ПРОЛОГ

(два года назад, ночь)

 

Лунный сад, созданный для услаждения взора и шепота тайн, был вымощен плитами белого мрамора. Днем камень вбирал в себя жар солнца, словно жадный путник воду, а с наступлением ночи отдавал его обратно прохладой, ласкавшей босые ступни. Эта ночь не была исключением, но даже мрамор казался обжигающе холодным. По центральной аллее бежала темноволосая девушка. Тонкий шелк ночной сорочки цеплялся за шипы розовых кустов, оставляя на коже длинные царапины, но Мариния не замечала боли. Кровь стекала по бледным лодыжкам и оседала на плитах темными каплями, но разум девушки был охвачен лишь отчаянием и страхом. Воздух сгустился, пропитался железом и тревогой приближающейся грозы. Северный ветер заглушал горьковатый дым дворцовых свечей –теперь он пах только сыростью и дальним дождем, и этот запах не сулил ничего доброго. Фонтан Девяти Лилий встретил ее тихим, почти траурным плеском. Вода в чаше, обычно прозрачная и живая, теперь была черной, как расплавленное стекло, как если бы в нее вылили сажу всех очагов королевства. В этой темной глади отражалась луна – огромная, слишком низкая, с багровым краем, будто кто-то безжалостно провел по ней ножом. Кузен стоял у самой воды, спиной к ней, погруженный в свои мысли. На нем был простой дорожный плащ без герба, без золотого шитья, без каких-либо знаков отличия. Темные волосы, которые он обычно аккуратно собирал в хвост, теперь небрежно падали на плечи, влажные от ночной росы. Он не обернулся, когда Мариния остановилась в трех шагах от него, словно боялась нарушить хрупкую тишину. – Ты все-таки пришла, – сказал он. Голос звучал ниже обычного, глуше. – Ты уезжаешь на рассвете, – ответила она едва слышно. – Если я не приду сейчас, другого раза не будет. Он медленно повернулся. Лунный свет безжалостно выхватил его лицо из тени. Скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени, губы были сжаты в тонкую линию, словно он пытался удержать внутри себя крик. В правой руке Максиний держал старую шкатулку из черного дерева – ту самую, что когда-то принадлежала его матери. Мариния видела ее лишь однажды, в детстве, когда они прятали в ней украденные из кухни пирожные. Принц открыл крышку. На темно-синем бархате лежало кольцо. Тонкое серебро и один рубин – не ярко-алый, как на королевском штандарте, а густой, темный, цвета запекшейся крови. Камень был огранен так искусно, что в глубине его будто двигалась тень и мерцала тьма. – Я собирался надеть его на твою руку перед всем двором, – сказал он глухо. – После коронации. Когда вернусь. Мариния хотела ответить что-то резкое, упрекнуть его в обещаниях, которые он не сможет сдержать, но слова застряли в горле, словно ком. Он взял ее левую руку – осторожно, будто боялся рассыпать – и надел кольцо на безымянный палец. Металл обжег холодом. Рубин коснулся кожи и сразу стал горячим, будто впитал ее пульс, ее жизненную силу. – За Пепельным хребтом есть долина, – произнес он, не отпуская ее пальцев. – Там растет цветок, который цветет раз в сто лет. Говорят, он может вытащить человека с того берега. Я найду его. Для отца. Для нас. – Почему ты сам? – выдохнула она. – Пошли отряд, лекарей, кого угодно. Ты – наследник. Ты – мой жених. Ты не имеешь права. – Имею, – перебил он жестко. – Отец умирает. Лекари бессильны. Если я пошлю кого-то, а он не вернется или принесет ложь, я не прощу себе до конца дней. Только я, – затем принц опустил голову и тихо добавил. – Да и наследников, кроме меня, хватает. Тебе подойдет любой брат. Даже если со мной что-то случится, варианты останутся. Она покачала головой, смаргивая слезы. Он поднял голову и взгляд к небу. Луна уже почти касалась зубцов дальних башен. Ее нижний край стал кроваво-красным. – Есть старая песнь, – продолжал принц еще тише. – Ее поют только в ночь полного затмения. Я слышал ее от старухи-кочевницы на северной границе. Она пела ее без слов, просто звуками, но я запомнил каждую ноту, каждое колебание воздуха. Он сделал шаг ближе. Его дыхание касалось щеки Маринии. – Когда день станет ночью И солнце утонет в крови, Избранная королева, разбитая в клочья, Наденет корону уже без любви На голову короля, что будет мёртвым, Но который еще не лежит в земле, Который с рождения был обреченным, Покрытым в темной кровавой золе. Кровь королевы, бегущая странно, Станет ключом в сотворённой ночи. Наконец будет миг никем нежеланный, Где свет – тьма, в королевстве – мечи… Последнее слово он произнес шепотом. В тотже миг ветер пронесся по саду – и девять лилий в фонтане склонились одновременно, будто кукловод дернул за нити. Вода в чаше застыла, превратившись в гладкое черное зеркало. Даже лунное отражение замерло, испугавшись чего-то. Мариния почувствовала, как рубин на пальце вдруг стал невыносимо тяжелым, будто на него давил груз всего мира. Она хотела снять кольцо, но пальцы не слушались. Максиний прижал ее ладонь к своей груди. Под рубашкой билось сердце – быстро, неровно, словно отсчитывало последние мгновения. – Если я не вернусь до твоего совершеннолетия, – сказал он, и голос дрогнул впервые за эту ночь, – сними это кольцо и брось в фонтан. И забудь меня. Пообещай. – Не проси, – прошептала она. – Ты знаешь, что не смогу. – Пообещай, – повторил он, глядя в глаза. Она молчала. Слезы катились по щекам и падали на мрамор, разбиваясь на тысячи брызг. Он поцеловал ее. Не как жених, не как кузен, не как будущий король. Как человек, который уже стоит на краю пропасти и знает, что следующий шаг – в пустоту. Вкус его губ был горьким – полынь и железо. Ее – соленым от слез. Когда Максиний отстранился, луна окончательно утонула в багровой дымке. Сад погрузился во тьму. Он отступил назад, в тень арки. – Я вернусь, – сказал он. – Жди. И растворился в ночи. Последнее, что она видела – его глаза, цвета того же рубина. А потом ночь проглотила его целиком. Принцесса осталась одна. Кольцо жгло палец. В голове крутилась песня, которую она теперь знала наизусть. Она не заметила, сколько так простояла. Когда очнулась, на востоке уже занималась заря – бледная и нерешительная. Солнце все же решило встать. Но рубин на пальце вспыхнул один раз – ярко, как свежая кровь – и погас, оставив лишь холодное прикосновение металла на коже. И в этом кратком свете Мариния вдруг поняла то, чего не сказал Максиний: пророчество уже начало сбываться. В ту самую минуту, когда он надел кольцо на ее палец. Она сжала ладонь в кулак, пряча рубин от первых лучей солнца, и прошептала в тишину уходящей ночи: – Я не подведу тебя, кузен. Ты можешь на меня положиться.