Глава 11. А прав Булгаков — любовь, как убийца в переулке

      “На часах без пяти, мне нет восемнадцати,

Я хочу убежать, но мне некуда идти,

       У меня в рюкзаке сигареты и вода,

Где-то там вдалеке твоя девочка-беда.”

— «Девочка беда» Dead Blonde

      Снег валил щедро, всего за пару часов новый пушистый слой лежал по щиколотку. Большие тяжелые хлопья мерцали в свете уличных фонарей. Игорь впервые с момента переезда почувствовал легкость не только телом, но и душой. Его коричневая кожаная куртка-бомбер с зелеными и желтыми вставками и молнией почти во всю спину была распахнута, под ней черный свободный свитер, под воротом которого виднелась темно-красная футболка. На голове старенькая твидовая кепка, его ценность и гордость. Это была одна из дорогих вещей, но не суммой, а значимостью, потому что он выиграл ее пару лет назад у дяди Феди в шахматы, а Прокопенко обыграть почти невозможно. На шее болтался черный вязаный шарф. Свободные темно-синие джинсы и качественные ботинки на шнуровке. Игнат шагал рядом со спортивной сумкой, набитой новой партией кассет с записями альбомов на продажу, наперевес. — И вот ты прикинь, Громыч, — с искренним возмущением жестикулировал руками Игнат — Чугун сегодня че выкинул, приходит ко мне на точку с кассетой, говорит, мол, зырь какой эксклюзив сегодня раздобыл, мол, «Кировские» за эту пленку бабки отвалили огромные. Ну я ему и говорю: «Дай послушать». Он тут же сжался, глаза в пол, щеки красные, я аж тебя вспомнил, когда Наталья Дмитриевна спрашивает, что такое идиома, а у тебя глаза, будто она какими-то иероглифами разговаривает, — продолжал Бустер, на что Гром коротко фыркнул, ну забыл и забыл, определение слова «идиома», звучит как идиотизм, вот слово «фразеологизм» намного понятнее — Ну я его за шкирку, наушники натянул, а там, блять, «Мираж» записанный на старую бобину. Не «Наутилус», не «Металлика», а ебучий «Мираж».       Гром насмешливо фыркнул, закатывая глаза. Шпунько со своими возмущениями выглядел так, будто ему лет десять и родители не дают всю ночь не спать. Его белая курка-бомбер с фиолетовыми вставками и большим количеством разных нашивок была пестрым пятном в сумерках оранжевых фонарей и темных подворотен. — Ну ты и критик, Бустер. — поддевал по-дружески парень — «Мираж» тоже нормальная музыка. — Нормальная? — возмутился Шпунько, вскидывая брови и театрально хватаясь за сердце — Угорек, дружище, братишка, я за тебя начинаю переживать намного сильнее. Скоро придешь ко мне на точку и попросишь «Ласковый май» подрубить на весь блок. — Не каркай. — усмехнулся Гром       Игнат тут же три раза поплевал за левое плечо, подбежал к дереву и три раза постучал по стволу, соблюдая все приметы, чтобы беду отогнать. Гром посмотрел на это округленными глазами, его губы поджались, пытаясь сдержать смех, но не помогло. Игорь шумно со свистом вдохнул и рассмеялся громко и заливисто, едва не сгибаясь от смеха пополам. — Да-а-а, Шпунь. — сквозь смех сипло протянул Игорь, отворачиваясь от Игната, чтобы успокоиться       Бустер состроил максимально оскорбленное выражение лица и засунул руки в карманы, перед этим поправив бейсбольную кепку на голове. Но застывшая улыбка на уголках губ и прозорливые искры в глазах выдавали его истинное настроение.       Игнат всегда был таким сколько помнил его Игорь, а помнил он его еще с тех пор, когда они вместе с Альвиной в песочнице строили крепости и в солдатиков играли. Шпунько всегда был хитрым авантюрным лисом с тягой к приключениям и желанием подзаработать, и вспыльчивым тоже был, через чур импульсивным. Он еще с детства был задиристым и хулиганистым мальчишкой с взъерошенными темными немного кудрявыми волосами, карими глазами, в которых чертики плясали и толкали на очередные поиски авантюр и делишек, и вечно красноватыми пухлыми щечками. Но с годами это становилось лишь сильнее и более явным. Харизматичный распиздяй — как однажды назвал Бустера Константин Гром. В детстве он был пухловат, но это не мешало быть ему юрким и успевать везде, особенно там, где пахло приключениями и историями, о которых потом вспоминают со смехом и гордостью. Какое-то время Гром-старший пытался детей отвадить от этого пацана, считая его ненадежным товарищем, который скорее будет спасаться бегством, нежели погибать вместе с друзьями в беде. Но мнение поменялось, когда им по тринадцать было. Альвина тогда общалась с какими-то девочками с класса, вроде как хорошо даже дружили, как казалось отцу, которому девочка никогда не рассказывала о проблемах. И общалась она с ними ровно до момента, пока они не решили ради развлечения отдать пацанам из какой-то соседней конторы, где у одной из девчонок мотался старший брат. Бустер неподалеку оказался по счастливому стечению обстоятельств с парой своих пацанов из «Кассеты». Подругу отстоял, сам пострадал, но зато Гром домой привел живую и целую во всех смыслах этого слова. Константин тогда был одновременно в ярости от ситуации и приятном шоке от поступка Игната, не каждый за девочку впряжется и вытащит, а он, рискуя собой, полез против семерых. После этого позволил детям со спокойной душой дружить с Бустером.       Сейчас же у Игната не осталось и следа от той пухлости. Он был чуть ниже Игоря, широкоплечий, с развитой мускулатурой. И все такой же юркий и шустрый. И оставался таким же преданным и родным балагуром. Бустер был почти как младший брат, за которым нужен глаз да глаз, чтобы не влип куда-то. — Громыч, а ну стоять. — внезапно шикнул Игнат, теряя все свое озорство и становясь собранным       Гром тут же убрал улыбку с лица и чуть нахмурился, вечная привычка Громов. Плечи были расправлены, спина прямая. Игорь давно выучил, когда Бустер теряет расслабленность и понижает голос, то происходит что-то серьезное. Он проследил за взглядом друга. На углу дома мельтешила чья-то низкая щупленькая фигурка в поношенной куртке и вязаной шапке-петушке темного цвета.       Бустер направился к незнакомцу, не вынимая рук из карманов. Он напоминал хищника, почуявшего добычу. Пацаненок не замечал приближения парня, продолжая крутиться у водосточной трубы и шариться в пространстве между кирпичной кладкой и трубой. — Оба на, — протянул Бустер, сузив глаза и усмехнувшись без добродушия — А чего это мы тут делаем?       Паренек вздрогнул, едва не подпрыгнул на месте. Его рука дернулась, пальцы не удержали и на снег под ноги упал маленький квадратик, плотно обмотанный черной изолентой. Он тут же подхватил его и спрятал в карман. От цепких глаз Игната это не ушло. Игнат сделал еще шаг, сокращая расстояние до минимума. Прошелся взглядом по бледному и перепуганному лицу пацана. — Бустер, здарова. — он протянул руку, но этот жест Бустер проигнорировал       Перед ним стоял парнишка лет четырнадцати, не больше. Темные волосы выбивались из-под шапки. Карие глаза в темноте казались черными, и они бегали по сторонам, лишь бы не встречаться взглядом с Игнатом. Кровь отлила от лица и даже щеки, покрасневшие на холоде, казались совсем блеклыми, нижняя губа чуть дрожала. В парнишке Шпунько признал одного из скорлупы «Универсама», Кирилла по кличке Фантик. — Фантик, — с усмешкой констатировал Бустер — Хули делаешь тут? — холодно, но с жесткостью спросил он, хотя догадывался, сверток был красноречив — Че в карманах прячешь? — Н-ничего, гуляю вот. — голос парнишки предательски дрогнул, он отшатнулся назад, вжимаясь в холодную стену и вжимая голову в плечи       Гром подошел бесшумно, также держа руки в карманах. Бросил короткий внимательный взгляд на Кирилла, его узнал. Видел пару раз на улице и в школе, учился он в восьмом классе и чаще всего таскался всюду с рыженьким пацаном, с Мишкой, если Гром правильно запомнил. — Гуляешь, — едко передразнил Бустер — Заплутал малех, да? Это «Кассета», не «Универсам», на моей земле щас, Фантик. Да у тебя, смотрю, с ориентированием на открытой местности хуево, потому что далековато «Универсам» будет. Или ты у нас долгие променады любишь, чтобы судьбу испытать — получишь пиздов на чужой улице или не получишь. — было видно, что парень издевался, но делал это с каким-то хищным оскалом — Карманы вывернул по-шурику. — понизил резко голос Бустер, смотря требовательным колючим взглядом — С хрена ли? Ты меня шакалить решил? Или в мусора решил поиграть? — он старался звучать уверенно, но больше напоминал щенка, лающего на огромного пса, но боящегося собственного тявканья — Мы же дружим пацанами между собой, с чего наезды? — Слышь, скорлупенок, — Игнат взял парня за грудки без лишней грубости — Дружбой прикрываться не надо. Когда на моем блоке происходит какая-то муть, то я имею полное право спросить и не ебет меня, кто передо мной — друг или гнида. Выворачивай, я сказал.       Кирилл подрагивающими пальцами достал из кармана сверток и протянул Игнату. Игорь взглянул на плотно замотанный квадратик и сжал зубы, сильнее хмурясь. Взгляд Игната потемнел от злости. Оба понимали, что это далеко не махорка и тем более не жвачка. Этот сверток пах грязью, мерзостью, это пахло немаленьким сроком и небом в клетку и друзьями в полоску. Шпунько поддел край изоленты, разматывая ее. — Э, ты че творишь? — тут же встрепенулся Фантик и дернулся вперед, намериваясь отнять пакетик, но Гром перехватил парнишку, заламывая руку за спину и вжимая его грудью в кирпичную стену — Вы че творите, это не ваше!       Бустер что-то неразборчивое и гневное бросил под нос. Под изолентой скрывался кусок старой газеты, куда был замотан прозрачный пакетик с белым порошком. Игнат догадывался, что увидит нечто такое, и увидев своими глазами, взгляд стал еще злее, опаснее. — Я спрашиваю, Фантик, — глухо и с отдаленными рычащими нотками начал Бустер — Ты, блять, совсем ахуел что ли? В край ахуел? Ты нахуй решил на моей земле барыжить. — он отодвинул Грома от парня и сам схватил его за грудки, с силой встряхивая и вдавливая в стену — Верни, — без прежней уверенности прошептал парень — Человек деньги заплатил, утром заберет. — Слышь, чушпанидзе, кости твой человек соберет, а не эту хуйню, и то не факт. — опасно сквозь зубы прорычал Игнат — Похуй мне на твоего человека. Мне не похуй, что ты дрянь эту на моей территории разбрасываешь. — Бустер, верни, пожалуйста. — хрипло упрашивал Фантик — У тебя с Кащеем потом проблемы будут…       Гром наблюдал за происходящим молча, не вмешиваясь, понимая, что это дело его не касается. Бустер хмыкнул, растягивая губы в недоброй усмешке и опасно сверкая темными глазами. — Кащей твой нахуй сходит, можешь ему так и передать, что Бустер нахуй его отправил далеко и надолго. — процедил Игнат, чуть ослабляя хватку — Вес еще есть? И, Фантик, говорю сразу, пиздеть не нужно, по-хорошему давай, а то ведь я могу и по-плохому.       Кирилл побледнел еще больше. Бустер с виду был только распиздяем редкостным, которому лишь бы языком молоть и байки травить, но под этим фасадом крылось нечто страшное, лихое и жестокое. Игнат был злее и хуже Турбо, если вывести из себя. И Фантик лучше пиздюлей от Турбо получит, чем на злого Бустера нарвется, первый хотя бы просто врежет в целях поддержания порядка, а второй и на больничную койку отправить может в лучшем случае. Фантик вынул еще два свертка и отдал Бустеру, тот, не глядя, вместе с первым сунул себе в карман. — Пацаны, честно больше нет. — клялся Кирилл, переводя перепуганные глаза с Бустера на Грома — Это все, что осталось. — Что значит «все, что осталось»? — встряхнул парня Бустер так, что тот коротко и глухо вскрикнул, жмурясь — Я пять других уже разнес, но не на «Кассете». Пару у «Панелек» оставил и у «Жилки». — Как ты с «Жилки» живой вообще вышел? — хмыкнул безрадостно Гром — Долбаебам везет, но на сегодня лимит иссяк. — ответил Бустер       Всего секунду и послышался глухой чавкающий звук, Игнат хлестко без размаха пробил пацану в челюсть, тот шикнул, едва устояв на ногах, но ничего не сказал, понял, что заслужил. Бустер взял его за шкирку, удерживая. — Значит так, Фантик, — нагнулся к его уху — Товар забираю, а ты сейчас побырому, чтобы ни мне окончательно настроение не портить, ни себе вечер и здоровье хватаешь ножки в ручки и съебываешь так, чтобы я видел только, как твои пятки сверкают. И вот что я тебе скажу, как старший товарищ дружеской конторы, под Кащеем ходить гиблое дело. Ему передашь мои слова. К твоим старшим я обязательно схожу, имеют право знать, че под носом творится. Знаешь, что с такими делают? Хочешь быть как тот чушпан с Ново-Татарской, что на игле плотником сидел и собственного брата подставил, а сестру зарезал? Его загасили так, что он хуже чушпана и хуже опущенного ходит.       Бустер отпустил Фантика и тот бедный и перепуганный рванул вперед, желая как можно скорее убраться с чужой территории. Гром смотрел вслед пацану, хмурясь. — Кто такой Кащей? — спросил он — Мразь редкая и падла та еще. — брезгливо поморщился Игнат — Один из стариков, лидер, но нихуя для пацанов не делает, использует в своих целях да на общак бабки дерет с младших возрастов. Адидас сейчас порядки возвращает на улицу, а некоторые уже смотрят на «Универсам», как на сброд наркош, а там пацаны неплохие. Черняшкой гасится, а сейчас барыжить начал, бизнес пытается на этой дряни построить. — И что делать? — спокойно спросил Гром и даже бровью не повел — Для начала к Вове Адидасу наведаться, а там видно будет. — потер лицо ладонью Бустер, вздыхая — Пошли, Громыч, тебе до дома проведу и сам к Вовану зайду, дело задержки не просит.

***

— И че прям так и сказала? — отстраненно с долей какой-то усталости произнес Зима — Прикинь, — дернулся Валера, заводя ладонь в волосы — Смотрит на меня и выдает «кровь за кровь и прочая хуйня», а сама стоит, блять, как поганка бледная, синюшная, но ахуевшая в край. — с глухим рыком продолжил Турбо, откидываясь на спинку кресла — Еще и наглости хватает в глаза пиздеть. — Я вот щас, Турбо, понять не могу, — Зима чуть наклонился вперед, смотря на друга — Тебя бесит, что она тебе чуть челюсть не вынесла или что пиздела? — А тебя не бесит, что она и тебе въебала? На грудак давно смотрел? — пробурчал Валера, колко смотря на Вахита — Бесит. Но и девчонку понять можно. — пожал плечами Зима — Понять? — возмущенно рявкнул Турбо — Да ее хуй поймешь, блять. Посмотришь на нее, вся бледная, дрожит от холода, ну не скажешь, что драться умеет, не ждешь, что такое нечто может что-то сделать. А на деле язык как помело и бьет как хрен пойми что. — В тихом омуте черти водятся. — коротко ответил Вахит и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку — С огоньком девчонка. — У нее чертей столько, что это уже не девчонка с огоньком, а бедствие стихийное. — чуть скривился Туркин, но внутри него все как-то странно сжалось, с каким-то предвкушением — Но это стихийное бедствие можно всегда взять в руки и направить в нужное русло. — подначивал Вахит — А че ж ты тогда сам не возьмешь это бедствие в свои руки и не направишь в нужное русло? — сказал на эмоциях, как и всегда, не подумав       Это просто вырвалось от раздражения, от злости и бессилия. Сказал и тут же внутри все неприятно сжалось. Ее образ с большими темно-зелеными глазами, почти кукольными, и рыжими волосами такими яркими на фоне ее бледности преследовали, как призрак, где бы он ни был. Но страшнее было воспоминание, что он ударил ее. Он признавал, что страшно было видеть на ней кровь. Но страшнее понимать, что это из-за него произошло. Турбо этот удар себе простить не мог. Какой бы она ни была колючей, грубой и каким бы ни был ее язык развязным и местами лживым — это была девочка. Импульсивная, упертая, как и все Громы, смелая девочка. И даже если она врала, значит на то были свои личные причины. У Альвины была честь. Валере редко было стыдно за свои слова, но тут стыдно стало. Будто он предлагал забрать проблему себе, а Альвина не проблема, она просто непонятная и проблемная, и это его проблемная девчонка, которую он не отдаст, сам решит и разгадает ее секреты, и сам решать будет, что делать, когда узнает ее тайны. — Валерк, ты язык-то прикуси, — с укором произнес Зималетдинов, нахмурив брови. Он будто прочел мысли друга — Не о вещи все-таки говоришь. Я, может быть, и взял, но вижу, как ты смотришь на нее, и как она на тебя смотрела тоже видел, так что тебе за ней присматривать, и огонь свой тебе же и приручать. Такие либо согреют, либо сожгут, но замерзнуть никогда не дадут. — почти философски закончил Зима — И бесишься ты не потому, что она тебя ударила, а потому, что сблизиться с ней не можешь, а ты попробуй к ней хотя бы раз подойти не как Турбо и пытаться на нее давить, чтобы информацию узнать, а просто как Валерка, которому понравилась девчонка и он хочет добиться ее. — Зима, я тебе въебу. — вымученно вздохнул Турбо — Успеешь, только ты делом займись, — заметил он — Девчонка видная, из толпы гривой своей выделяется, того гляди кто и приберет. Тот же Марат свою тихоню может на нее променять, я смотрю они все чаще общаются и не только из-за гитары. И Адидас ее одобряет, а это уже что-то значит.       Турбо ничего на это не ответил, лишь зубы сильнее сжал, пытаясь не показывать, что слова друга задели. Под ребрами клубилось что-то темное и злое, почти собственническое и ревнивое. С Маратом она смеялась и улыбалась, на него с настороженностью и сдержанностью не смотрела, и вечный пустой холод пропадал, ему даже казалось, что в такие моменты темная зелень ее глаз становилось теплее и они переставали быть вязким болотом, которое могло загубить любого. С Маратом она была просто рыжей девочкой с косичками и гитарой. И взгляд смягчался, становился почти детским. И сама она переставала быть ледышкой без эмоций. И Туркин не хотел видеть ее в паре с ним, Адидас-младшей не достоин такой, как Гром. Марат нахальный, зазнавшийся и зажравшийся. Как казалось Турбо, он на улицу пошел от скуки, потому что дома все есть и обеспеченность у него комом стояла. А Вова на улицу пошел не от скуки, а из желания свободы, где было все настоящим, а не вот этот вот пыльный хрусталь в серванте и фальшивая интеллигентность. — Не будет она с ним. — глухо буркнул Турбо — Ну так действуй, не зря ж ты у нас Турбо. — подначивал Зима       Турбо хотел как-то огрызнуться, но в этот момент зашел Суворов. — Пацаны, хорошо, что тут. Поговорить хотел. — Вова сел на диван — О чем? — поинтересовался Зима — Об Анубисе. Да и вообще, что на улице твориться. Слышали, что «Кинопленку» без старших оставили? — отстраненно начал Вова, не теряя серьезность в тоне — Слухи прошлись, что хадишевские закосили по нашего шакала и решили конкурентов убрать. Кинопленовские барыжить начали, одна из точек была на ранее нейтральной территории, где «Хади Такташ» без ведома комерса какого-то с ларьком крышевали, тот им барыжить начали, Трактор и Шакир недалеко нашли под свою крышу ломбард, пока Ахмет у них наркотрафик согласовывал, до хадишевских дошла информация, повздорили пацаны сильно. — изложил информацию Вова, закуривая сигарету — Думаешь, наезд не получился и они решили убрать подчистую? — предположил Вахит — И чтобы подозрения отвести решили под Анубиса закосить? — Может быть, — кивнул Вова — Но хадишевские так бы чисто не отработали, они бы сделали так, чтобы вся Казань на ушах стояла, они размах и шумиху любят, а Анубис иначе работает. Так что хадишевских исключаем, они Анубисом быть не могут, и «Кинопленку» не трогали — Значит, Анубис это мент. — резковато отозвался Валера, сжимая зубы — А это ты откуда взял? — нахмурился Адидас — Ты как с Гром в первый раз увиделся, так тебе везде менты мерещатся, ты еще скажи, что отец Гром днем отец-одиночка, а ночью наряжается в Анубиса и группировки режет. — с явной насмешкой произнес Адидас-старший       Зима напрягся, исподлобья с ожиданиями смотря то на Вову, то на Турбо. Валера нахмурился, шумно выдыхая. Взгляд того был красноречив. — Вов, а вот сам посуди. Работает Анубис быстро и хладнокровно, такие навыки могут быть только у военных или у ментов. Менты нас ненавидят и пытаются всех притянуть, они с нами пытаются бороться, но результатов ноль, ну не могут они притянуть, поэтому решили работать иначе — перебить и заодно между собой стравить, чтобы себе работу облегчить. — рассудил Туркин — Слушай, Вов, это звучит ебануто, но если так посмотреть, то Валерка то в чем-то прав. — задумчиво проговорил Зима, косясь на Адидаса и ожидая, что он ответит       Суворов нахмурился, между бровей залегла складка, выдавая его напряженность и зарождающиеся подозрения. В словах Турбо была правда, и предположение вполне могло оказаться верным. Турбо идиотом не был. Вспыльчивым, импульсивным — да. Но мозги у него хорошо работали. — Значит так, пацаны, — начал было Вова, но договорить не успел       Бустер влетел в каморку вихрем, принося с собой холод и запах улицы. От него веяло решительность, раздражением и почти неконтролируемой агрессией. — Пацаны, это че за хуйня? — голос звенел ледяной сталью, которая появляется только тогда, когда происходило что-то через чур из рядя вон выходящее — Бустер, ты ахуел? — тут же вспылил Турбо, резко подрываясь с места и вставая напротив Игната — Не к себе врываешься. — А меня не ебет, — рявкнул тот       Турбо и Бустер были двумя разными сторонами одной агрессии, которым не стоило пересекаться, когда оба находились не в духе, и сейчас была именно такая ситуация. Пацаны были готовы сцепиться друг с другом прямо сейчас и факт нахождения Суворова сейчас их сдерживал, но вопрос лишь в том, насколько хватит этого фактора, потому что эта бочка с порохом могла рвануть в любой момент. — Меня вот эта хуйня ебет. — произнес Шпунько, доставая из кармана свертки и швыряя их на столик, что стоял между диваном и креслами — Я узнать хочу, что за хуйню ваша скорлупа на мой блок принесла.       Два замотанных в черную изоленту квадратика и один развернутый пакетик с глухим ударом шлепнулись на потертую и облезшую поверхность. Белый порошок в прозрачном зип-локе зловеще блеснул. В подвале повисла тишина такая, что было слышно, как жужжит над головой лампочка. Валера посмотрел на свертки, внутри что-то похолодело, а в глазах бешенство и какой-то ужас. Вахит медленно и пристально сначала посмотрел на взвинченного и взбешенного Игната, а после с каменным лицом опустил взгляд на дрянь. Адидас замер, его лицо сосредоточенное окаменело. — Кто именно? — глухо и жестко спросил Вова, поднимая темный взгляд на Бустера — Фантик ваш, один был. С Громом шли по своей территории, смотрю этот с водосточной трубой чуть ли не обжимается и по сторонам озирается. Встряхнул, а он мне заявил, что если не отдам, то у меня с Кащеем проблемы будут. Западло, пацаны, получается. Сами льете, что чистые, против наркотиков, а тут ваши пиздюки под нашим носом гадят. Кость ваша кудрявая совсем берега что ли попутал? — Слышь, Бустер, за языком следи и как ты базаришь на чужой территории, и с кем. — осадил парня Турбо — А вы сами-то за базаром следите? — с вызовом бросил Игнат, смотря на Валеру       Его колючие прозрачные зеленые глаза столкнулись с темными почти черными горящими глазами Игната. — Вы одна контора, я и мои пацаны другая контора. Мы дружим уже сколько между собой и друг другу помогаем? А тут че получается, барыжить прям под носом решили? Если Кащей позволяет себе гадить на моей территории, то выходит и мои пацаны могут свои правила устанавливать и делать, что хотят. Так получается? — Бустер чуть сбавил обороты — Не, пацаны, вы меня не поймите неправильно, но если вы с Кащеем в одной лодке, то я вам и руки не протянул, это все западло. — он посмотрел на Вову — Решить надо, Адидас. — Решим. — глухо ответил Адидас — Ты только успокойся. — он глянул на Турбо — И ты, Турбо, тоже, а то больно пылите тут. И сядьте, в ногах правды нет.       Валера сел обратно в кресло, все его тело было напряженным. Бустер прошел и сел в свободное кресло напротив Зимы. — Кащей — сука. — тяжело вздохнул Вова, проведя ладонью по лицу — Он давно уже начал левачить и от улицы отходить. Живет грязно, по воровским понятиям. — Давно пора его нахрен послать. — рявкнул Турбо — Ну давай, иди отшей Кащея, только я сразу за бригадой медиков схожу, чтоб тебя потом в чувства привели. — хмыкнул Вова — Ты ему предъявлять как собрался? — В смысле как? — возмутился Валера, разведя руки в неподдельном негодовании — Доказательство перед нами лежит, Фантика этого придурошного тряхнуть хорошенько, и Бустер вон свидетель.       Вова усмехнулся в усы без радости и покачал головой. — Кащей крыса редкостная, пойдем мы ему и предъявим и че? Он отпиздиться, что Фантик с Бустером грязью его поливают, что на стороне нашли и ему предъявили. Хитрее надо, с поличным его взять, чтобы выкрутиться не мог.       Суворов призадумался, смотря на своих суперов и на Игната. — Значит так, завтра сходняк поднимаем, все возраста пусть будут. Встряхнуть и проверить каждого, особенно скорлупу. Кирилла спросить отдельно и встряхнуть, чтобы выложил абсолютно все, Ералаша тоже, они вдвоем постоянно шастают. Если все же ноги от Кащея растут, то действуем сообща, Бустер, ты с нами? — Адидас посмотрел на парня — С вами. — кивнул Игнат — Если товар откуда-то слева, то Кирилла отшиваем, как чушпана и дело с концом. — Уговор. — согласился Игнат — Игнат, — Суворов серьезно посмотрел на Бустера — В следующий раз перед тем, как предъяву кидать не пыли, спокойно излагай, все мы тут люди. Кащею на скорлупу все равно, он за дозу мать родную продаст и на иглу пацанов подсадит, лишь бы денег заработать. Как только у нас будут весомые доказательства мы его отошьем по-жесткому, я тебе слово пацана даю. Мы с тобой со всей «Кассетой» отношения портить не хотим, нас много передряг связывает, и пацаны наши хорошо кентуются между собой, мы друзей терять не хотим. — Признаю, был не прав. — вздохнул Бустер — Но и вы меня поймите, у нас с этим все строго, а тут такой подгон на ночь глядя. — В общем, расклад всем понятен. Будем вопрос решать. — подвел итог Адидас — Пацаны, вы это только… — замялся чутка Шпунько — Себя берегите и поаккуратнее как-то, Анубис трогает только тех, кто наркоту фарцует и разносит в огромных количествах. — Да это мы уже поняли. — с тяжестью покачал головой Вова

***

      Стены ГУВД пахли той особой казенщиной, которую Константин Гром знал с малых лет, когда мелким пацаненком забегал в отдел к отцу, передавая ему пироги от матери. И иронично, что теперь его дети были на его месте. Работа в органах была будто вплетена куда-то глубоко в суть, которая передавалась по крови. Игорь пойдет по стопам отца. Одна Альвина метила в театральный институт. Оно и было к лучшему. Константин никогда не видел в дочери будущего мента, хоть у нее и были тяга к справедливости и несгибаемый внутренний стержень, но с ее постоянными мигренями, бессонницей и пониженным давлением, что досталось от матери делать ей тут было нечего.       Константин шел по пустым коридорам, где лампы мерцали и глухо жужали, капая на нервы. Очередной поклон к Хмуровой на ковер, где его отчитали как мальчишку, потому что вместо того, чтобы помогать Ильдару Юнусовичу прессовать пацанов и ломать и без того поломанные жизни подросткам, он разбирался с Анубисом и пытался понять имеет ли этот шакал отношение к «Кинопленке» или на пацанов напал кто-то со стороны. А еще Гром думал о детях. О том, что он последнее время стал проводить с ними намного меньше времени, а если и собирался за одним столом, то отвлекался на мысли об Анубисе. Он видел, что его дети выросли. Они были самостоятельными, могли сами себе приготовить, прибраться и справиться с другими бытовыми задачами. И двойняшки были друг у друга. Но им нужен был отец и его любовь не на словах, не забота на расстоянии, а здесь и сейчас. Костя пообщал себе, что обязательно возьмет отпуск, когда поймает Анубиса и все дни уделит детям, а еще лучше перед Новым Годом взять отпуск, чтобы предновогодняя суета прошла вместе, как и сам праздник.       Кабинет Ильдара был типовым, мало чем отличался от соседних. Два стола простеньких, местами с потрескавшимся лаком, на одном из которых стоял компьютер старенький и тормозящий. Стеллажи с папками, делами и рапортами, которые Ильдар любил строчить и больше любил их таскать Елене Александровне.       «Молодечик, возьми с полки огуречик» — как-то между собой обронил фразу Прокопенко и с тех пор это приелось между Смирновым, Прокопенко и Громом.       На одном из стульев с зеленой обивкой, что чутка покачивался и скрипел, сидел Андрей Васильев. Напряженный, кончики пальцев мелко подрагивали, и он колупал заусенец на среднем пальце, отвлекаясь. На щеке заживала гематома, приобретая противный желто-зеленый оттенок, над левой бровью ссадина покрылась плотной темной коркой и неприятно пульсировала каждый раз, когда Андрей вскидывал брови или хмурился. Но в глазах была почти ослиная упрямость и решимость, которая вызывала уважение у пацанов в конторе. Пальто не отличался физической подготовкой и крепостью здоровья, но его умению молчать, когда прессовали особенно жестко, и его верность порой поражали. — Я ничего писать не буду. — глухо и жестко отрезал Андрей, даже не взглянув на мужчину       Ильдар Юнусович недобро хмыкнул в усы, чуть сузив глаза. Его грузная фигура нависала над парнишкой, и с такого ракурса он напоминал ему какого-то злодея из мультика, который смотрел давно, но из какого именно вспомнить не мог. — Андрюш, — нарочито ласково произнес он, положив руку на плечо Пальто — Я помочь тебе хочу, спасти тебя дурня такого. — продолжал он, только в тоне не было слышно и капли переживаний. Андрей знал, что Ильдар делает это для своей выгоды, знал, что он грязный мент и настоящий оборотень — Ты о маме подумай, — гад знал куда давить — У тебя сестренка маленькая, мамка вас одна поднимает, растит. А ты ее нервничать заставляешь… — Я ничего писать не буду. — упрямо заладил Андрей       Константин зашел в кабинет бесшумно. Обрывка разговора, который он услышал за дверью, ему хватило, чтобы понять суть. И суть ему эта не нравилась совершенно. — Ильдар, какого хера тут происходит? — Гром прошел в глубь кабинета, хмуро окидывая глазами того, кто по несчастной случайности звался коллегой, и парнишку — Константин, — театрально радостно улыбнулся Ильдар, подходя к Константину — Вот у нас тут профилактическая беседа. Пытаюсь достучаться до молодого ума и помогаю выбрать правильный путь, присоединяйся, может нас обоих послушает. — он положил руку на плечо Грома в дружеском жесте       Костя сдержался, чтобы не поморщится, лишь повел плечом и сделал шаг ближе к Васильеву, что сжался чуть сильнее. Вид и аура, которую Гром принес с собой, пугали больше, чем пустые слова Ильдара. Гром был увереннее, жестче и требовательнее, эффективнее добивался информации. — Достучаться, — повторил Константин, хмыкнув в усы — Надеюсь, без твоего небезызвестного валенка с кирпичом? — холодная усмешка заставила Пальто передернуть плечами и убрать добродушную и фальшивую улыбку с лица мента — Гром, — грубовато и с долей презрения начал Ильдар — Ты либо уходи и не мешай процессу, либо прояви содействие.       Андрей не подал виду, но фамилия Гром обдала холодом и страшным пониманием. Пальто посмотрел на майора, на его прямую спину, уверенность в себе. Жесткий цепкий взгляд серо-голубых глаз, сжатую челюсть и узнал в чужих грубых чертах лица Альвину и Игоря. Они были копией отца, но с более мягкими чертами. Двойняшки Гром дети мента. Игорь, который мотается с Бустером, с которым он сегодня играл в денди на точке Игната. Альвина, которая учила Марата играть на гитаре, которая впряглась за него и которую чуть не задушили в драке. Они дети майора. Два ментенка. Два черта по понятиям. — Какому процессу? Запугиванию детей и выбиванию информации? — хмуро уточнил Константин — Этот ребенок связался с группировкой, — парировал Ильдар Юнусович — Водится с Адидасом-младшим, и дети твои были замечены с ним в одной компании, так что, Костик, за щенками своими лучше следить надо. — он смотрел на Грома, ожидая его реакции       Константин сильнее сжал челюсть и сжал кулаки, сдерживаясь, чтобы не размазать этого чертового мента прям тут. Но сдержался. Не сейчас и тем более не при ребенке. Он снова посмотрел на Андрея. Он смотрел упрямо, твердо, но видел, что парнишка не железный, его легко сломать, улица еще не закалила его. Это было триггером, когда его детей называли щенками. — Андрей хороший парниша, — переключился Ильдар — У него школа музыкальная, мама одна его и сестренку маленькую тянет, тяжело ей. А он не думает, что будет, если его в колонию отправят. А если он не поможет мне, то его отправят. — Слышь, мент поганый, — хрипло и глухо, но с хорошо узнаваемой сталью, которой боялись все, процедил сквозь зубы Константин — Моих детей не трогай, я сам с ними разберусь. И если ты еще раз назовешь их щенками, то ты зубы свои по полу не соберешь, понял? И чужих детей трогать тоже не смей. — Константин… — начал было Ильдар, но Гром перебил его — Это школьник, не матерый рецидивист и прессовать его не нужно. Напугаешь, а он тебе от балды херни напишет и ему среди пацанов не поздоровиться, и тебе толку не будет. А теперь вышел, он у меня подозреваемый по другому делу. — Елена Александровна сказала тебе помогать мне с группировками, а не за ряженым псом бегать и… — Иди дальше жопу своей Хмуровой нализывай. — грубо оборвал Гром, едва ли не рыча — А я пока реальными делами займусь.       Мужчина поджал губы, в глазах тень страха. Про Грома ходило много разных слухов. Все знали, что характер у Кости дурной и скверный, что за годы службы с ним сработались только Федор и Юрий. И все знали, что Гром может в ход пускать грубую силу, чтобы выбить информацию и добиться своего. И Ильдар боялся попасть в настоящую немилость Грома, потому что боялся последствий. — Я ничего не знаю и левого мне вешать не нужно. — глухо произнес Андрей, когда Ильдар ушел       Костя лишь хмыкнул, покачав головой. Он присел на край стола и внимательно посмотрел на парнишку. — Принципиальный, молодец. — с отцовской усталостью усмехнулся Константин — Ты бы сначала послушал, что я сказать тебе хочу, а потом наезжал. — А Вы не наезжаете? — также твердо продолжал говорить Андрей — Я ничего не делал, чтобы подозреваемым быть. — Андрюх, мне ж нужен был повод, чтобы этого шакала выпроводить за дверь.       Гром смотрел на парня без угрозы. В глазах не было суровости, лишь какая-то глубокая усталость. — Если и Вы хотите заставить меня писать имена и место сборов, то и Вам я то же самое скажу, что и дяде Ильдару. — Дяде Ильдару? — чуть вскинул бровь Константин — Этот… — он осекся, так и не сказав «хер» — Кто тебе? — Андрей молчал, смотря на свои ладони — Андрей, ты мне не поверишь, но я не такой, как он, я просто хочу поговорить и действительно помочь. — Почему я должен верить? — Потому что, Андрюх, — вздохнул Константин — Дочь моя вписалась в драку, чтобы помочь тебе, и сын следом, причем, что они знали кто ты. И поверь, если бы я был, как твой дядя Ильдар, то они бы мимо прошли. — Он к маме моей клеится. — совсем тихо прошептал Васильев, будто стыдясь этого — И от меня постоянно требует, чтобы я сдал ему пацанов. Но маму мою он не любит, использует, я чувствую это…       Гром тяжело вздохнул, проведя рукой по лицу. Покачал головой, анализируя и подбирая слова. — Если говоришь, что использует, значит так и есть. Дети всегда видят больше взрослых. — с горечью произнес Константин — Я не ребенок. — буркнул он — Пацан, — хмыкнул без насмешки Гром — Но в моих глазах ребенок, как и в глазах твоей мамы. Послушай, Андрей, давай договоримся сразу, я не враг тебе, понял? Ильдар ишак редкостный, но это между нами. Но не подгоняй под одну гребенку всех ментов, есть и нормальные мужики среди нас, правда мало очень, но есть. Что пацанов своих не сдаешь ты правда молодец, я верность и принципиальность уважаю. — Для чего Вы все это говорите? — недоверчиво спросил Андрей, подняв глаза на Константина — Чтобы ты понял, что меня твои пацаны не интересуют. Меня интересуют только реальные преступники, которые убивают и насилуют, а хулиганы не мой формат. И я сейчас Анубисом занимаюсь. — Я не буду стучать. — тут же сказал он — Андрей, я не прошу тебя стучать на пацанов. Я знаю, что у вас сейчас среди группировок волнения из-за Анубиса, все друг на друга думают. И я хочу, чтобы ты помог мне и заодно себе. — Константин говорил спокойно и доходчиво, не повышая голоса, словно разговаривал с сыном, а не с чужим пацаном, что влип в дела группировок — Каким образом? — насторожился Андрей — Пообещай, что не будешь перебвать и дослушаешь меня, — дождавшись кивка от парнишки, Костя продолжил — У тебя доступ к пацанам, вы все между собой общаетесь, знаете у кого с кем конфликты и стычки. Ты слышишь, что у вас про Анубиса говорят, и я хочу знать какие волнения происходят из-за Анубиса и все что с ним связано. И твоя информация может помочь мне быстрее поймать этого шакала и заодно ты можешь спасти друзей. — Почему я должен верить Вам. — Андрей разрывался между желанием довериться и осторожностью       Вдруг он такой же, как и дядя Ильдар? Вдруг ему нужна информация не об Анубисе, а повод приблизиться к ним? Но он вспоминал двойняшек Гром, они его дети и если бы были натуральными ментятами, то давно бы сдали всех отцу и «Универсам» бы накрыли. Но они все ходили на свободе. — Я тебе слово даю. — уверенно сказал Константин — Вы не можете дать слово пацана, оно только для пацанов, а Вы не пацан. — Я тебе слово Грома даю, что с твоими пацанами ничего не будет, если они не перейдут черту, и что Анубиса я поймаю и не дам им умереть от его лап. — Константин протянул руку Андрею — Вы слово дали. — Васильев покосился на широкую и крепкую ладонь мужчины — Дам. И сдержу.       Андрей, скрепя сердце, пожал протянутую руку Грома. Рукопожатие было крепким, почти жестким. — И если этот будет тебя прессовать, то не бойся сказать мне об этом, я решу. — Гром по-отечески потрепал парнишку по плечу, как делал это обычно с Игорем, чтобы подбодрить и показать, что он не один — А теперь иди домой, Андрей, чтобы мама не переживала.       Васильев ушел молча, почти выпорхнул, взглянув перед этим на мужчину с вопросом и благодарностью. Константин, оставшись один, закурил.       «Все будет хорошо» — из раза в раз повторял Гром, но с каждым разом верил в эту мантру меньше. Понимал, что хорошего ничего не будет. И он не знал, как уберечь собственных детей от группировок и уличных правил, которые, казалось, они начали впитывать себя все сильнее. Надо чаще быть дома с детьми, чаще радовать их. И кажется, Константин в погоне за Анубисом упускал что-то важное, что происходило прямо у него под носом.

***

      Отца не было дома, это не удивляло, не злило и даже уже не обижало. Хотя, кого Альвина пыталась обмануть? Конечно, злило и обижало, причем по-детски глупо. Что Альвина, что Игорь понимали кем работает отец и чем приходится жертвовать ради мнимого спокойствия и справедливости. Но иногда хотелось, чтобы папа был рядом, как в детстве, когда он не так часто пропадал на работе. Сегодня двойняшки видели его всего пару часов после школы. Он вернулся утром, когда Альвина с Игорем собирались в школу, привел себя в порядок и лег спать. Наивное желание, чтобы хотя бы этот вечер они провели вместе, но он снова ушел, Смирнов раздобыл информацию, надо было лично проверить. Поругались с отцом, потому что он снова оставлял их, это взыграла детская обида. Папа делал для детей все, чтобы они ни в чем не нуждались. Но зачем им качественные вещи, новые картриджи для денди, книги, карманные на очередные прогулки и развлечения, когда им нужен папа, хотя бы на один вечер. Игорь вспылил больше обычного, обычно в подобные капризы впадала младшая из двойняшек, пока старший оставался голосом разума, но сегодня все поменялось местами. У Игорька еще обида за соревнования не прошла, когда отец не пришел, хотя обещал. Обида за то, что его не было рядом, когда сестру левый пацан ударил, а он не знал и не защитил, как и отец. Гром-старший до сих пор не знал, что случилось, Альвина прикрылась дракой с малолеткой, он поверил, но глубоко в глазах двойняшки знали, что не поверил. Игорь ушел к Бустеру, ему нужно было выдохнуть. Игнат умел молчать и не доставать расспросами и подколками, когда это нужно. Бустер был готов принять друзей в любое время и при любых обстоятельствах, он всегда давал крышу над головой и приводил в чувство глупыми шутками и пустыми разговорами.       Новый год приближался. Две недели. Четырнадцать дней. А ощущения праздника все еще не было, даже елка еще не стояла в квартире, только гирлянды на стене в комнате на стороне Альвины и на окне, которые она отказывалась напрочь снимать, потому что это дарило каплю спокойствия и давно забытого беззаботного детства, когда небо было ярче, снег чище и смех звонче, а бедами были разбитые коленки, ссадина на лбу после падения с ледяной горке и шаг не на ту плитку на тротуаре. И Гром впервые за долгие годы хотела, чтобы хотя бы в этот раз произошло предновогоднее чудо, чтобы отец был рядом и случилось что-нибудь хорошее.       Холод щипал щеки и открытую шею. Куртка на распашку, шарф болтался на шее. Альвина периодически подносила сигарету к губам, глубоко затягиваясь. Она старалась думать о обычных вещах: завтра занятие с Маратом, он с гитарой хорошие успехи делает, попросить у Бустера пачку сигарет, потому что ее Marlboro заканчивались, а другие она не могла курить. Игнат снова пытался затащить ее на дискотеку в дом культуры, чтобы повеселилась. Четверть заканчивалась. Она вспомнила, как Марат сегодня сумбурный и шебутной бегал по учителям, упрашивая о дополнительных заданиях, чтобы исправить оценки, иначе отец ему шею точну свернет или отправит к тетке в Набережные Челны.       Альвина приближалась к подворотне, где началось ее знакомство с «Универсамом» и оттуда же началась ее ложь. Девчонка иронично усмехнулась себе под нос. Толком не обжились на новом районе, а Альвина уже дел наворотила. Она не помнила, когда в последний раз строила из одного обмана другой. Но это был обман, чтобы защитить себя и семью.       Но чем ближе она подходила к повороту, тем страннее себя ощущала. Ноги, словно не желая туда идти, становились какими-то ватными и тяжелыми. Грудь сдавливало и сердце билось о ребрах, заставляя пульсировать виски и слабо звенеть кровь в ушах. И страннее было, что в нос въелась непонятно откуда взявшийся далеко знакомый запах приторных духов, от которых хотелось зажать нос. Было стойкое ощущение, что она где-то вдыхала этот гадкий парфюм. И вместе с ним в воздухе повисла тяжесть, от которой становилось трудно дышать. Дурман ударил в голову, заставляя перед глазами все расходиться в темных кругах. Она прислонилась к стене, зажмурившись, но от этого стало хуже, голова сильнее закружилась, как на каруселях. Девочка резко раскрыла глаза и задержала дыхание. Это не была слабость, не похоже на ее привычные перепады давления, не было и тревогой, за которой приходила паническая атака. И этот запах. Это не было запахом улицы.       Улица не пахнет чужими удушливо-сладкими духами и перезревшими фруктами. Улица пахнет холодом, копотью, соляркой, сигаретами и металлической опасностью. Через минуту послышались сдавленные ругательства, глухие звуки ударов и шипение. Часть сознание, отвечающее за спасение собственной шкуры, кричало «сваливай», но часть, где заправляла Громовская любовь лезть в пекло, говорила, что нужно узнать, оценить и действовать. И эта часть была сильнее.       Гром, не думая, рванула за угол, подгоняемая чувством справедливости и желанием защитить слабого. Но она резко замерла, словно попала в фильм ужасов, где была на главных ролях. — «Блять…» — коротко и емко оценила она картину перед глазами, не веря зрению и надеясь, что это бред       Черные тени огромные и густые, чем-то напоминающие человеческие тени, клубились по кругу вокруг двоих, создавая плотный удушающий купол. В их движении было что-то завораживающее, почти гипнотическое, но очень страшное.       Он возник внезапно, будто восстал из-под земли.       Он стоял в нескольких метрах от нее.       Анубис.       Шакал был высок, выше любого человека, которого она видела и знала. Он облачен в черную броню, тускло поблескивающей в лучах уличных фонарей, и с маской шакала на голове. Длинный острый собачий нос, уши высокие и длинные, больше напоминающие демонские рога. И в глазницах маски пылали кровавым огнем глаза. Они горели чем-то ледяным и мертвым. В правой руке он держал посох, закругленный на конце, на нем чем-то золотым высечены символы. На груди сверкал массивный крест. Анх. Вечная жизнь.       Альвина отшатнулась назад, зажав ладонью рот. Она не могла убежать, ноги не слушались. Не могла закричать, что-то передавило связки. Да и смысл? Кто ее сможет защитить от этого мифического шакала? Девочка могла только смотреть широко раскрытыми глазами, и впервые за долгое время чувствуя мерзкий и липкий страх. Она могла умереть прямо здесь, в этой гребаной подворотне. Она просила новогоднего чуда, и это было явно не оно, если судьба не решила над ней подшутить.       Сердце замерло. Пропустило несколько ударов. Бустер предупреждал, что когда-то Громовская самодеятельность не закончится чем-то хорошим, потому что фортуна повернется жопой. И, похоже, этот день настал.       Что делать?       Это был первый вопрос. И следом она мысленно начала прощаться с братом и отцом.       Но Анубис не двигался, пока сгустки дыма вились вокруг него густыми облаками. Он смотрел на нее. И Альвине казалось, что шакал смотрел прямо в ее душу, и видел абсолютно все, что она скрывала. Он плавно и медленно поднял руку с посохом, указывая не нее.       Тени сгустились, сбиваясь в один плотный клуб, и ринулись на нее. Гром прикрылась руками. Мир вокруг погрузился в абсолютную звуконепроницаемую тьму. Она не чувствовала асфальт под ногами и завывающий в подворотне ветер и холод. Лишь смрад перезревших фруктов и невыносимое тошнотворное головокружение. Горло жгло, будто кто-то выстелил раскаленную фольгу, нос пекло сухостью. Девочка не могла ни вдохнуть, ни закричать.       Все закончилось также быстро, как и началось. Она ртом хрипло и шумно вдохнула обжигающий ледяной воздух, и тут же закашлялась, стоя на коленях и опираясь руками об асфальт. Лед приводил в чувства, пробираясь сквозь ткань джинс и тонкую кожу на ладонях. Альвина облизнула пересохшие искусанные губы. Не было ни Анубиса, ни теней.       Альвина подняла глаза и замерла. Их не узнать было невозможно после всех случайных столкновений. Зима бледный, как полотно, с яркой глубокой кровоточащей царапиной на щеке, перебитым носом, испачканной кровью губой, выглядел более-менее. В глазах застыл шок и самый настоящий ужас, она впервые видела такие яркие эмоции у Вахита. Дышал хрипло, явно с болью в грудной клетке.       Турбо рядом. Он сидел, прислонившись спиной к стене и закинув голову назад. Закрывал ладонью голову, плотно сжимая зубы и каждый вдох срывался на хриплый рычащий скулеж, от которого становилось еще страшнее, чем от ужаса в глазах Зимы.       Девчонка сорвалась к ним, упала на колени перед Валерой. — Дай посмотрю. — сипло рявкнула Альвина, убирая его руку от головы — Гром… — Туркин поморщился то ли от боли, то ли от факта нахождения тут девчонки — Заткнись. — огрызнулась Альвина, дрожащими пальцами убирая слипшиеся от крови пряди темных волос, пытаясь оценить масштабы раны — Вали домой, рыжая, пока целая. — бросил Зима, поглядывая то на Альвину, то на Турбо       Альвина посмотрела на Зиму зло и решительно, тот выдержал ее взгляд, слабо кивая. В глазах на секунду промелькнуло что-то вроде благодарности. Гром смотрела на Валеру, поджимая губы. Его кожа приобрела сероватый оттенок, тени под глазами выглядели темными провалами. Рана выше виска. Глубокая ровная ссадина, кость не повреждена на первый взгляд. Крови слишком много. Девчонка не позволяла себе поддаться паники и желанию разрыдаться. Нельзя. Не время. Успокаивала себя тем, что при травмах головы большое количество крови норма, капилляры близко друг к другу, плотные сетки сосудов, давление. — Не трогай. — Туркин тихо шикнул, пытаясь убрать чужую руку от себя — Заткнись и не мешай. — осадила Альвина грубо, но Вахит и Валера услышали дрожь страха в голосе       Валера с усилием приоткрыл глаза, смотря в глаза Альвины. Ее темно-зеленые с расширенными зрачками, в которых сверкали застывшие слезы, где боли страх, боль и непонятное желание помочь. Его светлые зеленые почти кристальные сейчас не были колючими и тяжелыми. Они были слегка расфокусированные. И в них было болезненное удивление. — Что с ним? — спросил Зима — Жить будет. Но в больницу надо. — ответила девчонка, стаскивая с себя шарф — Нельзя в больницу, там менты. — прохрипел Турбо — Ты идиот? — зло зашипела Альвина — Мозги последние отбило? У тебя травма головы, блять, если. — Было и хуже. — перебил Валера       Альвина осеклась, сжимая зубы до боли. Она сложила шарф, прикладывая к ране. В голове судорожно вспоминала все свои знания об оказании первой помощи при травмах головы. Отец учил двойняшек многому, и базовые знания оказания первой помощи были вбиты еще в раннем возрасте. — Че ты делаешь? — поморщился Турбо — Помереть тебе не даю, герой. — буркнула она — А я и не собирался подыхать. Я, знаешь ли, живучий. — усмехнулся сквозь боль парень — Заткнись, — нервно бросила Альвина, чувствуя как руки начали дрожать сильнее — И просто докажи, что живучий.       Булгаков в своем романе «Мастер и Маргарита» писал, что любовь выскочила на них, как убийца в переулке из-под земли. А тут гребаный Анубис в подворотне. — Гром, ты видела его? — тихо спросил Зима — Шакала этого, и тени вокруг него. — Зима, давай потом. Сначала с Валерой закончим. — с несвойственной мольбой произнесла Альвина — До больницы не дойдем. — Ко мне идем. — твердо решила Альвина, стирая с щеки непрощенную слезу и оставляя развод чужой крови на бледной коже       Турбо сфокусировал взгляд на девчонке и на несколько секунд в нем появилось что-то колючее. Зима внимательно проследил за ней взглядом, что-то решая про себя. Эта девчонка не испугалась запачкаться в чужой крови, не убежала, хотя Вахит видел как ей страшно и как она пытается держаться, чтобы не удариться в эмоции. Она могла их оставить. Могла не помогать Турбо после того, как он ее ударил. Но она была тут. И Зима был ей благодарен за помощь.

***

      Квартира Громов встречала троих той самой тишиной, которая умела скрывать многие тайны и драмы. Альвина не боялась вести сюда Турбо и Зиму, потому что в этих стенах не было и намёка на отца майора.       Мерное тиканье часов вдруг стало слишком навязчивым и громким, его разбавляло хриплое болезненное дыхание Туркина. Шум соседних квартир был почти успокаивающим, напоминая, что время не остановилось и жизнь продолжалась. Где-то шумел телевизор, где-то плакал маленький ребёнок, где-то в очередной раз выясняла отношения супружеская пара.       Зима занял место на подоконнике у круглого, почти во всю стену гостиной, окна, прислонившись спиной к прохладному стеклу. Вахит пострадал меньше друга. Турбо первым ринулся в драку, не думая о последствиях и пытаясь прикрыть спину Зимы. Вахит осматривался по сторонам, запоминая каждую деталь. Глаза его большие и внимательные беспристрастно скользил по стенам, стеллажам и мебели. Видел, что в этом доме никогда не было женской руки, а если и была, то очень давно. Это не было семейным гнездом, скорее логово, где можно переждать бурю, но тем не менее был тут странный уют и слабое ощущение дома, откуда не выгонят, где не осудят.       Краем глаза Зималетдинов наблюдал за девочкой, что металась из одной части квартиры в другую, выстраивая на журнальном столике перед диваном что-то вроде перевязочного пункта. Она старалась не встречаться глазами с ними. Вахит видел её суетливые, чуть дёрганные движения, тремор в руках и напряжение плечей. Она снова кусала нижнюю губу, что так и не могла зажить после удара Валеры и вечных кусаний. Корочка треснула, выпуская кровь, которую она слизывала, даже не замечач этого. Вроде как своя, Марата на гитаре брынчать учит, Турбо пытается залатать, несмотря на то что было между ними. А вроде и чужая, слишком много скрывает.       Альвина металась, потому что знала, если замедлится хоть на секунду, то паника накроет её с головой и она просто забьётся в истерике в угол, и пользы от неё не будет. Сначала довести дело до ума, а эмоции на потом, если на них останутся силы. И это вызывало уважение мелкая, но через чур упрямая девчонка, которая боится, но всё равно идёт. И Вахит знал, что такие, если ломаются, то навсегда. Обратно их уже не собрать. Причём рассыпаются из-за пустяка, потому что до этого брали на себя много тяжёлого.       Девчонка склонилась над Турбо, что сидел на диване, прижимая к ране шарф, что служил временной повязкой. Она убрала шарф, откинув его куда-то в сторону, осторожно раздвинула тонкими прохладными пальцами слипшиеся от крови пряди, стараясь не причинять лишней боли. Края раны ровные, что радовало. Рассечение прошло по касательной, не сильно глубокое. Зашивать, возможно, не придется. Альвина выдохнула.       Смочила чистое полотенце в тазе с теплой водой, разведенной с марганцовкой, и стала осторожно промывать рану. Валера глухо и сдавленно прорычал сквозь плотно сжатые зубы, и поджал губы. Он терпел, не подавая виду, что больно, лишь сжимал ладони и периодически прикрывал глаза, считая до десяти. Альвина обработала края йодом, наложила стерильную повязку. Зима все это время наблюдал за действиями девчонки. Кто бы мог подумать, что ее руки, привыкшие к струнам гитары и дракам могут работать с такой хирургической точностью. — Жить будешь. — она посмотрела Валере в глаза без сомнений, но со страхом       Турбо беззвучно фыркнул, смотря на девчонку. Страх был не перед ним, а за него. И от жгло в груди.       Только когда все было сделано, она позволила себе медленно осесть на пол и прислониться спиной к подлокотнику дивана. В ушах противно звенело, будто кто-то бил в колокола очень долго и нудно. Грудь сдавливало, пока под ребрами все скручивалось в ледяной и тугой узел. — Зима, — тихо позвала Альвина и голос ее прозвучал чужим и сдавленным — Ты как, живой? — Живой. — отозвался Вахит — Что произошло там? — спросила Гром, хотя сама обо всем догадывалась       Но все равно хотела услышать это от Зимы. Эти тени, этот Анубис. Это все смотрелось ненатурально, как бред. И Альвина боялась, что это и в самом деле помешательство, что это было не взаправду, и это просто ее психика окончательно начала сдавать. — Не знаю, все слишком быстро произошло. — повел плечом Зима и чуть поморщился. Голос звучал ровно и холодно, как и всегда, но в глазах была странная смесь эмоций — Мы шли со сборов, потом появился черный туман и показалось это нечто в маске. Валера первый бросился. А потом стало темно, этот туман перекинулся на нас. А потом ты появилась. — Анубис. — зачем-то произнесла она, даже не поняв, как это имя сорвалось с ее губ       Зима промолчал, лишь посмотрел на нее, оценивая ее состояние, а после с такой же оценкой перевел взгляд на друга. Гром чуть поежилась под его взглядом. Вахит, откровенно, иногда пугал Альвину своим молчанием, но больше ее пугали его глаза. Большие, почти черные. Он смотрел и казалось, что видел абсолютно все, что таится у тебя на душе. Он казался тем, кто за небольшую жизнь повидал слишком много и знал какие-то истины и тайны, которые были закрыты от других на толстые цепи. И его хладнокровие пугало, потому что он был непредсказуем, в отличие от импульсивного и вспыльчивого Турбо. — Вова нужен. — Зималетдинов ставил перед фактом — Прямо сейчас? — и в голосе прозвучала почти детская мольба о хотя небольшой передышке — Да. Я скоро приду. — произнес Зима, останавливаясь напротив и смотря сверху вниз на девочку — Присмотришь?       Альвина поняла, что он говорил про Турбо. Слабо кивнула. Вахит ушел бесшумно. Иногда Альвине казалось, что у него нет эмоций. Он полностью соответствовал своей кличке. Такой же холодный и суровый, как ночь в феврале.       Тишина вновь стала давящей и некомфортной, но не из-за нахождения с Турбо в одной комнате, из-за пережитого, из-за картин, что мелькали перед глазами. Адреналин отпускал, она позволила себе расслабиться после длительного напряжения. Ее пальцы дрожали, она сжимала края свитера, но это казалось только усугубляло. От запаха крови, что въелся в слизистую носа, и йода ее мутило. Она была просто девочкой, которая оказалась не в то время или не в том месте. Но если бы ее там не было, то Турбо…       Альвина не додумала мысль, отдернула. Если она там была, значит так надо было. И даже если бы знала, что там происходит все равно бы мимо не прошла, она бы не простила себе.       Гром чуть повернулась, приваливаясь к дивану боком, посмотрела на Валеру. Он сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку дивана. Дыхание было ровным и глубоким. И видеть его таким было тяжело. Его обычно жесткое и насмешливое с хищным прищуром лицо сейчас было беззащитным, почти мальчишеским. Блеклая пока выдавала глубокие тени под глазами, которые обычно скрывались под его напором и спесью. И в этих тенях было собственное узнавание. Он либо не спал, либо не мог уснуть глубоко и сон был тревожным. Альвина смотрела на него долго, запоминая. Валера не был красив в привычном понимании, не выглядел модельно. Слишком резкие черты лица, жесткие скулы, грубая линия челюсти, не шибко большой разрез глаз. Но Альвина видела в нем красоту, чувствовала его внутреннюю напористость и грубость. И его красота привлекала, потому что он казался ей настоящим и честным среди бесконечного обмана и сладких сказок о счастливом будущем. Она протянула руку медленно и нерешительно, до конца не понимая, что делает. Ее пальцы коснулись его сбитых шершавых костяшек. Девчонка осторожно, боясь разбить этот хрупкий покой, провела по его кисти. Выступающие синеватые вены чувствовались под подушечками пальцев. Контраст был разителен. Его широкая грубая ладонь, знающая множество драк. И ее худая с почти прозрачной кожей.       Альвина опустила голову, в который раз за вечер сжимая зубы до давящей боли в висках. Зажмурила глаза до ярких бликов под веками. Но даже это не спасло от слез. Плечи несколько раз дернулись. Она не рыдала и не всхлипывала, просто чувствовала, как слезы без остановки стекают по щекам, обжигая и разбиваясь о джинсы, пропитывая ткань и стягивая кожу на лице. Сейчас она не была рыжей бестией, наглой и грубой Гром. Сейчас она была просто Алей, как называли отец и брат, Айви, как звал ее Бустер — маленькой девочкой, которая просто хотела, чтобы ее обняли, защитили от всего и сказали, что все будет хорошо. — Гром… — хрипло произнес Турбо — Ты чего ревешь?       Альвина не отдернула руку, даже когда он медленно открыл глаза и посмотрел на нее. — Не реву. — слабо огрызнулась Альвина, отворачивая голову, и второй рукой начала вытирать соленую влагу — Ревешь. — усмехнулся он — Не реви, не собираюсь помирать, рано мне еще. — он произнес это слишком легко, будто ничего страшного и не произошло — Заткнись. — шикнула она с хрипом, потому что его слова не успокоили, лишь сильнее подстегнули внутренний тремор и мысли — Сдохнешь, если я разрешу. А я запрещаю.       Туркин едва закатил глаза, вытягивая губы в полуухмылке. Снова посмотрел на нее и заговорил серьезно. — Зачем ты полезла? Зачем помогла? Я же тебя… — Валера не смог выговорить «ударил», как и упомянуть все свои наезды, попытки уличить во лжи — Потому что не могла пройти мимо. Я никогда не могу пройти мимо, даже если враг истекает кровью. — совсем тихо ответила она, смотря на свою ладонь, что лежала поверх ее — Враг? — без веселья кривовато улыбнулся Валера — Мы с тобой врагами никогда не были, Гром. — А кем тогда?       Альвине казалось, что Турбо ее на дух не переносит после всего, что было. — Не знаю, — честно ответил он, вздыхая — Но врагами мы никогда не были. И не будем.       Это его «и не будем» что-то сломала своей твердостью. Это разрушилась непонятная им обоим стена между ними. Альвина всхлипнула и уткнулась в лбом в край дивана. Ее худые плечи мелко задрожали, из горла вырвался тихий и хриплый выход, больше похожий на скулеж раненого зверька. И Гром не могла себя унять, вернуть маску, за которой привыкла ходить и делать вид, что она непробиваемая. Валера долго смотрел на нее с узнаванием, едва уловимым сожалением. Он тяжело выдохнул, медленно убирая руку из-под ее ладони, и тут же протягивая к ее голове. Его широкая ладонь легла на ее макушку, поглаживая. Ее волосы мягкие и чуть пористые ощущались слишком приятно, потому что это было чем-то настоящим и искренним. Альвина на секунду замерла и медленно приподняла голову, смотря на Туркина. — Все, завязывай сопли разводить, все живые, никто не умер. — без обычной грубости произнес он тихо       Его ладонь скользнула вниз, накрывая щеку. Большим пальцем он стер слезы. На ее щеке все еще были засохшие разводы его крови, у нее не было времени оттирать себя. И она даже не брезговала этим.       Вахит вернулся с Вовой бесшумно и почти сразу следом в квартиру влетел растрепанный и взвинченный Марат. Суворов-младший бегал взглядом от Альвины до Турбо, от Турбо до разворошенной аптечке, перепачканному кровью шарфу на полу, тазу с остывшей водой, где марганцовка перемешивалась с кровью. И его взгляд возвращался из раза в раз к Альвине, пытаясь убедиться, что с ней все нормально. Адидас-старший же выглядел отстраненно, но в глазах была уверенность и решимость. Зима ему все рассказал, как есть, не скрывая ничего. Вова обдумывал сложившуюся ситуацию. Сегодняшний наезд Бустера, наркотики, изъятые у их же скорлупы, слухи про Кащея и стычка с Анубисом переплетались в очень страшную картину, к которой никто не был готов, но нужно было решать, продумывать каждый ход и действовать. — Рыжая, — позвал Суворов младшую с какой-то усталостью, которую можно услышать только от старшего брата, когда младший в очередной раз проебался — Ты опять вышла на улицу поздно. — Прогуляться. Воздухом подышать. — она посмотрела на Вову — Тебе противопоказано одной ночью выходить, ты постоянно в ситуации влипаешь, это уже закономерность. — выдохнул он — Проблемы сами меня находят. — тихо фыркнула Гром, но внутри вину признавала — А ты даже и не прячешься. — покачал головой Вова, поджимая губы в легком раздражении       Он подошел ближе. Осмотрел повязку на голове Турбо, оценивая. — Хорошо наложила. — констатировал он — Молодец. — Адидас посмотрел на девочку с одобрением и слабо потрепал ее по голове, как делал это обычно с Маратом, когда тот справлялся с каким-то делом — Турбо, ты в долгу перед Рыжей. Зима, ты тоже. — Не нужно. — упрямо произнесла Гром — Рыжая, — вздохнул Вова, чуть улыбнувшись и присев на корточки перед девчонкой — Ты слегка не понимаешь, как все утроено, — он положил руку на ее плечо, не грубо, просто обозначая свою поддержку и присутствие. Адидас-старший видел состояние Гром — Ты помогла моим пацанам, Валерку, можно сказать от смерти спасла, а такое так просто не отпускается, смекаешь?       Альвина слабо кивнула. Понимала. Но не хотела этого. Не хотела кого-то вынуждать быть ей должной, особенно в такой ситуации. Она делала это просто потому, что не смогла пройти мимо. — Аль, ты как? — Марат подошел ближе и сел перед ней, когда брат отошел — Живая. — коротко кивнула она — Да, рыжая, ну ты и даешь, — впервые за все время на лице Вахита мелькнула тень усмешки — Значит так, Валерку надо в больничку, — начал Вова — Не надо, — буркнул Турбо — Заживет. — Я сказал, надо. — хмуро отчеканил Суворов, бросая взгляд на парня — Наташу я предупрежу, она посмотрит.       Туркин ничего не ответил, но было видно, что такое распоряжение старшего ему не особо нравилось.       Щелчок ключа в замке входной двери раздался неприлично громко.       Альвина моментально напряглась, чувствуя как обжигающий холод проходит по позвоночнику и пробирается в желудок. А следом раздался голос отца. — Альвина, Игорь вернулся? — «Блять…» — подумала Альвина, чувствуя как сердце замирает в предчувствии пиздеца