Часть 13. О драках, предложениях и несносных сестрах.

      Ночь в Казани была студеной, как и все другие зимние ночи в этом городе. Холод тут всегда был особенным, он кусал щеки до красноты, заставлял ветви деревьев и кустов скрипеть, а тишину звенеть. Ветер гонял мелкую крошку снега по крышам и дорогам. Точка «Кассеты» затерялась глубоко среди похожих друг на друга дворов-колодцев. Воздух тут пах солярой, паленой резиной, дровами с углем из ближайших котельных и, как бы странно ни звучало, свободой. Костер в железной бочке чадил и вонял горелым пластиком и сырыми досками, которые пацаны притащили с ближайшей стройки специально для костров. Искры периодически вздымались в воздух с громким треском и почти сразу гасли на морозе. Огонь не грел, он просто отбрасывал блики на снег и стены, напоминая грязноватые разводы оранжевой акварели.       Минивэн стоял в углу, некогда белый, он сейчас был посеревшим и местами поржавевшим, его украшали граффити с черепами, драконами, глазами и аббревиатуры. Это был своего рода памятник артхаусу и уличному народному искусству. Внутри минивэна был свой отдельный мир, освещаемой дежурной лампой на батарейках. Батарейки Бустер выменял у какого-то работяги с химзавода за пару литров самогонки и кассеты с записью дебютного альбома «Сектора газа». Игнат это называл экономикой. Внутри было тепло. На полу был расстелен старый выцветший ковер, который Бустер тоже выменял у кого-то на рынке за пару рублей и импортную джинсовую куртку. На полках все те же привычные картриджи с играми для денди, кассеты с отечественной и западной музыкой, стопки журналов. На стене висел плакат с Арнольдом Шварценеггером в образе Терминатора, его Игнат тоже притащил с барахолки со словами «это почти оригинал, пацаны, из самой Америки».       Игорь сидел на кожаном диване, закинув ногу на ногу, и крутил в пальцах банку с колой, потеплевшей от жара его ладони. В пальцах другой руки тлела сигарета, пепел которой он стряхивал в пустую консерву из-под кильки. Мальборо, которые он утром стрельнул у сестры, потому что собственный Винстон, который ему также таскал Бустер, закончился, и теперь довольствовался древесным и чуть вишневым послевкусием, что оседал на языке и губах. Кепка была сдвинута, открывая шрам-молнию над левой бровью, что в желтоватом свете казался ярче и болезненнее. Скула в месте, куда прилетел сбитый кулак с тяжелым перстнем, горела и начинала синеть, ссадина пекла и каждый раз напоминала о себе. Губа была рассечена и рваной царапиной уходила чуть выше верхней губы. Ребра отзывались тупой и сдавливающей болью при каждом малейшем движении и вдохе.       Игнат сидел напротив. Кепка лежала рядом, его волосы были стянуты в небрежный растрепанный пучок, из-под куртки виднелся темный свитер с вышитым черепом. На лице привычная полу ухмылка, которая делала его похожим на лиса, что только сожрал курицу, ушел безнаказанным и теперь искал чем еще можно поживиться, только сейчас улыбка до глаз не доходила. Шпунько смотрел на Грома с плохо скрываемым напряжением.       Их было пятеро. Пятеро на одного, сука. Нечестно. Но на улице никогда не бывает ничего честного, если ты чужой и, если отец твой справедливый мент. И Игорь словил настоящий джекпот, выбил два из двух. Больно было очень, но не физически. Игорь за годы тренировок с отцом привык к этому, как и к тренировкам на карате, где могло прилететь от напарника, и к соревнованиям, где на татами всегда били в полную силу. Это было чем-то более глубоким и примитивным, слишком липким и личным, и от этого было, сука, больнее, потому что было обидно до скрежета зубов. И вместе с этим клубилась глухая и животная злость, что жила под солнечным сплетением и не давала дышать полной грудью.       Пятеро с «Телестудии», с соседнего района, где когда-то жили Громы, решили устроить «с добрым вечером». Без монтажек и на этом можно сказать «спасибо». Ждали в подъезде. Вася. Этот долбанный Вася с тупым погонялом Жестянка и еще четверо его дружков. Они на несколько лет младше, но, сбившись кучкой, оказались сильнее и злее. Вася шагнул сразу с наездом — нагло и с чувством безнаказанности, которая появляется на улице тогда, когда есть численное превосходство. «Ты в курсе, что батек твой закрыл моего на десять лет?» — сказал Вася, и в его голосе послышались презрение и злоба       Внутри Игоря что-то дрогнуло. Отец. Константин Гром. Его работа, погони, облавы, враги. Слова с языка сорвались сами собой — с той самой холодной и едкой насмешкой, которую младшие унаследовали от старшего Грома: «Не благодари, теперь тебя десять лет никто бить не будет.»       Васек сначала побледнел, а после покраснел. Лицо перекосило от злобы и чего-то еще, что было похоже на самую настоящую ненависть, смешанную с бессилием. «Молоток, дверь закрой. Сейчас концерт по заявке будет» — и это прозвучало приговором       Тяжелая железная дверь подъезда хлопнула, один из его дружков скользнул в подъезд. Еще трое появились со спины. Игорь успел среагировать, почувствовал, как что-то тяжелое летит со спины, увернулся, и ударил первым. Сильно, зло и хлестко.       Пространства было мало. Гром был в кольце. Но Игорь не ломанулся. Громы никогда не убегают.       Игорь дрался жестко, стараясь контролировать свою агрессию, потому что эта эмоция в драках зачастую бывает губительной, когда злость заливает глаза и ты перестаешь думать и просчитывать свои шаги. Он дрался, как учил отец. Никаких лишних движений. На костяшках была кровь, и Игорь не понимал чужая или его. Он не знал сколько это длилось. Минуту? Две? Пять? В какой-то момент он пропустил удар в солнечное сплетение, второй удар в челюсть от другого. Мир на мгновение потемнел. Гром даже не успел прийти в себя. Его толкнули в спину, заставляя упасть на колени. Он попытался встать, но его сбили с ног. Удары теперь приходились ногами, и Гром закрывал голову руками. Мысль, что его прямо сейчас могут запинать насмерть была унизительной и страшной в своей правде.       Но все закончилось быстро. Какая-то сердобольная бабулька с этажа выше пригрозила вызвать милицию и начала наводить шум, потому что не рискнула спуститься вниз. Это спугнуло пацанов. Они убежали, оставляя Игоря одного на холодном бетоне. «Не жалко. Твой батек моего не пожалел, теперь и мы вас не пожалеем» — эти слова, брошенные напоследок, жгли больнее гематом       Гром кое-как, придерживаясь за стену, поднялся, сплевывая густую кровь с губ и вытирая кровь ладонью. Игорь не помнил, как дошел до точки «Кассеты», но помнил, как местные пацаны кидали на него непонимающие взгляды. Бустер, конечно же, поднял кипишь, и Игоря не слушал, который говорил забить, мол, подрался и подрался, живой же и заживет все на нем. Игнат несколько часов выпытывал у Грома подробности произошедшего. Помог оттереть кровь.       И теперь они сидели в молчании. Игнат откинулся на спинку дивана, закинул голову назад и посмотрел на гирлянду под потолком из старой пленки. — Угорек, ты как? — Бустер разрушил тишину, потому что стало слишком тяжело сидеть в молчании — Нормально. — буркнул Игорь, смотря куда-то сквозь банку с колой — Ну да, нормально, то-то у тебя морда вся фиолетовая и на колу ты смотришь, будто она тебя лично обидела. — фыркнул Игнат, насмешливо сверкнув глазами — Не смешно, Буст. — без эмоций отрезал Игорь — А я и не смеюсь. Ты хоть понимаешь, чем все могло закончиться? — Игнат чуть склонился вперед — Нормально все. Я живучий. — Игорь допил колу, смял банку и бросил в мусорку — Живучий. — без веселья хмыкнул Игнат — И Айви живучая, и батя ваш, блять, тоже живучий. Только вы, Громы, забываетесь, что вы не бессмертны, что обычные люди. И лезете вечно в самую жопу.       Игорь промолчал, стиснув зубы. Шпунько вздохнул, подкурив сигарету и выпустив дым в потолок. Он смотрел на друга, на сбитые костяшки, синяки и видел, что даже сейчас в его глазах до сих пор тлел тот Громовский огонь упрямства. Это ослиное упрямство всегда выходило боком, как и поганый язык. Только вот обычно Игорь его умело прятал, сегодня только не получилось. — Вот ответь мне, нахер ты ему пизданул «теперь тебя никто бить не будет»?. Таких слов не прощают никому, особенно таким, как ты. — Таким как я? — голос Игоря стал ниже и в нем зазвенела отцовская сталь — А я, может, и не хотел, чтобы он прощал, пусть знает. Мой отец его посадил за вооруженный разбой и покушение на убийство двух челок, десяткой он легко отделался. — Вот вы все трое прете на пролом и не думаете о последствиях, а надо бы. Тут тебе не карате и не шахматы, Игорь. На улице за такие слова и убить могут. — продолжал Игнат — Я знаю. — Гром посмотрел на Бустера долгим тяжелым взглядом — Поэтому я и буду говорить, потому что молчать намного хуже. Если бы я промолчал, то они бы решили, что меня можно щемить, как любого чушпана. А я не чушпан. — А кто ты, Угорек? — насмешливо, но беззлобно уточнил Игнат — Я Гром. — с железной уверенностью парировал Игорь — Ты человек в первую очередь, — покачал головой Бустер — И тут ты либо с улицей, либо чушпан.       Бустер стряхнул пепел в консерву и усмехнулся. — Да-а — с ироничной усталостью протянул парень — Сами говорили, что отсвечивать не будете, будете себя тихо вести, а сами? Сколько раз вы уже с Айви засветились?       Гром насупился, сводя брови к переносице. Его взгляд, такой же как у отца, потемнел, но это нисколько не смутило Игната. — Вы уже столько внимания привлекли. О вас уже многие шепчутся. И знаешь, что, Угорек, рано или поздно придет момент, когда нужно будет выбрать сторону, и ты либо пацан при делах, либо чушпан, которого можно шакалить. — И че ты предлагаешь? — буркнул Игорь, чуть поморщившись — Пришиться? — Я не предлагаю, я прямо говорю. Тебя после сегодняшнего уже не оставят в покое. А Альвину и подавно, она уже в улицу впуталась, — без веселья усмехнулся Игнат — Она с Маратом тесно общается, он нормальный пацан, но есть и Турбо, — при упоминании Туркина Игорь напрягся, взгляд в миг стал холодным и почти злым — Он присматривается к ней и явно не ровно дышит к ней. Валера, конечно, парень тоже не плохой, но со своими загонами и иногда его заносит не в ту степь. — Пришьюсь я и что от этого поменяется? Мой батя ментом перестанет быть? — буркнул Игорь, подкуривая новую сигарету — Осел ты упрямый, Громыч, — фыркнул Шпунько — Услышь меня, и сделай хотя бы раз ровно так, как я прошу, — Игнат не сводил своих глаз, что казались в тусклом свете совсем черными, — Ты либо пацан с крышей, либо чушпан без защиты. Если ты пришьешься к «Универсаму», то тебя не тронут и сестру твою не тронут.       Игорь молчал, глядя в окно, где костер в бочке слабо тлел, отбрасывая тусклые акварельные разводы на снег. Гром видел, что отец постоянно пропадал на работе из-за Анубиса. Видел, как сестра становится злее, покрываясь с каждым днем колючками все больше. Но Игорь также видел, что это была не злость, это была защита, потому что внутри все болело и обиды напоминали раны, которые ты постоянно ковыряешь, не давая им зажить. Игорь, как и Альвина, обижался на отца, потому что его не было рядом, когда он был так нужен. Особенно сейчас, на новом месте, где все было одновременно знакомым и чужим. Когда Альвина ночью тихо плакала, обвиваясь вокруг своей акулы и думая, что Игорь спит и не слышит. А он не спал, потому что сам некоторыми ночами лежал на спине, чувствуя, как слезы скатываются по вискам. Только Игорь злость вымещал в спаррингах и на боксерской груше, а Альвина за колкими насмешками и грубостью. И ночами они могли сидеть на полу плечо к плечу с ощущением, что мир слишком…взрослый и несправедливый.       А ведь раньше они были просто детьми, которые мечтали о Диснейленде. И три билета, которые выиграл Игорь на олимпиаде по английскому, в мечту лежали спрятанные в одной из книг, ожидая своего часа. Только теперь эта мечта казалась еще более далекой, потому что сейчас было важнее выжить и занять место, где тебя хотя бы тронет не каждый второй. — Буст, ты хоть понимаешь, как бредово это звучит? — невесело усмехнулся Игорь наконец — Как ты себе представляешь мой пришив, м? — парень снова посмотрел на Игната — Ну вот пришьюсь я, а что будет дальше, когда все узнают, что я сын майора? — А если не пришьешься, то все равно узнают и хуже будет. А так у тебя сейчас есть время стать своим, а когда правда узнается, то и ты вроде как уже не будешь чужим, если докажешь, что тебе можно верить, и я за тебя впрягусь. — в глазах Шпунько снова мелькнул тот озорной огонек, который всегда предвещал очередную передрягу, из которой нужно было уносить ноги и как можно скорее, и в которую Громы втянутся по-любому, потому что не оставят этого хитрого балбеса одного — Я подумаю. — Тут и думать не надо. — махнул рукой Игнат       Тишина длилась недолго. Через пару секунд Бустер снова заговорил: — Твоя проблема, Громыч, что ты слишком много думаешь. — А твоя, Шпунь, что ты не думаешь. — насмешливо подметил Игорь — Так, давай не нагнетай, будем решать проблемы по мере их поступления. Игнат достал два стакана, разлил портвейн по стаканам и смешал с колой. — А пока будем залечивать твои раны. — усмехнулся Игнат, протягивая стакан Игорю — И помни, Громыч, что вдвоем мы бренд, который наведет еще шуму. Так что не дрейфь.       Гром хмыкнул, чокаясь своим стаканом со стаканом Игната.       Напряжение в теле немного ушло. Бустер неоднократно доказывал свою преданность дружбе с Громами. И Игнат никогда не бросал своих слов на ветер. Игнат был якорем, который всегда удерживал двойняшек на плаву, пока мир рушился. Он никогда не спрашивал лишнего, просто делал.       Игорь мог пришиться к «Кассете» Бустера, где его все знают и где у Игната есть уважение среди пацанов. Но Игорь жил на территории «Универсама», и он не мог пришиться к соседней конторе, пусть универсамовские и были в хороших взаимоотношениях с кассетовскими. И Гром должен был быть уверен, что его сестру не тронет ни Марат, ни Турбо, ни кто-то еще с их группировки. Игоря больше волновал Туркин, его заинтересованность в Альвине. Альвина ударила его, и Игорь боялся, что Турбо может это припомнить. Гром должен быть рядом, чтобы с сестрой ничего не случилось, потому что Альвина была рядом и понимала его без слов. Просто, потому что они были двойняшками, которые привыкли делить абсолютно все в жизни еще в утробе, и между ними была особая связь, которую можно было только почувствовать.       Гром и близко не видел себя в числе группировщиков. Это все было не его. Игорь был спортсменом, он был тем, кто с малых лет мечтал пойти по стопам отца. И пришиться значило предать себя, и предать свои идеалы. Это страх увидеть в глазах отца, если тот узнает с кем связался сын, разочарование. Но и правда была жестокой — в одиночку ему не выжить, как и не выжить, даже если Бустер встанет за него.       Игорь откинулся на спинку сиденья, снимая кепку и ероша собственные темные волосы. Алкоголь, смешанный с колой, притуплял боль в ребрах. В голове медленно появлялся туман, но не отключал сознание. Шпунько крутил в пальцах очередной картридж для денди. Игнат после того случая с Фантиком и весом стал больше думать о чем-то. Бустер не рассказывал всех подробностей разговора с Адидасом-старшим, но Гром чувствовал, что намечается что-то серьезное. Бустер чаще говорил, что нужно начинать налаживать связи и дела должны быть правильные, а не гнилые. И про Кащея что-то вскользь говорил, но тут же отмахивался, дескать, пока нихера неясно, что с крысой этой делать, которая пацанов травить надумала.       Дверь минивэна распахнулась, впуская клубы морозного пара. На пороге возникла фигура Вовы Адидаса. На нем темно-синяя парка с меховым воротом и капюшоном на распашку, под ней виднелся коричневый свитер с геометрическим узором, свободные темные брюки и темные качественные кроссовки. Тяжелый взгляд карих глаз прошелся по парням и задержался на Игоре. — Пацаны, не помешал? — голос был ровным, слишком спокойным — Вован, — кивнул Игнат, протягивая руку для приветствия — Заходи. Случилось чего? — Случилось, — ответил он, крепко пожимая протянутую руку — Кто? — Суворов перевел взгляд на Грома, протягивая руку ему — Неважно, — с безразличием отрезал парень, сжимая чужую ладонь сухо, почти жестко       Адидас тихо хмыкнул в усы. Взгляд Вовы был темным и жестким, как у человека, который за недолгую жизнь повидал слишком много смертей и дерьма, чтобы удивляться разбитому лицу у пацана. Гром не показывал внутреннего напряжения из-за прихода Суворова. Игорь точно знал, что он не просто так пришел. Такие как Адидас не заходят просто поздороваться, если мимо проходили. Гром видел перед собой местного авторитета, в движениях которого читалась полная уверенность. Даже на чужой территории Вова чувствовал свой контроль над ситуацией.       А вот в Громе-младшем Адидас видел старшего Грома. Тот же жесткий аналитичный взгляд, такие же упрямые черты лица. Тот же внутренний стержень. — Игорь, нужно с тобой поговорить. — Вова сел напротив парня — О чем? — в голосе прорезалась уже знакомая Суворову сталь — О тебе. О том, что с тобой дальше делать. И о твоей сестре. — ответил он — Что с ней? — плечи слегка напряглись, голос стал тише       При одном упоминании сестры внутри стало холодно. Игорь не мог позволить, чтобы сестра пострадала из-за всех этих пацанов с их понятиями и разборками. — Она смелая девчонка, — это прозвучало как констатация факта — Помогла моему пацану, перевязала рану, не испугалась. Таких мало. — К чему ты ведешь? — со сталью бросил Игорь, его взгляд потемнел — К тому, что это может быть опасно для нее. Девочка с таким характером и без защиты долго не протянет на улице одна.       Вова не угрожал, он говорил ровно. И Игорь понимал абсолютно все, о чем говорит Адидас, и от этого становилось мерзко и страшно. Гром не был дураком и слепым тоже не был, видел, как на его сестру смотрят чужие пацаны. Слышал шепотки. И знал, что характер Альвины ей же когда-нибудь выйдет боком, потому что она не умела молчать, когда нужно, и лезла, куда не нужно. — Она не одна. — отрезал Игорь, сжимая ладони до боли в костяшках — Не одна, — согласился Суворов — Только вот ты один, — он коротко покачал головой, усмехаясь. Игнат хотел возразить, но Вова поднял руку, останавливая — Вы с Бустером шатаетесь, но только вот при реальных проблемах «Кассета» не встанет за вас, только Игнат. И что будет, если придет не пять человек, а двадцать пять? Как думаешь, Игорек, справишься?       Внутри Игоря закипала глухая и ледяная ярость. Он, сука, знал, что сегодня случилось. И давил на это, потому что, блять, прав. Громы чужие в этом мире, ничейные. Они — мишень для пацанов. Быть при делах это гарантия, что за тобой будут стоять те, кто поможет и не бросит в трудной ситуации, кто прикроет спину. Но это также и риск. Огромный риск. Жизнь не перестает быть волей случая, она лишь меняет вектор, где камней больше, потому что улица не прощает слабости. — Ты пацан толковый, должен понимать, что в одиночку тебе не выжить здесь, а сестре и подавно. Если ты с нами, то и пацаны с тобой, тебя лишний раз трогать не будут, и сестра будет под присмотром. А пока ты чушпан, которого будут щемить все, кому не лень. — Ты предлагаешь мне стать бандитом? — грубовато бросил Гром — Я предлагаю подумать и стать нормальным пацаном, которого будут уважать, у которого сестра будет не бояться выйти на улицу. — Я подумаю. — Подумай, но не долго. — Адидас встал — Как надумаешь, скажи Марату, он приведет тебя.       Вова ушел, оставляя после себя ощущение тяжести и какой-то липкости, которую Игорю хотелось смыть с себя. Это было предложение пришиться. Игоря заметили и оценили его способности. — Громыч, ты не думай, что это была проверка. — осторожно произнес Бустер, пристально смотря на Игоря — Это было прямое предложение, от которого отказаться чревато. Ты теперь либо с ними, либо враг.       Игорь закрыл глаза и шумно втянул воздух в легкие. Заметили, блять. Гром провел ладонями по лицу. В голове было шумно, а в груди копошилась тревога. Вова знает о драке. Но знает ли подробности про отца? Если это ловушка? А если нет, то это клетка, где свобода просто имитация, где ты заперт между правилами и другими конторами. Мир давал трещины с оглушительным треском. Он — сын майора, который по определению враг для пацанов, который носится за Анубисом. Его сестра — просто девчонка, которая научилась прятать уязвимость за грубыми повадками. А сам Игорь просто пацан, который мечтал, чтобы папа появлялся дома чаще, и увидеть с сестрой Диснейленд своими глазами.       Гром посмотрел на сбитые костяшки, на засохшую кровь под ногтями, и злость становилась почти колючей и обжигающей. Игорь думал об отце, который постоянно пропадал на работе и заявлялся домой глубоко за полночь. Эти мысли были сложными и горькими. В детстве он всегда ждал папу с работы, ждал с сестрой у двери, когда на лестнице слышали его тяжелые и уверенные шаги, которые нельзя спутать с чужими. В детстве отец сидел с детьми в комнате, пока двойняшки не уснут. А сейчас он гонялся за преступниками, оставляя детей одних в этом мире. И Игорь обижался почти по-детски на отца, злился на его работу. Но и отца любил, хоть тот иногда и делал больно, даже сам того не понимая. И Гром знал, что отец любит их с сестрой больше всего на свете, хоть и не может нормально это показать, потому что разговоры о чувствах для Громов непонятный и чужой язык. Не умели они говорить красиво. Они показывали любовь друг к другу неловко, грубовато, но зато это было честно. И Константин показывал это в своей манере — оставленный на плите завтрак, когда торопился на работу и не успевал побыть с детьми, корявые записки с напоминаниями и банальным, но особенным от старшего Грома «Люблю вас. Никуда не лезьте», которые он подбрасывал детям в карманы курток и рюкзаки.       Игорь представил отца, его выражение лица, если он узнает, куда сын влез и о чем сейчас думает. Константин явно не одобрит затею сына пришиться. И от этого стало слишком горько. Игорь всегда был копией отца, такой же вспыльчивый, импульсивный и готовый идти напролом против всего мира в одиночку. Гром-младший хотел пойти по стопам отца, быть таким же честным ментом и живой легендой. И стать мотальщиком могло значить поставить крест на мечте. И тут же перед глазами всплывало лицо Альвины. Его отражение с такими же обидами и той же болью, которую она старательно прятала от всех. Которая никого не подпускала к себе слишком близко и несла все в себе. Он знал какая хрупкость прячется под всем этим напускным холодом. И его двойняшка могла назвать его придурком и пойти следом за ним.

***

      Полумрак подвала был тягучим, как и воздух. Воздух был застоявшимся, пахший влажным бетоном, старой пыльной обивкой дивана и ржавчиной. Старое радио, стоящее на тумбочке, трещало и хрипело, пытаясь поймать и удержать волну. Из динамика прорывался прерывающийся голос диктора, монотонно рассказывающий о выполнениях планов двенадцатой пятилетке, о очередных кризисах и сказочных обещаниях, что все будет хорошо, нужно лишь подзатянуть пояса и усердно работать ради светлого будущего.       Альвина сидела в продавленном старом кресле, подтянув ноги к груди и натянув ворот свитера на нос. Глаза пекло, будто кто-то насыпал в них раскалённый песок. Она привались плечом на спинку кресла, свесив одну из ног с подлокотника и покачивала ступней в такт, который шел откуда-то изнутри. Марат и Турбо о чем-то разговаривали. Марат иногда тараторил, размахивал руками, срывался на насмешки. Турбо периодически, судя по интонации, закатывал глазами, фыркал и тихо рявкал, когда Суворов переходил какие-то границы. Альвина не вслушивалась в суть разговора. Парни что-то обсуждали, пару раз упоминали разборки и Кащея. Слова распадались на отдельные звуки и неразборчивый, ставший для нее монотонный шум.       Тело ломило и мышцы казались слишком тяжелыми. Виски сдавливало. Боль была отдаленной и пульсирующей. Веки закрывались на несколько секунд и открывались с трудом. Гром боролась с желанием закрыть глаза и не открывать их, но усталость была сильнее. Это была глубокая измотанность, которая давно въелась в кости и в саму ее суть. Сознание утекало от нее. Сначала звуки стали совсем монотонные, потом затихли, а после и вовсе ее окутала темнота. Дыхание стало ровнее, мышцы перестали слушаться, обмякнув.       Парни не сразу заметили это. Просто Марат окликнул раз, чтобы что-то спросить, и не услышал ответ. А затем и Валера обернулся. — Уснула. — выдал Адидас-младший одновременно с каким-то удивлением и облегчением       Турбо ничего не ответил, просто смотрел на нее.       Она была бледной, почти серой под светом единственной лампочки под потолком. Под глазами залегли глубокие фиолетовые тени. Чуть впалые щеки и отблики теней делали ее скулы острее. Губы, чуть обветренные и искусанные, были прикрыты. Гром во сне сопела и иногда дергала носом. Рыжие пряди выбились из косы, падая на щеки и шею. На худой шее проглядывались голубые нити вен. Даже во сне она сжимала ладони, впиваясь ногтями в тонкую кожу. Его взгляд задержался на ее сбитых покрасневших костяшках. Валера сдержался, чтобы не поморщиться, как от головной боли. Не верилось, что эта рыжая девчонка, которая ударила его с Зимой так, что они еще пару дней в себя приходили, сейчас спала, как бездомная кошка, что наконец нашла теплое место. Альвина выглядела уставшей, почти безобидной.       Валера подошел к креслу и чуть наклонился. Альвина сквозь сон недовольно по-кошачьи поморщилась, когда чужая тень накрыла ее. — Иди на диван ложись, удобнее. — Туркин слабо сжал ее плечо, слабо потрепав — Мх, неа… — почти неразборчиво пробурчала Гром, пытаясь сбросить с себя ладонь Турбо       Ее голос сиплый, хриплый со сна. Альвина поерзала и зарылась носом в пыльную обивку кресла. — Что «неа»? — тихо переспросил он, в тоне сквозило недовольство       Альвина приоткрыла глаза, смотря на Валеру в упор. Брови сдвинуты, губы поджаты. Лицо в приглушенном свете казалось жестче и резче. Девчонка зевнула и снова отвернулась. — Мне тут удобно. — невнятно парировала Альвина       Турбо на пару секунд замер. Альвина чувствовала, как его холодный и колючий взгляд прожигает ее. Туркин решал для себя то ли стащить ее с этого драного кресла и пинком отправить на диван, то ли не трогать и оставить на месте. Гром услышала, как парень тяжело и хрипло выдохнул, сдерживая раздражение, пробормотал себе под нос что-то матерное и отошел от нее. А через пару секунд что-то накрыло ее. Девчонка вздрогнула, открывая глаза. — Не рыпайся, — тихо буркнул Турбо, поправляя плед, которым секундой ранее накрыл девушку — Спи дальше, только потом не ной, что тело затекло. — И не думала. — огрызнулась Гром без обычного раздражения       Валера насмешливо фыркнул себе под нос. Марат смотрел за этим с непонятным интересом и хитрой искрой в темно-карих глазах. — Завали, Марат, — предупреждающе шикнул Турбо, прежде чем Суворов успел что-то сказать — Я вообще молчал. — закатил глаза парень — Вот и дальше молчи.       Он посмотрел на девчонку еще раз. На ее щеку, где синяк превратился в уродливое желто-зеленое пятно. И внутри снова стало как-то мерзко. Злость была той же, как и в моменты, когда Валера слышал, что отец снова орет на мать. Когда в очередной раз видел покрасневшую рожу отца и мутные глаза, когда видел слезы матери. Только сейчас эта злость была направлена на самого себя. Перед глазами снова всплывала подворотня, ее болезненно блестящие глаза и слишком яркие капли крови на ее коже, на снегу. Злость была слишком привычной и хорошо знакомой с детства, она давала силы жить и двигаться дальше, она грела, как старый друг. Но вместе с этим было и что-то другое, непонятное, чужое, но почему-то приятное и согревающее. Что-то слишком мягкое и опасное. И это появилось после того, как в его жизни появилось это рыжее чудо, что сопело в кресле, сворачиваясь в клубок. И Турбо понял, что жизнь прежней теперь не будет, потому что эта бестия старательно рушила все его представления.       Адидас-младший поглядывал иногда на Альвину, а затем на Турбо. Валера курил, иногда бросая взгляды на дверь. Привычка быть всегда наготове, потому что не знаешь, когда в следующий раз что-то пойдет не так.       Через полчаса дверь скрипнула. По лестнице раздались две пары шагов и голоса. Вместе с холодным зимним воздухом и паром в комнату вошли Вова и Вахит. Гром во сне что-то неразборчиво фыркнула и зарылась носом глубже в плед. Ткань была колючей, пахла табаком и машинным маслом. Старший Суворов мельком глянул на девчонку, после перевел взгляд на Турбо и задержался на брате. — А рыжая тут как оказалась? — негромко спросил Вова — Турбо пришла проведать, накормила… — начал было Марат, но Туркин прервал — Завали, Марат. — тихо рявкнул он, предупреждающе глянув на младшего       Адидас-младший насупил брови и закатил глаза. Вова же внимательно посмотрел на своего супера и снова глянул на девчонку. Громы слишком похожи на своего отца. В двойняшках была общая сталь, которая помогала им держаться, и была одинаковая боль. Зима также задержал взгляд на девчонке, свернувшейся в кресле, а затем посмотрел на друга. В уголках его губ дрогнула едва заметная усмешка. — Марат, — бросил Вова, обернувшись на парня — Имей в виду, что Гром к тебе придет с вопросом пришива. — А он согласится? — скептично и настороженно спросил парень, усмехнувшись       Для Марата пришив Игоря был из разряда фантастики, слишком уж он не входил в их круг. Слишком самовольный, резкий и одинокий. Гром был одиночкой, привыкший видеть рядом с собой только сестру и Бустера. А здесь улица, здесь ты часть одного целого. — Если он хочет нормально жить, и чтобы сестру не трогали — согласится. — хмыкнул старший       Адидас-младший усмехнулся, это уже было интересно. Турбо хмыкнул. Еще один Гром. Еще одна проблема. Но Вова видел в этом пацане ценный кадр для дел группировки. — И, Валерк, вечером зайдешь к Наташке в больницу, пусть осмотрит твою бошку дурную. — И так нормально, заживет. — отмахнулся Турбо — А я сказал, зайдешь, чтобы тебя опять не подбирали, как бездомного котенка.       Туркин насупился, но промолчал, соглашаясь. С Вовой себе дороже спорить. — Не нравится она мне, — неожиданно для себя произнес Валера — Бледная она какая-то.       Вова с вопросом посмотрел на Турбо, а после на Гром. Зималетдинов тоже посмотрел на нее, и не узнал ту, кто в первую же встречу вмазала им обоим так, что звезды из глаз посыпались. От этого воспоминания ребра неприятно заныли, напоминая о ее ударе с ноги. И эту бледность с синяками под глазами он помнил еще тогда, когда Валера ударил ее, приняв за пацана. И сейчас она была просто обычной девчонкой, которая учила Марата гитаре. — Бледная. — согласился Вахит — Да нормальная она, — пожал плечами Марат — В обмороки же не падает. — Марат, ты совсем дурак? — спокойно произнес Зима, даже не глянув на младшего — А че дурак-то сразу? — пробурчал Адидас-младший — Не я сейчас из нее больную леплю. — продолжил он — Ладно, — выдохнул Суворов — Ты вечером к Наташке зайдешь и рыжую с собой возьмешь, пусть тоже посмотрит на всякий случай, мало ли.       Альвина проспала еще пару часов. Это была спасительная темнота без сновидений и единственная форма отдыха от реальности и проблем. Она не открыла глаз, лишь зажмурилась и тихо захныкала. Первое, что она почувствовала — тупая боль в пояснице, затем ноющая боль в ногах и шее. Тело ломило от неудобной позы. Гром не сразу поняла, где находится. В сознание она возвращалась постепенно — сначала сухой запах бетона, пыли и ржавчины. Затем мужские знакомые голоса. Она сначала размяла шею. Медленно из стороны в сторону, возвращая нормальный кровоток и чувствительность. Потом вытянула руки, сцепив пальцы в замок и поморщилась, чувствуя напряжение по всей спине, из-за которого спирало дыхание и болела грудная клетка. Дышать было неприятно. Из горла вырвался непонятный звук что-то среднее между хныканьем и стоном, настолько жалобный и нелепый, что Гром не ожидала такого от себя.       Она потянулась сильнее. По всему телу пробежала приятная дрожь, заставляя ее вытянуться сильнее, чтобы разогнать застоявшуюся кровь по сосудам. Мышцу бедра свело неожиданно и резко. Судорога была противной и острой. — Сука, — сквозь зубы зашипела Альвина, резко открывая глаза и сгибаясь — Ебаное кресло. — девчонка зажмурилась, утыкаясь лбом в коленку и растирая ладонью бедро сквозь ткань штанов — Язык с мылом давно мыла? — беззлобно усмехнулся Турбо — Тебе предлагали на диван лечь, сама виновата. — Да иди ты на… — начала было она, недовольно сверкнув глазами, но тут же смолкла, заметив Суворова-старшего и Зиму       Гром почувствовала себя неловко. Вова тихо хмыкнул в усы, поднимая темные и тяжелые глаза на девчонку. Его взгляд слишком внимательный, будто он смотрел внутрь нее, и видел все, что она скрывала. И от чего-то даже язык не повернулся огрызнуться. Зима сидел рядом с Турбо, докуривая сигарету. Он молчал. Просто смотрел. И взгляд Вахита вызывал холод по позвоночнику. Слишком спокойное выражение лица. И смотрел он, по привычке, чуть исподлобья без раздражения. И Альвину одновременно бесило и пугало, что в его темно-карих, почти черных глазах, она не может прочитать его настроение. Марата не было.       Блять.       Это осознание ударило обухом. Горло сдавило, ладонь, что по-прежнему лежала на бедре, сжалась до побеления костяшек. Она была одна с тремя взрослыми пацанами, двоих из которых она ушатала, и если с Турбо было все понятно, то с Зимой было неоднозначно. Он не забыл, такое не забывают. И не было гарантии, что он не точит на нее зуб. А Адидас-старший… Он же обещал ей защиту, если она не нарушает договоренностей, и Альвина, вроде, пока ничего не нарушила. Где-то в глубинах разума, где в тревожный комок собирались все сомнения и страхи, закралась мысль, что с ней точно что-то сделают. Гром втянула носом подвальный спертый воздух прерывисто, и тут же постаралась взять себя в руки. Нужно контролировать дыхание. Вдох-выдох. Нельзя дать тревожности накрутить себя в очередной раз.       Дверь распахнулась, и девчонка мелко дрогнула, тут же направляя взгляд туда. На пороге нарисовался Марат с усмешкой на лице, курткой на распашку и взъерошенными короткими волосами. Он держал несколько банок с закрутками в обнимку, и только от одного вида съестного Альвину замутило, спросонья она из еды воспринимала только кофе и воду — остальное враги нормального утра, даже если просыпалась она в обед. — Доброе утро, Спящая красавица. — с почти братской насмешкой произнес Марат, закрывая дверь ногой — Как спалось? — Ахренительно, всем так спать желаю. — сарказм был слишком явным и ядовитым, что только добавило наглости в ухмылке парня       Гром повернулась в кресле, поставив ноги на пол, но почти сразу передумала, и привычно подтянула колени к груди. — Ну тебе говорили на диван валить, — повел плечом Марат, оставляя банки на столе и садясь на подлокотник кресла — Завали, чучело, — буркнула Альвина, щипая того за бок — Пока я не рассказала, как ты Пугачеву в ванной распеваешь. — Ай! — тут же возмутился Суворов-младший — Какую нахер Пугачеву? Ты че, еще не проснулась, егоза? — насупился он, чувствуя, как щеки и уши начинали медленно гореть — Я вообще-то отдыхала с закрытыми глазами, — пробурчала Альвина, утыкаясь подбородком в колени — Ну да, то-то сопела, как сурок. Дрыхнешь, как убитая, Гром. — с издевкой заметил Валера       Турбо смотрел на нее в упор, откинувшись на спинку дивана. В глазах не было злости, только интерес. — Выглядит тоже, как убитая. — без эмоций заметил Вахит — Хреново выглядишь, рыжая.       Альвина сжала зубы, шумно выдыхая. Она ничего не ответила, лишь сильнее закуталась в плед, что так и не сбросила с плеч. Хреново выглядишь — это было очевидным фактом и нормой для нее. Ощущение тяжести, боль в висках и желание просто поспать было чем-то привычным, как и вечные тени под глазами, словно кто-то размазал синюю и фиолетовую акварель на тонкой коже. Ну а как еще должен выглядеть человек, для которого важнее выжить в этом мире и не выдать себя? Тут явно вопрос о красоте стоит не на первом и даже не на втором месте, хотя Альвина и была красива не той лощеной и идеальной красотой за которой гонялись многие девчонки, а той огненной и дикой красотой, которая бросалась в глаза не визуально. — Ладно, хорош трепаться, — выдохнул Вова — Валерк, ты вечером к Наташке зайдешь, и рыжую с собой возьмешь, пусть посмотрит, скажешь, что я попросил. — Я здорова. — без злости огрызнулась Альвина — Здорова она, конечно, — без радость усмехнулся Адидас — Я сказал надо, значит надо, мало ли, что с тобой после стычки с Валерой и Анубисом. Упадешь где-то, а брат твой с Бустером потом с нас спросят.       Гром открыла рот, чтобы ответить что-то едкое и грубое, быстро подумала и закрыла рот, насупившись. Упоминание брата почти всегда работало как стоп-кран, потому что она не хотела втягивать Игоря в свои проблемы, он и без этого брал на себя слишком много, он постоянно пекся о ней. Брату своих проблем хватало. А где Гром там и Шпунько. Игната Альвина тоже не хотела затягивать во весь этот водоворот. И Адидас знал куда бить. Но Вова и умолчал о сегодняшнем разговоре с Игорем, о пришивании, о драке и ранах пацана. — Слышала, Гром, ты идешь. Без вариантов. — отрезал жестко Валера тем тоном, которым привык строить скорлупу — со сталью и резкостью, почти грубо