Часть 8

* Когда их губы наконец разошлись, в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьются их сердца — неровно, в унисон, заглушая шум прибоя за окнами Ускюдара. Кёсем замерла, её пальцы всё еще судорожно сжимали кафтан Кеманкеша. Она ждала, что сейчас на неё обрушится стыд или привычный ледяной гнев, но чувствовала лишь странную, пугающую легкость. Кеманкеш не отстранился. Он остался стоять так близко, что его лоб касался её лба. Его дыхание, всё еще прерывистое, обжигало её кожу. — Теперь вы прикажете казнить меня, Султанша? — прошептал он, и в его голосе не было страха — только готовность принять любую участь из её рук. — Если так, то я умру самым счастливым человеком в этой империи. Кёсем подняла на него взгляд. В её глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас плескалась растерянность. Она — Валиде Кёсем Султан, женщина, державшая в страхе Диван, сидела здесь, в ссылке, со сломанной рукой, которую скрывал шелк платья, и позволяла своему подданному такие вольности. — Ты безумец, Мустафа, — выдохнула она, и её левая рука медленно поднялась, коснувшись его щеки. Пальцы скользнули по жесткой щетине. — Мы оба безумцы. Мурад запер меня здесь, чтобы я лишилась силы, но он не знал, что в этой пустоте я найду... это. — Он забрал у вас столицу, но он никогда не заберет вашу власть над моей душой, — Кеманкеш накрыл её руку своей ладонью, прижимая её к своему лицу. — Пусть весь мир думает, что вы проиграли. Пока я жив, у вас есть армия, состоящая из одного человека. И эта армия не отступит. Кёсем почувствовала, как к горлу подступил комок. Столько лет она строила стены вокруг своего сердца, столько лет считала, что любовь — это слабость, доступная только рабыням, но не госпожам. И вот теперь, когда её собственный сын, её кровь, оттолкнул её и сломал, как сухую ветку, этот «медведь в расшитом кафтане» стал её единственной опорой. Она поморщилась от резкой боли в раненом плече, невольно дернувшись. Кеманкеш тут же среагировал — его руки стали невероятно бережными, он осторожно поддержал её, помогая сесть на софу, и сам опустился на колено перед ней. — Вам нужно отдохнуть. Боль не утихает? — в его голосе было столько искренней тревоги, что Кёсем на мгновение закрыла глаза. — Боль напоминает мне о том, кто я теперь, — горько ответила она. — Тень великой Валиде. — Нет, — отрезал он, глядя на неё снизу вверх с обожанием и вызовом. — Для меня вы — единственное солнце. И даже в Ускюдаре оно светит ярче, чем во всем Топкапы. Кёсем посмотрела на него — на его шрамы, на его честные, преданные глаза. В этот миг ей стало плевать на правила, на приличия и на то, что их может ждать завтра. Она потянулась к нему, коснувшись его волос. — Подойди ближе, — приказала она, но на этот раз в её голосе была не властность госпожи, а нежность женщины. Кеманкеш поднялся с колен, и когда он снова обнял её, стараясь не задеть раненое плечо, Кёсем сама инициативно сократила расстояние. Она больше не хотела бороться с собой. В этом изгнании, вдали от всех, у них осталась только эта запретная правда. Она снова коснулась его губ, на этот раз увереннее и глубже. Этот поцелуй был их клятвой — клятвой верности друг другу на руинах их прежней жизни. В холодном дворце Ускюдара, под покровом ночи, они больше не были Султаншей и Пашой. Они были двумя душами, нашедшими друг друга в самом эпицентре бури. * Утро в Ускюдаре началось с суматохи, которой этот сонный дворец не видел годами. Мурад был в походе, и обязанность принять короля Фердинанда, прибывшего с официальным визитом, легла на плечи Кёсем. В покоях Валиде стоял густой аромат жасмина и пудры. Кёсем стояла перед зеркалом, пока служанки колдовали над её нарядом из тяжелого изумрудного бархата. Повязку на руке удалось искусно скрыть под широким кроем рукава и наброшенной сверху собольей накидкой, но каждое движение всё еще отдавалось тупой болью. Кеманкеш стоял у дверей, сложив руки на груди. Его взгляд буквально прожигал дыру в её отражении.— Вы выглядите... вызывающе, Султанша, — проворчал он, когда служанки вышли. — Для ссылки в Ускюдаре этот вырез кажется мне излишне дипломатичным. Кёсем обернулась, едва заметно улыбнувшись краями губ. Она медленно подошла к нему, и Кеманкеш невольно вытянулся в струнку. — О, Паша, неужели мой «верный медведь» начал разбираться в тонкостях европейской моды? — она протянула левую руку и поправила его меховой воротник, коснувшись пальцами его шеи. — Или тебя пугает, что король может оказаться ценителем прекрасного? Кеманкеш перехватил её руку, прижав её ладонь к своей груди так сильно, что она почувствовала бешеный ритм его сердца. — Меня пугает, что я могу не сдержаться и отправить Его Величество на корм рыбам Босфора еще до того, как он закончит приветственную речь, — прорычал он. — Вы слишком сияете сегодня. Это опасно. — Ревность тебе идет, Мустафа, — прошептала она, подходя еще ближе, так что их дыхание смешалось. — Она делает твой взгляд таким... острым. Почти как той ночью. Кеманкеш густо покраснел, вспоминая их поцелуй, и быстро отвел глаза, кашлянув. — Идите уже, Султанша. А то я решу, что королю лучше подождать в лодке. * Причал Ускюдара был украшен коврами. Король Фердинанд сошел на берег в сопровождении своей супруги, королевы Изабеллы, и юного наследника. Королю было около сорока — возраст, когда мужчина обретает истинную стать. Он был высок, с пронзительными серыми глазами и едва заметной проседью на висках. Когда Кёсем вышла вперед, Фердинанд замер. Протокол требовал поклона, но он смотрел на неё так, словно перед ним было не официальное лицо, а ожившее божество. Их взгляды встретились — долгий, тягучий момент, в котором было слишком много мужского и женского, и слишком мало государственного. — Говорили, что Валиде Кёсем Султан — сердце этой империи, — заговорил король, его голос был низким и бархатистым. Он взял её левую руку и, вопреки всем правилам, запечатлел на ней долгий поцелуй, глядя ей прямо в глаза. — Но никто не предупредил меня, что это сердце способно остановить чужое одним лишь взглядом. Кёсем не отстранилась. Напротив, она мягко улыбнулась, позволяя ему эту вольность. — Надеюсь, Ваше Величество, ваше сердце достаточно крепкое, чтобы выдержать гостеприимство Ускюдара, — ответила она с обезоруживающей откровенностью. — Здесь воздух гораздо жарче, чем кажется на первый взгляд. За спиной Кёсем раздался скрип кожи — Кеманкеш так сжал рукоять меча, что перчатка едва не лопнула. Королева Изабелла, заметившая этот обмен взглядами, нервно дернула веером. — Мой муж всегда был склонен к преувеличениям, Султанша, — холодно заметила королева, вклиниваясь между ними. — Фердинанд, нам стоит пройти в прохладу. — Конечно, дорогая, — рассеянно ответил король, всё еще не сводя глаз с Кёсем. — Султанша, я слышал, вы получили травму? Позвольте мне предложить вам свою опору. Он предложил ей руку. Кёсем, чувствуя, как за её спиной Кеманкеш буквально закипает, как котел с маслом, грациозно оперлась на локоть Фердинанда здоровой рукой. — Вы очень проницательны, — томно произнесла она. — Рана еще саднит, и мне действительно... не хватает надежного плеча. Кеманкеш сделал шаг вперед, его лицо было бледным от ярости. — Султанша, позвольте мне, я ведь ваш личный... — начал он. — О, Паша, не беспокойся, — перебила его Кёсем, бросив на него через плечо взгляд, от которого у него по спине пробежали мурашки. — Король Фердинанд — гость, а я лишь следую законам вежливости. Займись охраной периметра. Ты ведь так хорошо умеешь... наблюдать издалека. Когда они пошли вглубь сада, Кеманкеш остался стоять на месте. — Наблюдать издалека? — прошипел он себе под нос, сжимая кулаки. — Ну подожди, Кёсем. Когда гости уедут, я покажу тебе, как «медведи» умеют лечить раны. Королева Изабелла шла рядом, бросая на Кёсем взгляды, полные чистейшего яда. Она видела, как её муж ловит каждое слово этой женщины, чья красота в сорок лет была подобна закатному солнцу — ослепительная и обжигающая. А Кёсем, чувствуя на себе ревнивый взгляд Кеманкеша и восторженный — короля, впервые за долгое время по-настоящему наслаждалась игрой. Она знала: сегодня ночью в Ускюдаре будет очень неспокойно. И виной тому будет отнюдь не политика.Понял, исправляем! Скай теперь пятилетний малыш. Это добавит сцене особой глубины: Кёсем, чьи отношения со своими взрослыми сыновьями превратились в войну, проявит к маленькому принцу неожиданную нежность, что окончательно сведет короля Адриана с ума, а Кеманкеша заставит ревновать даже к ребенку. * Ужин продолжался. Король Адриан практически забыл о еде. Его взгляд был прикован к Кёсем, которая в полумраке зала, освещенном лишь сотнями свечей, выглядела по-настоящему мистически. «Боги, она не просто женщина, она — сама власть, облаченная в шелк, — думал Адриан, наблюдая за тем, как Кёсем изящно подносит кубок к губам. — В её движениях столько грации, несмотря на то, что она явно бережет одно плечо. Эти сорок лет... они не стерли её красоту, они огранили её, как редчайший алмаз. Я бы отдал половину своего королевства только за то, чтобы узнать, какова она в гневе... и какова в любви». — Султанша, — не выдержал Адриан, наклоняясь к ней так близко, что его дыхание коснулось её сережки. — Я слышал много легенд о вашей суровости. Но глядя на вас сейчас, я вижу лишь... искушение, которому невозможно противостоять. Кеманкеш, стоявший за спиной Кёсем, издал странный звук, похожий на скрежет металла по камню. — Паша, у тебя что-то с горлом? — не оборачиваясь, сладко спросила Кёсем. — Может, тебе стоит выйти на воздух? — Нет, Султанша, — отрезал Кеманкеш, сверля затылок короля взглядом, способным испепелить крепость. — Просто в зале стало слишком... душно. Видимо, у некоторых гостей избыток слов при полном отсутствии чувства самосохранения. Кёсем усмехнулась и перевела взгляд на маленького Ская. Пятилетний принц, с копной золотистых кудрей, сидел между матерью и отцом и с любопытством разглядывал Кёсем. Заметив её взгляд, он вдруг слез со своего высокого стула и подошел к ней. — Вы — королева ведьм? — шепотом спросил малыш, восторженно глядя на её сверкающую корону. За столом воцарилась тишина. Королева Изабелла ахнула, а Адриан затаил дыхание. Кёсем медленно повернулась к ребенку. Её лицо, только что полное холодной светской вежливости, вдруг смягчилось. Она протянула левую руку и нежно погладила Ская по щеке. — Почему ты так решил, маленький лев? — тихо спросила она. — Потому что вы слишком красивая, — серьезно ответил Скай. — Мама говорит, что только ведьмы так долго не стареют. Кёсем звонко рассмеялась — это был редкий, искренний смех, который заставил сердце Кеманкеша пропустить удар, а Адриана — окончательно пропасть. — Иди сюда, — Кёсем жестом пригласила малыша. Она осторожно, стараясь не тревожить раненое плечо, усадила Ская к себе на колени. Кеманкеш сделал резкий шаг вперед. — Султанша, ваша рука... ребенок может нечаянно... — Оставь, Кеманкеш, — Кёсем бросила на него взгляд, в котором смешивались нежность и вызов. — От этого ребенка боли будет меньше, чем от всех моих взрослых сыновей вместе взятых. Она взяла со стола кусочек лукума и протянула Скаю. — Ешь, маленький принц. И запомни: иногда ведьмы гораздо милосерднее, чем королевы. Адриан смотрел на эту картину, не в силах оторвать глаз. То, как Кёсем прижимала к себе ребенка, как её губы задевали золотистые кудри мальчика, казалось ему самым интимным зрелищем в мире. — Султанша, вы пробуждаете во мне желания, о которых королю не пристало говорить за ужином, — выдохнул Адриан, его голос стал хриплым. Он накрыл руку Кёсем, лежащую на столе, своей ладонью. — Ваша нежность... она опаснее вашего гнева. Кеманкеш, видя, как пальцы короля сжимают руку Кёсем, шагнул так близко, что его бедро коснулось плеча Кёсем. — Ваше Величество, — процедил Паша, склонившись над столом. — В наших краях не принято так долго держать за руку чужих женщин. Даже если вы — король. Сталь моего меча очень... ревнивая. Она может случайно выскочить из ножен, если увидит, что кто-то мешает Султанше ужинать.Кёсем почувствовала, как Кеманкеш буквально дрожит от ярости. Она посмотрела на Адриана, затем на Пашу, и её глаза блеснули порочным удовольствием. Она не убрала руку из-под ладони короля, но при этом слегка прижалась плечом к ноге Кеманкеша. — Видите, Адриан?— томно произнесла она. — Мой медведь совсем не умеет вести себя в обществе. Он думает, что всё в этом мире принадлежит ему... или находится под его личной охраной. Она наклонилась к Скаю, но смотрела при этом в глаза королю. — Скажи, маленький принц, твой папа тоже такой ревнивый, когда кто-то касается его сокровищ? Скай, жуя лукум, кивнул: — Папа всегда кричит на конюхов, если они слишком долго смотрят на его любимую лошадь. Кеманкеш издал придушенный рык. — Султанша, — прошептал он ей на ухо, так что его губы почти коснулись её кожи. — Если вы сейчас же не отпустите руку этого... «любителя лошадей», я клянусь, я заставлю его величество ужинать через трубочку. Кёсем чуть повернула голову, так что её нос почти коснулся носа Кеманкеша. — Ты мне угрожаешь, Паша? — шепнула она с вызовом. — Нет, Султанша, — его взгляд потемнел до черноты. — Я вас предупреждаю. Моё терпение закончится раньше, чем этот ужин. Королева Изабелла в этот момент громко уронила вилку на тарелку, не в силах больше выносить этот «любовный четырехугольник». А Кёсем лишь улыбнулась, чувствуя себя абсолютно счастливой в центре этого безумия. Она знала: эта ночь в Ускюдаре запомнится всем надолго. * Кеманкеш уехал на рассвете. Его прощальный взгляд был полон такой мрачной решимости и скрытой боли, что Кёсем еще долго чувствовала его на своей коже. Но государственные дела не ждали — Мурад требовал своего верного Пашу в Топкапы, и Ускюдар погрузился в обманчивую тишину. После ужина, который прошел в странном, лихорадочном напряжении, Кёсем направилась в свои покои. Коридоры дворца казались бесконечными. Внезапно она услышала уверенные шаги позади. — Султанша, подождите, — голос короля Адриана эхом отразился от сводов. Кёсем остановилась, придерживая раненую руку. Она медленно обернулась, напуская на себя маску вежливого безразличия. — Ваше Величество? Полагаю, политические вопросы могут подождать до утра. Ночь в Ускюдаре создана для сна, а не для переговоров. Адриан подошел ближе. В полумраке коридора его глаза казались еще темнее. — Боюсь, некоторые вопросы не терпят отлагательств, — он мягко улыбнулся, но взгляд его был серьезным. — Речь о торговых путях и... о вашем положении здесь. Я не могу избавиться от мысли, что вы заслуживаете большего, чем эта золотая клетка. Кёсем хотела ответить колкостью, но внезапно почувствовала, как земля уходит из-под ног. В голове вспыхнула острая пульсация, перед глазами поплыли черные пятна. Она не знала, что сахар в её крови предательски упал — диабет, о котором она еще не догадывалась, выбрал самый неподходящий момент, чтобы заявить о себе. Холодный пот выступил на лбу, дыхание перехватило. Кёсем пошатнулась, её рука соскользнула со стены, и она начала оседать на мраморный пол. — Кёсем! — Адриан среагировал молниеносно. Он рванулся вперед и подхватил её прежде, чем она коснулась камня. Его сильные руки обхватили её за талию и здоровое плечо, намертво фиксируя её тело. Кёсем невольно вцепилась левой рукой в его бархатный камзол, пытаясь обрести опору. Прошла секунда, другая... Туман в голове начал понемногу рассеиваться, но Адриан не спешил её отпускать. Напротив, он прижал её к себе чуть крепче, чувствуя жар её тела сквозь слои шелка. Кёсем подняла голову. Их лица оказались в пугающей, запретной близости. Она видела каждую искринку в его глазах, чувствовала запах его дорогого парфюма, смешанный с ароматом ночного воздуха. Адриан смотрел на неё, и в его мыслях царил хаос. «Она так хрупка... Эта женщина, перед которой трепещут визири, сейчас в моих руках, как раненая птица. Боги, как она прекрасна в этой своей слабости. Её кожа пахнет жасмином и опасностью. Я должен отпустить её, но я... не могу».Его взгляд непроизвольно опустился на её губы — чуть приоткрытые, влажные от прерывистого дыхания. Кёсем замерла. Она видела, как потемнели глаза короля, как в них вспыхнуло то самое мужское желание, которое невозможно скрыть никаким этикетом. Сантиметр. Всего один сантиметр разделял их. Кёсем чувствовала жар, исходящий от него, и её собственное сердце предательски ускорило бег. Это не было похоже на то, что она чувствовала с Кеманкешем. С Кеманкешем это была буря, одержимость, общая судьба. С Адрианом — это было искушение чем-то новым, недозволенным, европейским и дерзким. — Вы... — выдохнула она, и её голос прозвучал как шепот грешницы. — Вы нарушаете все правила, Адриан. — Правила пишут люди, Султанша, — так же тихо ответил он, не сводя взгляда с её губ. — Но то, что происходит сейчас... это написали не люди. Он медленно, почти невесомо, коснулся большим пальцем её подбородка, заставляя её смотреть прямо на него. Кёсем почувствовала, как внутри всё напряглось, словно натянутая струна. Она должна была оттолкнуть его, должна была позвать стражу... но слабость в теле и этот магнетический взгляд лишили её воли. В этот миг в конце коридора послышался какой-то шорох. Кёсем вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она резко, превозмогая головокружение, отстранилась, поправляя платье. — Благодарю за помощь, Ваше Величество, — её голос снова стал стальным, хотя руки всё еще дрожали. — Но впредь... будьтеосторожнее с «политическими вопросами». Ускюдар — это не только тишина, но и стены, у которых есть уши. Адриан медленно опустил руки, его ладони всё еще хранили тепло её талии. Он коротко поклонился, но в его полуулыбке читалось торжество: он знал, что эта секунда изменила всё. — Доброй ночи, Кёсем Султан, — произнес он, делая акцент на её имени. — Надеюсь, вам приснятся... правильные сны. Он ушел, а Кёсем осталась стоять в пустом коридоре, прижав руку к бешено бьющемуся сердцу. Она знала одно: если Кеманкеш узнает об этой «политической консультации», в Ускюдаре прольется королевская кровь.Возвращение Кеманкеша было подобно ворвавшемуся в застоявшийся воздух шторму. Он влетел во двор Ускюдара на взмыленном коне, не дожидаясь, пока слуги примут поводья. Пыль столичных дорог еще лежала на его кафтане, а в глазах застыла тревога, которую он не мог унять всю дорогу из Топкапы. Он нашел её на террасе. Кёсем сидела за небольшим столом, залитым утренним солнцем, но сама она казалась прозрачной, словно была сделана из тончайшего фарфора. — Султанша, — он подошел ближе, его голос был охрипшим от скачки. — Я вернулся. Кёсем медленно подняла на него взгляд. Её глаза казались неестественно большими на исхудавшем лице. Она едва заметно улыбнулась, но в этой улыбке не было силы. — Ты быстро, Мустафа. Мурад так легко тебя отпустил? Кеманкеш не ответил. Его взгляд упал на серебряный поднос перед ней. Графин с водой и одна-единственная виноградина, которую она задумчиво вертела в пальцах. — Это ваш завтрак? — в его голосе прорезалась суровость, смешанная с болью. — Вы бледны, как саван, Кёсем. Вы хоть что-то ели за эти дни? — У меня нет аппетита, — она отпила глоток воды, и Кеманкеш заметил, как дрожит её рука. — В Ускюдаре слишком душно. Она попыталась встать, чтобы показать, что она всё еще та самая великая Валиде, которой не страшны никакие недуги. Но как только она поднялась, мир вокруг неё предательски качнулся. Сначала звуки стали глухими, будто она оказалась под водой. Золотое солнце внезапно превратилось в ослепительную белую вспышку, а затем... наступила густая, непроглядная темнота. — Султанша! — вскрикнул Кеманкеш. Кёсем даже не почувствовала падения. Она просто рухнула вниз, лишенная чувств. Но Кеманкеш, чьи чувства были обострены до предела, среагировал мгновенно. Он рванулся вперед, подхватывая её обмякшее тело в сантиметре от пола. Её голова безжизненно откинулась на его локоть. Она была такой легкой, пугающе невесомой. — Кёсем! Открой глаза! Кёсем! — он прижал её к своей груди, чувствуя, как внутри него всё леденеет от ужаса. — Кёсем, не смей этого делать, слышишь?! Не смей меня оставлять!Он подхватил её на руки и, не дожидаясь слуг, быстрым шагом понес в покои. Он уложил её на широкую кровать, бережно, словно она была из хрусталя, который мог рассыпаться от любого движения. Её лицо было пугающе белым, губы — сухими, а дыхание — едва уловимым. — Хаджи-ага! Лекарей сюда! Живо! — его крик, полный отчаяния и ярости, разнесся по всему дворцу. — Если через минуту здесь не будет лучшего хакима, я лично снесу головы всем в этом здании! Он опустился на колени у кровати, не выпуская её холодную левую руку из своей. Он растирал её ладонь своими грубыми пальцами, пытаясь передать ей хоть каплю своего тепла, своей жизни. — Очнись, — шептал он, и его голос сорвался. — Пожалуйста, очнись. Ты не можешь победить весь мир и проиграть какой-то немощи. Я не позволю... В этот момент в покои вбежал лекарь, а за его спиной показался встревоженный король Адриан, который, услышав крики, прибежал из сада. Кеманкеш обернулся на короля, и в его взгляде было столько первобытной ненависти и боли, что Адриан невольно остановился. Сейчас Кеманкеш был похож на раненого зверя, охраняющего свою единственную ценность. — Прочь все, — прорычал Паша лекарю, хотя сам не отпускал руку Кёсем. — Спасай её. Делай что угодно, но если она не откроет глаза... ты не доживешь до заката. Лекарь, дрожащими руками открывая сумку, склонился над Кёсем. Тишина в комнате стала невыносимой, прерываемой лишь тяжелым дыханием Кеманкеша, который молился всем богам сразу, лишь бы эта «темнота» отступила от его королевы.В покоях воцарилась тяжелая, гнетущая атмосфера, пропитанная запахом уксуса, трав и страха. Лекарь, старый хаким с дрожащими, но опытными руками, приложил к носу Кёсем губку, пропитанную резким составом. Кеманкеш не отходил ни на шаг. Он стоял над кроватью, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Каждый вздох Кёсем, каждый слабый стон отзывался в его сердце физической болью. Король Адриан замер в дверях — он хотел подойти, предложить помощь своих европейских врачей, но один взгляд Кеманкеша, дикий и предупреждающий, заставил его остаться на месте. — У неё сильное истощение, Паша, — прошептал лекарь, вытирая пот со лба. — Тело Валиде Султан изнурено. Раненая рука забирает много сил, а она почти не ела... Её кровь словно лишилась жизни. Лекарь осторожно влил ей в рот несколько капель сладкого густого сиропа, надеясь поднять её силы, а затем приложил холодный компресс к её лбу. Прошло бесконечное количество минут, прежде чем ресницы Кёсем дрогнули. Она издала тихий, едва слышный вздох и медленно, с трудом приоткрыла глаза. Мир перед ней всё еще плыл. Первое, что она увидела — это лицо Кеманкеша. Он выглядел так, будто сам только что вернулся с того света: осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. — Мустафа... — её голос был шепотом, лишенным всякой власти. — Я здесь, — он тут же перехватил её пальцы, прижимая их к своим губам. — Я здесь, Кёсем. Ты напугала меня... больше, чем целая армия мятежников. Кёсем попыталась приподняться, но лекарь мягко, но решительно остановил её. — Султанша, вам нельзя двигаться. Ваше тело требует покоя. Я приготовил для вас специальный отвар — он успокоит боль в руке и даст вам глубокий, целительный сон. Вам нужно забыться хотя бы на несколько часов. Кеманкеш взял из рук лекаря чашу. Он сам приподнял голову Кёсем, придерживая её за затылок своей широкой ладонью, и поднес край чаши к её губам. — Выпей, — тихо попросил он. — Ради меня. Тебе нужно набраться сил, чтобы снова стать той грозой, которую все мы знаем. Кёсем, чувствуя невероятную тяжесть во всем теле, сделала несколько глотков. Отвар был горьким, с привкусом мака и горных трав. Почти сразу приятное тепло начало разливаться по её жилам, тупя боль в плече и утихомиривая тревогу в душе. Её веки снова начали тяжелеть. — Не уходи... — пробормотала она, уже засыпая. — Я буду здесь, когда ты проснешься, — пообещал Кеманкеш, не сводя с неё глаз. — Я никуда не уйду.Когда дыхание Кёсем стало ровным и глубоким, сигнализируя о том, что снотворное подействовало, Кеманкеш наконец позволил себе выдохнуть. Он поправил одеяло, укрывая её до самого подбородка, и только тогда обернулся к выходу. Король Адриан всё еще стоял там. В его взгляде читалось уважение, смешанное с плохо скрываемой досадой — он видел, что между этим Пашой и Султаншей существует связь, которую не разорвать ни королям, ни султанам. — Кажется, она в надежных руках, — негромко произнес Адриан. Кеманкеш медленно поднялся. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску из камня. — В самых надежных, Ваше Величество, — отрезал он. — И я советую вам вернуться в свои покои. Султанше нужен покой, а не... политические дискуссии. Адриан коротко кивнул и вышел, понимая, что сегодня его присутствие здесь лишнее. Кеманкеш же вернулся к кровати. Он придвинул стул и сел рядом, положив руку на эфес меча. В комнате горела лишь одна свеча, отбрасывая длинные тени. Кеманкеш смотрел на спящую Кёсем, и в этой тишине Ускюдара он поклялся себе: больше никто — ни сын, ни король, ни сама смерть — не коснется его госпожи, пока он дышит.Снотворный отвар погрузил Кёсем в глубокий, почти беспамятный сон. Но покой длился недолго. Едва солнце начало клониться к закату, окрашивая воды Босфора в кроваво-красный цвет, тишину Ускюдара нарушил трубный зов — к причалу подошла султанская галера. Кеманкеш, не смыкавший глаз у постели Кёсем, резко поднялся. В его груди смешались преданность и ярость. Он знал: приехал тот, кто был виной всех страданий женщины, лежащей перед ним. Но долг звал — из Топкапы прибыл повторный, еще более жесткий приказ. Кеманкешу нужно было немедленно явиться в Диван, чтобы подавить назревающее волнение среди янычар. Он склонился над Кёсем, коснувшись губами её лба. — Я вернусь, — прошептал он. — На этот раз никто нас не разлучит. Едва его сапоги отстучали по мрамору коридоров, как во дворец вошел султан Мурад. Он шел быстро, не глядя по сторонам, отстраняя слуг и стражу. В его глазах не было привычного безумия власти — там была лишь жгучая, почти детская тоска. Мурад вошел в покои матери бесшумно. Он замер у порога, увидев, какой хрупкой она стала. Кёсем только что проснулась; действие снотворного еще не прошло до конца, и её взгляд был туманным. Она увидела его силуэт и невольно прижала раненую руку к груди — инстинктивный жест защиты, который ударил Мурада сильнее любого меча. — Валиде... — его голос, обычно громовой, надломился. Кёсем медленно сфокусировала взгляд. Обида, копившаяся эти три недели, вспыхнула в её сердце холодным пламенем. — Зачем ты здесь, Повелитель? — её голос был слаб, но полон прежнего достоинства. — Пришел проверить, достаточно ли крепки цепи в Ускюдаре? Или хочешь сломать мне вторую руку, чтобы я больше никогда не могла дотянуться до твоей совести? Мурад сделал несколько шагов и опустился на колени у её кровати — так же, как до этого стоял Кеманкеш. Он попытался взять её левую руку, но Кёсем отдернула её. — Валиде, я... — он замолчал, подбирая слова. В этот момент он не был султаном, казнившим визирей. Он был тем самым маленьким Мурадом, который когда-то прятался в её складках платья от грозы. — Каждую ночь я видел ваше лицо. Весь мир кажется мне пустым, когда вы не смотрите на меня. — Ты сам выбрал эту пустоту, Мурад, — Кёсем отвернулась к окну, но слезы, которые она так долго сдерживала, предательски блеснули на её ресницах. — Ты вырвал мне сердце, когда поднял на меня руку. Ты изгнал свою мать, как преступницу. — Я сделал это ради государства! — воскликнул он, но тут же понизил голос, видя, как она вздрогнула. — Но я проиграл... Без вас государство — это просто гора камней. Я не могу дышать, зная, что вы здесь... больная... из-за меня. Мурад осторожно, почти боясь дышать, прикоснулся лбом к её здоровой руке, лежащей на одеяле. Его плечи мелко дрожали. Кёсем видела его затылок, его согнутую спину и понимала: несмотря на всю его жестокость, он всё еще любит её так, как никто другой в этом мире — болезненной, разрушительной, но искренней любовью сына.Её обида была велика. Шрам на душе был глубже, чем перелом на руке. Но она была матерью. Сердце Кёсем, созданное из камня и стали для врагов, начало таять от этого тихого признания. Она медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, положила левую ладонь на его голову, запуская пальцы в его густые волосы. — Глупый мой лев... — прошептала она. — Ты думал, что можно править миром, уничтожив тех, кто тебя создал? Мурад поднял голову. В его глазах, полных слез, она увидела своего сына — того самого, которого она клялась защищать до последнего вздоха. Он прильнул к её руке, целуя ладонь. — Простите меня, Валиде... — его голос был полон такой искренней боли, что Кёсем окончательно сдалась. Она притянула его к себе, позволяя ему уткнуться лицом в её плечо. В этот миг в покоях Ускюдара не было политики, не было борьбы за трон. Были только мать и сын, связанные кровью и любовью, которую не смогли разрушить ни изгнание, ни гнев. Кёсем гладила его по голове, а её собственные слезы падали на его кафтан. Она знала, что всё еще обижена, но в эту минуту её сердце снова принадлежало ему.