ГЛАВА I

Мариния

      Дворец больше не был домом. Он стал склепом. Склепом, в котором ещё дышали, пропитанным запахом ладана и страха.       Мариния шла по Галерее Королей быстрее, чем позволяли приличия. Почти бежала, переступая через хрупкие грани своего отчаяния. Каждый удар её каблуков по древней мозаике, где виделись сцены триумфа и поражения, выложенные цветным камнем ещё при Максинии Первом, эхом отдавался под высокими сводчатыми потолками. Звук возвращался к ней искажённым, чужим, будто кто-то невидимый и безжалостный шёл следом.       По обе стороны, вдоль бесконечных стен, висели портреты предков – монументальные полотна, застывшие во времени. Максиний Первый Завоеватель, чьи глаза, казалось, всё ещё видели поле битвы. Мелиний Второй Мудрый, чья борода сеяла вековые знания. Ксиния Воинственная, чья рука вечно лежала на эфесе меча – Мариния знала наизусть историю её гибели от яда за пиршественным столом. Дальше, в полумраке галереи, угадывались и другие лица: Фриксиний Первый, написавший Древний кодекс, о котором сейчас так много шептались; Элиния Прекрасная, которую собственный муж заточил в башне за измену; Малос Бездетный, с чьей смертью едва не пресёкся род. Она знала каждую историю, каждый шёпот, каждую легенду. И понимала с пугающей ясностью: её собственная история в этом мире интриг и крови может закончиться так же быстро, как жизнь той самой Ксинии.       Последние девять дней её жизнь умещалась в короткий замкнутый круг. Словно она стала узницей в собственном дворце. Круг начинался в её покоях в западном крыле, тянулся через анфиладу приёмных зал – сейчас пустых, с зачехлёнными люстрами, – и упирался в королевскую спальню, где воздух был густ от болезни. А потом – обратно, в западное крыло, где она пыталась найти хоть крупицу покоя между приступами отчаяния.       Спала она урывками. Сидя в тяжёлом резном кресле, не раздеваясь, не позволяя себе расслабиться ни на миг. Спина болела от неудобной позы, но эта боль была привычной – почти утешительной. Настоящая боль пряталась глубже, там, куда она боялась заглянуть. Ела прямо у постели отца – кусок пресного хлеба и скупой глоток разбавленного вина, которые приносила старая няня Марта. Руки Марты дрожали уже не только от времени, но и от страха.       Волосы Мариния не расчёсывала: просто заплетала тугую колючую косу на ночь, чтобы удержать непокорные пряди, а утром расплетала и снова, с привычной небрежностью, заплетала. Платье цвета мокрого пепла, пропитанное запахом болезни, ладана и ещё чем-то сладковато-приторным – тем особенным запахом, который появляется в комнате умирающего, когда жизнь уже начала сворачиваться, как старый пергамент на огне, – она надела в первый день болезни отца и не снимала до сих пор. Ткань на локтях вытерлась и стала тоньше, чем на плечах. На груди расползлась маленькая дырочка – Мариния заметила её сегодня утром и почему-то долго смотрела на неё, прежде чем выйти. Ей казалось, что платье стало второй кожей, неразрывной частью её скорби.       Отец... – билась мысль, как пойманная птица. Мелиний Третий. Такой сильный, такой упрямый. Он был её якорем, тихой гаванью в этом шторме вражды родов. Он один во всём дворе смеялся над глупыми интригами. Он защищал её от злых взглядов, когда она была ещё совсем юной, – помнится, однажды на пиру прежний герцог Гаспариан позволил себе двусмысленную шутку в её адрес, и король, не повышая голоса, так посмотрел на старика, что тот больше десяти лет не появлялся при дворе. Он всегда верил в неё, в её способность быть сильной, но не жестокой.       Сейчас он лежал здесь. И Мариния знала: его воля, его светлая душа уходит из тела, сброшенная последним бессильным усилием. Она держала его руку – сухую, горячую, с вздувшимися синими венами, похожими на русла рек на старых картах, – и чувствовала, как огонь угасает. Как тепло сменяется сухостью и безразличием мрамора. И ей было больно не только от горя. Больше даже от осознания: когда он уйдёт, она станет бесправной пешкой, которую любой игрок может переместить по доске.       Когда Мариния вошла в королевское крыло, стражники у массивных дубовых дверей даже не попытались вытянуться по стойке «смирно». Это было положено при появлении члена королевской семьи, но они стояли – в чёрных доспехах, с пустыми лицами, с глазами, которые смотрели сквозь неё, а не на неё.       – Ваше высочество... – начал было Райс, тот самый молодой стражник, что два года назад, сияя от гордости, нёс её сундуки из поездки в Харбор к тетке Силеоне.       Она уже знала, что он скажет. Он говорил это каждый раз, когда она проходила мимо.       – Из-за Пепельного хребта опять ничего. Ни весточки. Снега там, наверное, ещё по пояс. – Его голос звучал виновато, будто отсутствие вестей было его личной ошибкой.       Она кивнула, не останавливаясь, не глядя на него. Не потому что была жестокой, а потому что если бы остановилась и посмотрела в эти молодые, ещё не уставшие от жизни глаза, то, возможно, разрыдалась бы прямо здесь, у дверей, и уже не собрала бы себя заново.       Вестей от Максиния – её кузена и, по законам королевства, официального жениха – не было уже два года, три месяца и одиннадцать дней. Она считала. Каждое утро, открывая глаза, она первым делом прибавляла ещё один день к этой цифре. Иногда ей казалось, что она сошла с ума. Иногда – что только это и держит её в сознании.       Максиний... Когда она произносила это имя про себя, внутри всегда появлялось странное, давно забытое тепло, а скорее даже память о тепле. Его образ был связан с запахом булочек, играми в сумерках, весёлым смехом и обещанием вечности. Тем обещанием, которое он дал ей, стоя под луной в Лунном саду, перед тем, как уехать.       Она верила. Каждой клеточкой, каждым вздохом. Его слова были единственной истиной, единственным ориентиром в мире, который казался враждебным и непонятным.       Теперь ей осталось лишь его кольцо. То самое, что он надел ей на палец в их последнюю ночь. Серебро потемнело у краёв – она без конца крутила кольцо на пальце, когда волновалась. Рубин был тёплым, почти горячим. Иногда Маринии казалось, что камень чувствует её пульс – или бьётся в такт с каким-то другим сердцем, далёким и уже почти мёртвым. Каждый раз, касаясь рубина, она чувствовала их связь – живую, почти осязаемую, хотя и оборванную. Рубин казался горячим, как его обещания, и холодным, как его молчание.       До совершеннолетия оставалось меньше луны. И тогда – если Макс не вернётся – она должна будет бросить кольцо в фонтан. Забыть. Освободиться. Но освобождение казалось хуже любой несвободы.       Теперь она верила только в одно: он мёртв. Может быть, засыпанный снегом где-нибудь в ущелье Пепельного хребта. Может быть, сражённый стрелой ахорийских разбойников. Может быть, умерший от лихорадки в забытой богами деревушке, где даже имя его никому ничего не скажет. И этот мертвец, чьё кольцо она носит, был её единственной защитой от Джавиния. От его хищных планов и ледяной улыбки.       Джавиний... При мысли о нём она вздрогнула. Не от страха – от омерзения. Он был её кузеном, младшим братом Максиния. Хотя никогда не носил этого звания с той же лёгкостью. Максиний был старшим – наследником, солнцем, вокруг которого вращалась весь их маленький мир. Джавиний был вторым – вечно в тени, вечно наблюдающим, вечно просчитывающим.       Они выросли вместе. В одних залах, среди одних портретов предков, под одними сводами. Но между ними всегда была дистанция – холодное уважение, скрывающее под собой нечто более тёмное. Мариния помнила, как в детстве он мог заставить её поделиться любимой игрушкой, а потом, когда она плакала, сказать, что это было ради её же блага. Чтобы научилась делиться. Его забота всегда была контролем. Его доброта – расчётом. Теперь, когда Максиний исчез, а отец угасал, Джавиний словно вышел из тени. Он больше не был просто младшим братом, не был просто кузеном. Он был претендентом. Претендентом на всё.       – Ваше высочество, – прошептал кто-то из слуг, когда она проходила мимо, прижимаясь к стене и низко кланяясь. – Да хранят вас боги...       Она не ответила. Только ускорила шаг.       В спальне отца стояла удушающая духота. Несмотря на то, что все три высоких окна были распахнуты настежь – словно пытались вдохнуть хоть каплю свежести извне, – воздух оставался тяжёлым, почти осязаемым. Ветер с моря прорывался сквозь створки, трепал тяжёлые шёлковые занавеси цвета тёмно-вишнёвой спелой сливы, но не приносил прохлады. Только усиливал ощущение застывшего времени.       У дальней стены, уставленной склянками, возился главный лекарь Годрик Мейрин. Мариния видела его теперь каждый день, но сегодня отметила, как сильно он сдал за эти последние дни. Плечи ссутулились ещё больше, седая борода, которую он обычно расчёсывал с педантичной аккуратностью, спуталась и висела неопрятными прядями. Он напоминал ей древний гриб, выросший на камне и медленно умирающий от недостатка влаги.       – Ваше высочество, – пробормотал он, не поднимая головы, – пульс стал слабее. Я пробовал настойку корня арины, но... – Он развёл руками, и этот жест сказал больше, чем любые слова.       Его молодой помощник Томмен – румяный парень из Южной марки, который ещё неделю назад улыбался каждой служанке и отпускал неуместные шутки – теперь стоял белый как полотно. Пальцы его дрожали, когда он протирал инструменты. Он перехватил взгляд Маринии и поспешно отвернулся, будто боялся, что она прочтёт в его глазах приговор.       Две сестры из ордена Милосердной – Мариния никогда не запоминала их имён, они казались ей взаимозаменяемыми, как две капли воды в серых платьях и белых чепцах – молча меняли компрессы. Уксус, горькие травы, ещё что-то, от чего слезились глаза и першило в горле. Ароматы смешивались в воздухе, создавая всё более гнетущую атмосферу.       Старая Марта сидела в самом тёмном углу комнаты и шептала молитвы. Её губы двигались беззвучно, пальцы перебирали чётки из чёрного дерева – те самые, что когда-то подарил ей дед Маринии, король Мелиний Второй. Марта тогда была молоденькой прачкой, которая случайно уронила королевскую рубашку в грязь. Её должны были выпороть, но король почему-то рассмеялся и подарил чётки. «Для смирения», – сказал он. Мариния слышала эту историю от самой няньки в глубоком детстве, и тогда звук чёток успокаивал её. Теперь же каждый щелчок, каждый едва слышный шепоток отдавались в висках Маринии нарастающим мучительным эхом.       – Ему больно? – спросила Делиния.       Маленькая принцесса стояла, прижавшись к материнскому колену. В руке она всё ещё сжимала деревянного конька – того самого, кривоногого, вырезанного отцом прошлым летом. Волосы её были заплетены в две косички, перевязанные синими лентами – любимым цветом Мелиния, цветом неба, который он так любил.       – Ему не больно,– ответила Хельда, не глядя на дочь.– Он спит.       Король Мелиний Третий Делиниан лежал посреди огромной кровати под балдахином, расшитым золотыми грифонами. Простыни меняли трижды в день, но они всё равно мгновенно пропитывались потом и пахли уходящей жизнью. Грудь его поднималась редко, с долгими мучительными паузами. Когда пауза затягивалась, все в комнате замирали и ждали. Ждали, что он сделает следующий вдох – или что все закончится.       Лицо его осунулось. Щёки впали, обнажив кости. Но черты остались теми же – высокий благородный лоб, прямой гордый нос, упрямый подбородок. Тот самый подбородок, перед которым в детстве хотелось опустить взгляд, чувствуя непреклонную волю, и за которым Мариния так отчаянно скучала сейчас.       У изголовья, как незыблемая скала, сидела королева Хельда Станхарт. Мать Маринии. Почти вдова. Всё ещё скорбящая мать, хотя прошли уже десятки лет. О её прошлом Мариния знала немного: Северная марка, холодные ветры, бедная земля и гордые люди. Хельда никогда не рассказывала о своём детстве – только однажды, когда Мариния была совсем маленькой, обронила: «Там, где я выросла, зима длилась девять месяцев. И мы не жаловались. Потому что жаловаться было некому».       Сейчас королева сидела с идеальной, почти пугающей прямотой. Руки лежали на коленях – одна поверх другой, словно птица, сложившая крылья. В пальцах она держала крошечную детскую рубашонку. Белую, с выцветшими золотыми грифонами по вороту. Мариния знала эту вещь. Мать никогда не расставалась с ней, хотя прошло больше двадцати лет с тех пор, как её надевали в последний раз.       Далиний. Старший брат, которого Мариния никогда не знала. Мальчик, проживший всего шесть лет и умерший от лихорадки за одну ночь. Мать не говорила о нём. Никогда. Но рубашонка, которую она гладила и перебирала каждый день, говорила громче любых слов.       – Матушка... – тихо позвала Мариния.       Хельда подняла глаза. На одно мгновение в них мелькнуло что-то живое – тепло, боль, надежда? – и тут же погасло, сменившись привычной ледяной маской.       – Твой отец сегодня дышал глубже, – сказала она. Голос был ровным, выученным, будто она повторяла заученную фразу, давно потерявшую смысл.       Мариния не ответила. Она знала эту фразу. И знала, что она значит на самом деле: он всё ещё дышит. Пока. Но каждый день – чуть слабее, чуть тише, чуть безнадёжнее.       – Зачем ты пришла? – спросила Хельда, и в голосе её не было жестокости – только усталость.       – Я пришла побыть с ним, – ответила Мариния.       Она опустилась на колени по другую сторону кровати, касаясь холодной сухой кожи отца. Пальцы его были всё ещё крепкими – морщинистыми, с жёсткими ногтями, похожими на старый пергамент – но уже без ответа. Без тепла. Мариния взяла его руку в свою и просто держала. Ждала. Чувствовала, как её дыхание сливается с его – редким, прерывистым, почти угасшим.       – Сегодня Совет, – произнесла она не столько для матери, сколько для себя. – Джавиний будет говорить о троне.       Хельда молчала. Потом медленно, очень медленно, произнесла:       – Джавиний женат. Совет будет на нашей стороне.       Это прозвучало не как надежда – как приговор. Мариния поняла: мать уже знает, что Джавиний предложит. И уже приготовила ответ. Их игра началась задолго до того, как Мариния осознала, что вообще участвует в ней.       – А если закон не спасёт? – спросила она.       – Тогда есть другие способы спасаться, – ответила королева.       И замолчала. Её взгляд снова упал на рубашонку, и Мариния поняла, что мать сейчас не здесь. Она там – двадцать лет назад, в детской, где умирал её сын. И оттуда, из той боли, она уже не вернётся полностью. Никогда.       Мариния отвела взгляд и подумала о том, что случится, когда отец умрёт. Трон останется пустым. А пустой трон – это не просто символ. Это дверь, распахивающаяся для войны. Потому что по древнему закону Левинии женщина не может править единолично. Потому что в Арбенисе уже неспокойно – гонцы приносят тревожные вести. Потому что Фиэлия, вечный враг, только и ждёт, когда ослабеет северный сосед.       Потому что Максиний пропал.       Потому что Джавиний – средний кузен, обаятельный и безжалостный, как падающий с неба ледник – уже здесь. Ждёт. Она видела его утром в Малом зале. Он стоял у окна, глядя на сад, и улыбался. Не ей – своим мыслям. Потом, когда советник Абелайо подошёл что-то шепнуть на ухо, Джавиний кивнул и сказал достаточно громко, чтобы Мариния услышала: «Когда король уйдёт, я готов принять бремя короны. Ради мира. Ради крови Делинианов».       Рядом с ним тогда стояла Ариэлла – его жена. Она была в платье цвета ночного неба, без единого украшения, и казалась Маринии не статуей, а ножнами: красивыми, дорогими, но хранящими внутри острое лезвие. Ариэлла не проронила ни слова, только посмотрела – долго, внимательно, будто уже решала, оставить Маринию в живых или убить прямо сейчас.       А Мероксиний... Младший кузен не появлялся вовсе. Говорили, он заперся в своих покоях в Северной башне, пил южное вино и слушал песни звёзд. Мариния не знала, что значит «слушать песни звёзд», и не хотела знать. Однажды ночью, бродя по коридорам, она прошла мимо его дверей и услышала смех. Громкий, пьяный, одинокий – смех человека, который потерял всё и нашёл в этом странное утешение.       Закон молчал. В Левинии никогда не было случая, чтобы король умер, не оставив сына, а наследница оказалась между двумя кузенами – женатым и пьяницей. Каждый толковал древние хартии в свою пользу. Мать говорила, что брак Джавиния с иностранкой лишает его прав. Джавиний говорил, что он – старший. Истина была где-то посередине, а посредине всегда кровь.       Маленькая Делиния вдруг выскользнула из-под руки матери. Словно зайчонок, испугавшийся резкого звука – но звука не было. Просто девочка что-то почувствовала.       Она подошла к кровати. Осторожно положила конька прямо на грудь отца. Игрушка замерла на простынях, кривоногая, тёплая от детских ладоней. Дерево блестело в тех местах, где Делиния без конца гладила его.       – Это твой, папа, – сказала она. Голос был чистым, беззаботным, не знающим горя. – Ты обещал покатать меня на настоящем, когда проснёшься. Я подожду. Я буду ждать, сколько потребуется.       Тишина в комнате стала густой, осязаемой. Даже Марта перестала шептать. Даже сестры Милосердные замерли с компрессами в руках.       И вдруг – вдох.       Глубже, чем за все девять дней. Глубже, чем позволяла болезнь. Глубже, чем надежда.       Грудь короля поднялась выше обычного, задержалась на мгновение – и медленно, мучительно опустилась. Рука, которую держала Мариния, дрогнула. Пальцы сжались – слабо, едва ощутимо, но сжались. Цепляясь. Борясь. Не желая отпускать.       Годрик бросился вперёд, опрокинув поднос со склянками. Звон хрусталя был резким, почти животным. Осколки разлетелись по ковру – холодные, блестящие, похожие на осколки льда, которые весной приносит в Трианоль река. Запах валерианы, крови и горелого мёда ударил в лицо, смешавшись с запахом болезни.       Рубин на пальце Маринии вспыхнул. Не теплом – жаром. Таким же, как в ту ночь, два года назад, когда луна была кровавой, а Максиний стоял в Лунном саду и пел ей пророчество.       «Когда день станет ночью и солнце утонет в крови...»       Она не могла вспомнить все слова – только обрывки, только эхо того голоса, который теперь звучал только в её памяти. Но рубин помнил. Камень гудел, пульсировал, словно в нём билось второе сердце.       И Мариния, с острой пронзающей болью, осознала: отец всё ещё здесь. Его душа ещё держится за эту жизнь. Но уже одной ногой стоит по ту сторону, на пороге вечности.       – Не уходи, – прошептала она, не зная, к кому обращается – к отцу или к памяти о Максинии. – Не смей уходить.       Но рубин молчал. Только горел. И тишина в комнате становилась всё тяжелее.       Лекарь и его помощник склонились над королём, их тени плясали на стенах. Сестры Милосердные отступили, и Мариния заметила, как одна из них – та, что помоложе, с родинкой над губой – осенила себя знаменем богов мелко-мелко, словно боялась, что кто-то увидит. Делиния продолжала стоять у кровати, и её глаза – светлые, отцовские – были сухими и ясными. Она верила, что конёк всё исправит. Что папа просто спит. Что мир не рухнет.       А потом король издал слабый стон.       Его веки затрепетали. Открылись. Глаза были мутными, невидящими – словно он смотрел сквозь всех, в другую реальность, туда, где, возможно, было лучше. Но постепенно, по капле, в них появилось узнавание.       Он увидел Маринию. Перевёл взгляд на Хельду. На Делинию. На конька, лежащего на его груди.       И улыбнулся.       Слабо. Едва заметно. Но Мариния запомнила эту улыбку навсегда – потому что в ней было прощение. Прощение за всё, что она не успела сказать. За все годы, которые они прожили рядом, но так и не научились говорить друг с другом по-настоящему.       – Мои девочки... – прошептал он хрипло, почти беззвучно. – Берегите... королевство.       За открытым окном ветер пронёсся по Лунному саду. Взметнул листья. Зашелестел травой. И девять лилий у фонтана – те самые, что цвели там столько лет, сколько Мариния себя помнила – склонились одновременно. Как по команде. Хотя никто не проходил мимо.       Склоняются ли они в знак приветствия возрождения? Или оплакивают неизбежное? Мариния не знала. И, возможно, не хотела знать.       Она сжала руку отца крепче и закрыла глаза.