которое было крепче любых клятв. Кёсем знала: когда придет время ударить по Мураду, Кеманкеш будет рядом. Не потому, что он любил империю, а потому, что он любил женщину, которая эту империю воплощала. — Мустафа? — тихо позвала она. — Да, Султанша? — Завтра утром... вели приготовить еще того ужасного отвара. Кажется, от него действительно меньше болит. Но если ты скажешь об этом лекарю — я прикажу отрезать тебе язык. — Моя госпожа так добра, — усмехнулся он в темноте. — Спите уже. Ваша ядовитая железа требует отдыха. Кёсем закрыла глаза. Боль в руке всё еще была там, но рука Мустафы на её плече была сильнее. В эту ночь в Ускюдаре родилась не только новая империя, но и нечто гораздо более опасное — союз двух сердец, которым нечего было терять.* Утро в Ускюдаре началось не с пения птиц, а со звона разбитого фарфора. Кёсем Султан, решившая, что её левая рука уже достаточно натренирована, чтобы самостоятельно налить себе чай, потерпела фиаско. Осколки дорогой чашки разлетелись по ковру, как капли застывшего молока. — Прекрасно. Теперь вы сражаетесь еще и с посудой, Султанша? — Кеманкеш стоял в дверях, скрестив руки на груди. На его лице играла та самая полуулыбка, которая заставляла Кёсем метать молнии глазами. — Должен признать, чашка была абсолютно беззащитна. Ваша победа неоспорима. — Замолчи, Мустафа, — процедила Кёсем, пытаясь сохранить достоинство, несмотря на то, что её шелковое платье было забрызгано чаем. — Если бы ты занимался делом, а не подслушивал под дверями, как любопытная служанка, ты бы уже нашел способ доставить мне новости из корпуса янычар. — Янычары никуда не денутся, в отличие от вашего терпения, которое, кажется, окончательно покинуло дворец, — он прошел в комнату, ловко обходя осколки. — И я не подслушивал. Грохот вашей «независимости» был слышен даже на конюшнях. Лошади испугались, Султанша. Пожалейте животных. — Ты сегодня особенно дерзок, — она повернулась к нему, её правая рука всё еще была плотно зафиксирована повязкой. — Ссылка плохо на тебя влияет. Ты начинаешь забывать, кто здесь госпожа, а кто — Паша, чей пост зависит от одного моего слова. Кеманкеш подошел ближе, и Кёсем невольно задрала голову — он всегда казался ей слишком высоким, когда стоял так близко. — Ваше слово сейчас весит не больше, чем этот разбитый фарфор, пока вы заперты здесь, — спокойно ответил он. — И раз уж я — единственный, кто охраняет ваш покой, я позволяю себе роскошь говорить правду. Вы выглядите ужасно, когда злитесь. Морщинка между бровей портит ваш идеальный профиль. Кёсем задохнулась от возмущения. — Ты... ты просто неотёсанный и невыносымый янычар! Медведь в расшитом кафтане!— Именно, — он кивнул, ничуть не обидевшись. — А медведи, как известно, не любят, когда их госпожа ведет себя как капризный ребенок. Сядьте. Я велю Хаджи-аге всё убрать. К полудню жара стала почти невыносимой. Кёсем, которой надоело сидеть в покоях, приказала перенести карты и документы в старую библиотеку восточного крыла — там было прохладнее. Библиотека годами не видела уборки: высокие полки были забиты свитками, а на столах лежал слой вековой пыли. Она искала план подземных ходов под Топкапы. Это было ключом к их будущей победе. — Где же он... — бормотала Кёсем, перерывая стопки пергамента левой рукой. — Я помню, Ахмед говорил, что он здесь, за занавесом. Кеманкеш вошел, когда она стояла у высокого книжного шкафа, пытаясь рассмотреть что-то на верхней полке. — Опять за старое? — вздохнул он. — Султанша, я начинаю подозревать, что вы специально ищете способы покалечить вторую руку, чтобы я окончательно превратился в вашу няньку. — Не ворчи, Мустафа. Помоги лучше. Там, наверху, за томами хроник, должен быть черный тубус. Кеманкеш подошел к шкафу, но вместо того, чтобы просто достать тубус, он остановился рядом с ней. — Вы понимаете, что эти планы пятидесятилетней давности? Мурад мог приказать заложить половину этих ходов. — Мурад слишком занят вином и Гюльбахар, чтобы думать о каменной кладке в подвалах, — отрезала Кёсем. — Достань его. — Вы слишком маленького роста для таких амбиций, — Кеманкеш легко потянулся к верхней полке. — Я не маленькая! Это шкаф слишком высокий! — она возмущенно сделала шаг назад, наступив на подол собственного длинного платья. Её нога соскользнула на гладком, покрытом пылью мраморе. Равновесие, и без того шаткое из-за того, что правая рука не могла служить балансиром, мгновенно исчезло. — Султанша! — вскрикнул Кеманкеш. Всё произошло в одно мгновение. Кёсем почувствовала, как земля уходит из-под ног, и уже приготовилась к удару о холодный пол, который наверняка бы раздробил её и без того измученное плечо. Она инстинктивно зажмурилась. Но удара не последовало. Вместо холодного камня она почувствовала стальную хватку сильных рук. Кеманкеш перехватил её в падении, притянув к себе. Он действовал молниеносно: одна его рука оказалась у неё на талии, намертво фиксируя её тело, а вторая бережно придерживала её за здоровую лопатку, оберегая раненую правую сторону. Кёсем вцепилась левой рукой в его кафтан, тяжело дыша. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит ребра. — Кажется... я говорила, что шкаф неудобный, — прошептала она, медленно открывая глаза. Она обнаружила, что находится в ловушке его объятий. Их лица были так близко, что она чувствовала жар его кожи. Сантиметр. Всего один сантиметр разделял их. Мир вокруг перестал существовать. Исчезли пыльные свитки, исчезла боль в руке, исчезла ненависть к Мураду. Остался только запах Кеманкеша — запах пороха, дорогого табака и чистого мужского пота. Прошло две секунды. Кеманкеш не отпускал её. Его взгляд, обычно скрытый за маской иронии, сейчас был обнаженным. В его глазах Кёсем увидела такую бездну обожания и страха за неё, что у неё перехватило дыхание. Пять секунд. Его пальцы на её талии чуть сильнее сжались. Он смотрел на её губы — полуоткрытые, дрожащие. Кёсем почувствовала, как по телу разливается странное тепло, которого она не ощущала десятилетиями. Она была Валиде Султан, матерью империи, но в этот миг она была просто женщиной, которая хотела, чтобы этот неотесанный медведь никогда её не отпускал. Восемь секунд. Кеманкеш медленно, почти неуловимо начал наклоняться. Его дыхание коснулось её губ. Она не отстранилась. Наоборот, её пальцы на его плече сжались сильнее, притягивая его ближе. Еще мгновение — и их миры столкнулись бы в поцелуе, который изменил бы историю. Девять секунд... — ВАЛИДЕ-Е-Е-Е-Е СУЛТАН! О ГОРЕ МНЕ, ГОРЕ! — Двери библиотеки распахнулись с таким грохотом, будто в замок попало пушечное ядро.Кеманкеш и Кёсем отпрянули друг от друга так резко, будто их ударило молнией. Паша успел подхватить падающий со шкафа свиток, делая вид, что именно за ним он так самоотверженно тянулся, а Кёсем судорожно начала поправлять накидку левой рукой, хотя та и так сидела идеально. В комнату влетел Хаджи-ага. Его лицо было красным, кавук сбился набок, а в руках он сжимал поднос с какими-то сладостями. — Валиде! О, Аллах, я искал вас по всему дворцу! Я думал, вы упали в колодец от горя! Я думал... — он замер, переводя взгляд с тяжело дышащей Кёсем на подозрительно сосредоточенного Кеманкеша. — Ой. А что это вы тут делаете в такой темноте? И почему Паша так... кхм... раскраснелся? Кеманкеш откашлялся, его голос прозвучал неестественно низко: — Здесь пыльно, Хаджи-ага. Аллергия. Знаешь ли, не все такие неженки, как ты, чтобы чихать только от запаха роз. Кёсем, вернув себе маску ледяного величия, хотя сердце всё еще исполняло безумный танец, сурово посмотрела на евнуха. — Хаджи-ага, если ты еще раз посмеешь войти без стука, я лично отправлю тебя следить за порядком в курятнике. Пожизненно. Бедный Хаджи-ага вжал голову в плечи. — Но Султанша... я принес ваш любимый щербет... и лукум... я подумал, что сладости поднимут вам настроение... — Мое настроение поднимет твое отсутствие! — рявкнула Кёсем. — Уходи! И забери свой сахар, от него только зубы болят! Евнух, бормоча извинения и пятясь назад, быстро исчез за дверью. В библиотеке снова воцарилась тишина, но она уже не была той магической и густой. Она стала неловкой. Кеманкеш крутил в руках тот самый тубус, который он всё-таки поймал. Он не смотрел на неё. — Вот ваш план, Султанша, — он положил его на стол. — Постарайтесь больше не прыгать со шкафов. Моё сердце уже не в том возрасте, чтобы выдерживать такие акробатические номера. Кёсем посмотрела на него. Напряжение еще вибрировало в воздухе. — Ты спас меня от падения, Мустафа. Спасибо. Кеманкеш поднял на неё взгляд, и на его губы вернулась привычная, чуть горькая усмешка. — Не обольщайтесь. Я просто не хотел объяснять Касыму, почему его Валиде выглядит как отбивная котлета. Это было бы слишком долго и утомительно. — ты невыносим,— Кёсем фыркнула, но в её глазах промелькнула искра тепла. — Иди уже. Займись делом. И скажи Хаджи, чтобы он перестал подглядывать в замочную скважину, иначе он лишится не только покоя, но и глаз. — Слушаюсь, госпожа, — Кеманкеш поклонился. У двери он остановился и обернулся. — И всё-таки, Султанша... фиолетовый цвет вам к лицу. Особенно когда вы сердитесь. Он вышел, оставив Кёсем одну среди пыльных книг. Она коснулась своих губ кончиками пальцев. Десять секунд. Всего десять секунд, которые едва не разрушили всё, что она строила годами. Она знала, что Кеманкеш — её погибель. Но в этот момент, глядя на закрытую дверь, она впервые подумала, что погибнуть в его руках — не такая уж плохая судьба. — Медведь, — прошептала она, улыбаясь самой себе. — Наглый, самоуверенный медведь. А за дверью Кеманкеш Мустафа-паша прислонился спиной к стене и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Он знал, что Хаджи-ага спас его от безумия. Но он также знал, что рано или поздно никакие двери и никакие слуги не смогут их остановить.* Ночь в Ускюдаре выдалась тяжелой. С моря дул резкий ветер, предвещающий бурю, а в покоях Валиде Султан воздух, казалось, можно было резать ножом. Кёсем стояла перед зеркалом, пытаясь расстегнуть сложную застежку на своем тяжелом парадном кафтане. Она не хотела звать служанок. Она ненавидела их жалостливые взгляды. В её 40 лет Кёсем оставалась ослепительной: кожа была гладкой, как лучший шелк из Бурсы, а глаза горели тем самым огнем, который когда-то покорил Ахмеда. Но сейчас этот огонь был направлен на её собственную немощь. Левая рука запуталась в ткани, повязка на правой руке сдавливала грудь, вызывая тупую, изнуряющую боль. — Проклятье! — вскрикнула она, дернув ткань.Раздался треск — жемчужная пуговица отлетела и покатилась по полу. Кёсем замерла, глядя на свое отражение. Великая Кёсем Султан, перед которой дрожал мир, не могла справиться с собственным платьем. В горле встал комок — не слез, а неистовой, черной ярости на Мурада. Её двадцатилетний сын, её кровь и плоть, превратил её в инвалида. — Если вы продолжите сражаться с одеждой, Султанша, боюсь, завтра вам придется выходить к янычарам в простыне, — раздался за спиной тихий, до боли знакомый голос. Кеманкеш вошел бесшумно. Он не спал, охраняя её покой, и, судя по всему, снова услышал её борьбу. — Уходи, Кеманкеш, — не оборачиваясь, бросила она. — Я не в настроении слушать твои «медвежьи» шутки. — О, я вижу, — он подошел ближе, его отражение появилось в зеркале рядом с ней. В свои 38 он выглядел как воплощение силы: широкие плечи, шрамы, полученные в боях за неё, и этот взгляд, в котором всегда читалось больше, чем позволял устав. — Вы так свирепо смотрите на это платье, будто оно — Гюльбахар. Позвольте мне. — Я сказала: уйди! — она резко развернулась, едва не задев его здоровым плечом. Кеманкеш не шелохнулся. На его лице не было привычного сарказма — только странная, пугающая серьезность. — Валиде... — начал он. — Не называй меня так! — сорвалась она на крик. — Какая я Валиде? Я калека! Я женщина, которую собственный сын сломал, как сухую ветку! Ты видел это, Мустафа? Видел, как он смотрел на меня? В его глазах не было любви, там была только власть. Ему всего двадцать, а он уже вырвал мне сердце! Она схватила со столика тяжелый золотой подсвечник левой рукой и с силой швырнула его в стену. Звук удара металла о камень прозвучал как выстрел. — Кёсем, успокойтесь, — Кеманкеш сделал шаг к ней, пытаясь перехватить её руку. — Не трогай меня! — она начала метаться по комнате, сметая всё на своем пути левой рукой. Флаконы с благовониями, книги, письма — всё летело на пол. — Все вы... все вы смотрите на меня и думаете: «Старая львица потеряла зубы». Вы ждете, когда я сдамся? Ждете, когда я склоню голову перед этим мальчишкой? Она запуталась в полах длинного платья, рука отозвалась острой вспышкой боли, и Кёсем едва не упала, ухватившись за край стола. Её дыхание было прерывистым, волосы рассыпались по плечам, а на глазах, против её воли, заблестели слезы бессилия. — Посмотри на меня! — прошипела она, тыча пальцем в свою перевязанную руку. — Я ничто без своей силы. Я просто слабая женщина, запертая в этом проклятом дворце! Кеманкеш молниеносно сократил расстояние между ними. Он схватил её за плечи, сжимая их так сильно, что она вынуждена была остановиться. — Хватит! — рявкнул он, заглушая её крик. — Хватит нести эту чушь! — Отпусти! — она ударила его кулаком левой руки в грудь, в его кожаный доспех. — Ты такой же, как он! Ты просто смотришь на меня с жалостью! — Жалостью? — его голос вдруг стал низким и вибрирующим от подавляемого гнева. — Ты думаешь, я здесь из жалости? Ты думаешь, я каждый день терплю твои колкости, твои капризы и твой невыносимый характер, потому что мне жаль тебя? Он встряхнул её, заставляя смотреть прямо ему в глаза. — Ты самая сильная женщина, которую видел этот мир. Ты — пламя, Кёсем! И даже со сломанной рукой ты опаснее тысячи воинов. Но ты настолько ослеплена своей гордостью, что не видишь очевидного! — И что же я должна видеть? — выплюнула она, хотя её сердце уже начало замирать от того, как близко он был. — Что ты — мой верный пес? Что ты будешь лизать мне руки, пока я не прикажу тебе сдохнуть? — Нет, — отрезал он, и его глаза потемнели до черноты. — Ты должна видеть, что я схожу по тебе с ума. Что я каждую ночь стою под твоей дверью, борясь с желанием войти и задушить каждого, кто причинил тебе боль. Что я ненавижу Мурада за то, что он посмел коснуться тебя своими грязными руками! — Замолчи... — прошептала она, её ярость внезапно сменилась каким-то лихорадочным ожиданием.— Не замолчу! — Кеманкеш почти кричал, его лицо было в сантиметре от её. — Ты называешь себя слабой? Слабость — это то, что я чувствую каждый раз, когда ты проходишь мимо. Слабость — это то, как я дрожу, когда ты на меня смотришь! Ты — моя погибель, Кёсем. Моя прекрасная, невыносимая погибель! — Так погуби себя, — бросила она свой последний вызов, её губы были так близко, что она чувствовала его жаркое, прерывистое дыхание. — Чего же ты ждешь, Паша? Где твоя смелость? Это было похоже на взрыв порохового погреба. Кеманкеш больше не колебался. Его рука переместилась с её плеча на затылок, пальцы запутались в её густых волосах, и он рывком притянул её к себе. Он поцеловал её. Это не был нежный поцелуй из сказок. Это был поцелуй двух воинов на поле боя, полный отчаяния, многолетней жажды и ярости. Это был захват, претензия на владение. Кёсем на мгновение замерла от шока — мир вокруг просто перестал существовать. А затем она ответила. Она прижалась к нему всем телом, забыв о боли в руке, забыв о статусе Валиде. Её левая рука судорожно вцепилась в его волосы, притягивая еще ближе, словно она пыталась выпить его душу. В этом поцелуе было всё: её горечь, его преданность, их общее одиночество и та безумная страсть, которую они скрывали за сарказмом годами. Кеманкеш прижал её к краю стола, его поцелуи становились всё более глубокими и требовательными. Он целовал её так, будто хотел исцелить каждую её рану, каждую трещинку в её разбитом сердце. Кёсем почувствовала, как её колени подгибаются. Весь её контроль, вся её власть — всё это рассыпалось в прах перед этим мужчиной. В эту секунду она не была великой Валиде. Она была женщиной, которая наконец-то нашла свое спасение. Они оторвались друг от друга лишь на мгновение, чтобы глотнуть воздуха, их лбы соприкоснулись. — Я убью за тебя, — прохрипел Кеманкеш, не выпуская её из объятий. — Я сожгу Стамбул дотла, если ты попросишь. Только никогда больше не называй себя слабой. Ты — моя королева. Моя и только моя. Кёсем смотрела на него, и в её глазах, впервые за долгое время, не было ни льда, ни стали. Там была только любовь — дикая, опасная и бесконечная. — Ты невыносим снова, но я тебя люблю — прошептала она, снова притягивая его для поцелуя. — Потому что без тебя... у этой империи больше нет сердца. В ту ночь в Ускюдаре буря наконец-то разразилась. И в свете молний двое врагов, ставших любовниками, поняли: теперь им не страшен ни Мурад, ни сам черт. Потому что они наконец-то обрели друг друга.