Глава 14. О тайнах и мультиках с волками и зайцами.

      Дорога до больницы была какая-то странная. Улицы вели через одинаковые дворы с молчаливыми квадратными окнами-глазами, в которых один за другим зажигался свет. И в потемках эти глаза выглядели зловеще. Снег мелкий и колючий резал лицо, заставлял жмуриться каждый раз до боли. Ветер задувал под ворот куртки и свитера. Гром ежилась, втягивая шею в плечи, пытаясь хоть как-то спастись от холода. Ей хотелось сбежать, лишь бы не пересекаться с зелеными стенами и больничным смрадом. Спастись от лишних вопросов и изучающих взглядов.       Альвина ненавидела больницы всем нутром. В ее глазах врачи были палачами, а палаты — могилами. И чем ближе была больница, тем труднее было идти. И эта тяжесть была физической болью в горле. Глотка сжималась, не пропуская воздух в легкие и его она глотала с усилиями. Глаза жгло от горечи и бессилия. Больничные палаты и коридоры сами восставали перед глазами. Их Альвина никогда не забудет, как и те полгода живого ада, когда бабушка лежала в больнице, когда несколько врачебных ошибок забрали жизнь близкого человека. Папа тогда разрывался между работой и больничной палатой, двойняшки между школой, секциями и палатой. Полгода превратились в туман. Девчонка не помнила, что тогда происходило, помнила только бабушку и как не хотела уходить, боясь, что каждый уход будет последним, и больше она не увидит ее. Не зря боялась, потому что в конце «пока» превратилось в «прощай» с едким запахом хлорки и едва уловимого шлейфа его духов. И ярко помнила мысль «если это не конец, то почему ощущение, что все конечно?», и эти слова до сих пор горели самым настоящим гнойником.       Бабушка сгорела за полгода. В карточке запись «сердечно-сосудистая недостаточность», но Альвина знала, что не в этом дело, но доказать не могла. И Игорь знал. Но с отцом об этом никогда не говорили, потому что не готовы. И сейчас, сука, тоже не готовы говорить об этом.       Альвина люто ненавидела январь. В январе ушла из жизни мать. В январе ушла из жизни бабушка. В разных, конечно, смыслах, но суть одна.       Больница была старой, как и все в этом городе, с облупившейся краской и потрескавшейся лепниной на фасаде. Здание в темноте выглядело совсем обветшалым, злым и безжизненным. И теперь желание сбежать и спрятаться было невыносимым. Оконные рамы, потемневшие рассохшиеся. Альвина застопорилась. Тело своевольно поднимало бунт, наотрез отказываясь идти туда, откуда выходил не каждый. Турбо увидел это, но комментировать не стал, только сжал ее локоть и потянул за собой. Пальцы сжимались крепко, почти жестко, но не причиняли боли.       Коридоры были темные. Выкрашенные в бледно-зеленый стены казались серыми. Они тянулись куда-то вглубь, и Гром на секунду показалось, что они не кончаются. Смердило хлоркой, дешевым мылом и кипяченым бельем. И чем-то еще, от чего желудок сжимался и ныл. Здесь было слишком тихо, даже лампы гудели иначе. Такая тишина бывает только там, где время течет по-другому — медленно, слишком медленно и вязко. Даже тихое дыхание было слышно отчетливо, а шаг казался непростительно громким. Находится тут было тяжело. Все стены и каждая трещина были пропитаны болью, страхом болезнью и смертью.       Внешне Альвина оставалась безразличной, но внутри все сжималось в дрожащий комок. Внутри что-то шевелилось и это «что-то» хотело спрятаться за спиной папы. И девчонку бесило спокойствие Валеры, расслабленность Марата. В Гром рос страх, который она всегда прятала. Она не хотела, чтобы в ней ковырялись и изучали, как подопытную крысу. Не хотела слышать, что с ней что-то не так. Альвина и без всего этого знала, что у нее есть проблемы. Но Альвина не хотела это слушать снова, потому что сейчас все могло быть хуже, чем пару лет назад.       Альвина остановилась перед дверью, скрещивая руки на груди. — Я не пойду. — тихо, но с той самой упрямой твердостью произнесла девчонка       Суворов чуть прищурил глаза, убирая с лица все намеки на улыбку. Турбо на секунду замер, чуть повел бровью и наклонился к ней. — Пойдешь. — коротко отрезал он — Нет. Я передумала. — она подняла голову, встречаясь с чужими колкими глазами напротив — Пойдешь, Гром, сама, — Туркин понизил голос — Как миленькая. Или я тебя лично занесу и будет хуже. — он не угрожал, просто констатировал, что ему не составит труда это сделать       Валера пристально смотрел на искусанные и сжатые губы, на сжатую челюсть. В ее глаза, что при тусклом ощущении были совсем черными. Их пререкания прервал Адидас, решивший, что эти переглядки могут затянуться надолго. Он торопливо и шумно постучал в дверь кабинета и распахнул ее. — Здрасьте, — громко оповестил парень о своем появлении, приваливаясь плечом к двери — Мы пришли, никто по дороге не упал даже. — с довольной ухмылкой продолжил Марат — Даже не знаю радоваться мне или плакать. — с тенью усмешки и усталости ответил мягкий женский голос       И через секунду появилась сама девушка. Наташа была высокой и стройной. Со спокойным выражением лица, но в ее глазах светлых и почти прозрачных, как лед в детских сказках, в глубине жила усталость, что появлялась после бессонных ночей и особо тяжелых случаев в практике, и какое-то напряжение, что было в самой Гром. Она была красивой той правильной красотой, под которой таилось что-то такое, о чем Наташа и сама не подозревала. Кудрявые светлые волосы были стянуты в тугой пучок на затылке. Под белом накрахмаленным халатом виднелся простой вязаный свитер белого цвета с высоким горлом. — Ну что, горе-герой, проходи, — подозвала она Турбо одним кивком головы       Турбо фыркнул, но ничего не сказал. Он подтолкнул Альвину вперед и та на секунду зажмурилась, привыкая к слишком яркому освещению и белым кафельным стенам. В нос ударил резкий запах спирта и медикаментов, от которых хотелось скривиться и задержать дыхание, но Альвина сдержала себя от этого порыва. — Эту тоже надо посмотреть, а то ходит как Кикимора, шугает нормальных людей. — А сам то, тәкәббер тавис. — огрызнулась Альвина       Наташа скосила глаза на девочку. Уголок ее губ слегка дрогнул. Турбо дернулся, тут же оборачиваясь на Альвину, и в его глазах была сложная смесь раздражения и чего-то еще, что Гром не смогла определить, но от этого внутри все замерло. Рудакова лишь выдохнула, едва заметно покачав головой, почти как мать, привыкшая к тому, что дети постоянно лезут, куда не просят и попадают в передряги. И что-то Альвине подсказывало, что это было недалеко от истины. — А это Альвина, — бестактно решил вмешаться Адидас-младший — Она меня гитаре учит. — Ладно, — девушка кивнула в сторону Валеры — Сначала ты, садись. — она мельком кивнула на кушетку, стоящую у стены — Надеюсь, больше никуда не лез? — Не лез, — пробурчал Валера, скидывая куртку на спину стула — Я вообще паинька. — Ага, конечно, если только когда спишь зубами к стенке. — насмешливо подметила Гром — Ты тоже прям котенок, когда дрыхнешь как убитая. — в том же тоне огрызнулся Туркин, бросая на девчонку чуть раздраженный взгляд       Наташа промолчала, закатывая глаза.       Девушка быстро размотала старый бинт, открывая своему взгляду свежую рану. Края были покрасневшими, немного неровными, но главное чистыми без намека на воспаление и осложнение. Наташа обработала рану перекисью, прошлась по краям йодом. Турбо прикрыл глаза, стискивая зубы. Он терпел, не показывая неприязни и боли, хотя все ныло и жгло.       Гром чувствовала себя лишней, будто на сцене забыли убрать декорацию и теперь она мозолила глаза, разрушая всю сцену. Ей хотелось как можно скорее попасть на свежий воздух, где не было бы этого резкого запаха. Но все это въелось в ее одежду и волосы. — С тобой все ясно, — заключила Наташа, заканчивая менять повязку — Заживает нормально, через пару дней можно ходить без бинта, просто обрабатывать. И голову береги, не лезь никуда.       Турбо согласился, кивая. Просто ради приличия и вида. — Ну а теперь твоя очередь, — Рудакова посмотрела на Альвину — Садись.       Гром и с места не двинулась, переводя взгляд с Наташи на кушетку и обратно. Внутри нее все оборвалось, сжалось до дрожи. Кушетка для нее выглядела хуже эшафота. Сесть туда значило признать, что с ней не все в порядке, что ей нужна помощь. А она Гром. Громы всегда справляются сами. Наташа смотрела на нее пристально. И в свете дрожащей люминесцентной лампы кожа отдавала почти серым оттенком. — Гром, если ты сейчас не сядешь сама, то я тебя усажу сам. — бросил Валера, делая шаг к девчонке       Альвина посмотрела в глаза Турбо с хорошо знакомой упрямостью, которая раздражала до зубного скрежета, и заставляла злости клубиться в груди. Вот как эта девчонка могла вызывать желание одновременно ее придушить на месте и спрятать от всех? Гром смотрела на него без страха, с холодком и злостью. И, сука, этот взгляд пробирал до костей своей пронзительностью и тяжестью. Но Турбо не велся на это, он выдерживал ее взгляд. — Пошла и села, — глухо отрезал Турбо — Ты мне не отец, чтобы указывать. — это вышло грубее, чем она планировала — Валера, выйди. — вмешалась Наташа — Марат, ты тоже выйди.       Суворов не стал спорить, лишь пару секунд поколебался, смотря на эту странную пару. Марат вышел, прикрыв за собой двери. — Валера, выйди. — повторила настойчивее Рудакова, смиряя парня недовольным взглядом       Турбо что-то недовольно пробубнил под нос, но вышел. Легче не стало. Альвина осталась с Наташей один на один, и от этого почему-то было страшнее. — Садись, я посмотрю тебя.       Гром села на кушетку и уставилась взглядом в стену перед собой. Наташа внимательно окинула девчонку взглядом от длинных рыжих волос до кроссовок, что явно не подходили для заснеженных улиц.       Все ее действия были без намека на малейшую жалость. Видно, что за практику Наташа видела вещи намного хуже. Ее пальцы теплые с немного огрубевшими подушечками пальцев. Гром молчала, делая вид, что ей все равно на все, что происходит сейчас. Рудакова скользнула по шее, лимфоузлы перекатывались под пальцами. Губы бледные с яркими ранками от постоянных укусов. След на щеке после стычки с Турбо проходил медленно, как и другие синяки на руках и ногах, половина из которых появлялась непонятно как. Внутренняя сторона век бледно-розовая, воспалённые капилляры. Слегка синеватый оттенок под ногтями. Слишком явные сети вен. — В глазах часто темнеет? Головные боли? — почти буднично уточнила Наташа — Бывает. — повела плечом Гром — Кости ломит. Ноги судорогой сводит? — Иногда. — Со сном как? — Пойдет. — не задумываясь бросила Альвина, как что-то заученное       Но сна не было. И это понимали обе. Наташа тяжело вздохнула. Тяжелый случай и то только из-за дерьмового характера девчонки, до которой, чтобы достучаться, нужно иметь характер либо еще хуже, либо упорство. — Раздевайся до пояса и вставай, мне надо тебя послушать.       Альвина замешкалась. Это было одной из последних вещей, которые она хотела делать. Но когда на нее Рудакова посмотрела с требовательным ожиданием, она нехотя стянула с себя свитер с футболкой, оставаясь в простом черном топе на тонких бретельках. Девчонка не была истощена в том смысле, который любили рисовать в телевизионных программах и журнальных статьях. Она не была анорексично худой. Генетика наградила девушку тонкой талией и плавным переходом в округлые широкие бедра, которые она прятала под широкими джинсами и штанами. Выступающие хрупкие ключицы, узкие худые плечи. Острые лопатки были заметны под тонкой кожей. Маленькая аккуратная грудь. И у девчонки могла бы быть хорошая женственная фигура, если снизить нервозность хоть немного и начать лучше ухаживать за собой.       Гром поморщила нос, когда холодная мембрана фонендоскопа коснулась грудной клетки. — Дыши. Глубже.       Но дышать было тяжело, и Альвина ощущала себя запертой в слишком тесной клетке птицей, которая даже крылья не может расправить. Она слишком пыталась контролировать свое дыхание, лишь бы оно было ровным и не сбывалось. Сердце билось рвано, пропуская удары. Слабый едва уловимый хрип в легких. Альвина смотрела куда-то в сторону.       Осмотр, казалось, длился слишком долго. Наташа задавала поверхностные вопросы, пока, не углубляясь туда, где были шипы из едкости и грубости. Гром отвечала сухо. Сон как получится, поесть тоже как выйдет. Нервы постоянно из-за мыслей, которые не затыкались ни на минуту. — Ясно все с тобой, можешь одеваться. — наконец изрекла девушка, отходя к столу, заваленному бумагами и папками — Я и без анализов вижу все признаки нервного истощения, анемии… — Со мной все нормально. Просто сегодня день тяжелый, устала. — перебила Гром       Рудакова на секунду оторвала взгляд от стола, посмотрела на девчонку с какой-то усталостью и снова принялась что-то писать на пожелтевшем листочке. — И который по счету у тебя такой день? Десятый? Сотый? — без издевки уточнила медсестра — Знаешь сколько таких, как ты я тут видела? У тебя организм молодой, пока справляется и работает на энтузиазме, но энтузиазм рано или поздно кончается. Знаешь сколько уже загнулись из-за этого? В лучшем случае неврологичка и таблетки на всю жизнь, чтобы организм поддерживать. В худшем — если где-то свалишься, то тебя могут уже и не откачать.       Альвина сжала пальцами край кушетки, смотря в темное окно с налипшими крупицами снега и хрустальными узорами мороза. Гром и без Наташи все это знала и чувствовала, что всему есть конец. И игнорирование своих же проблем выйдет боком. — Я могла бы выписать тебе сильные антидепрессанты, но где гарантия, что они тебе подойдут и помогут или что ты при первой же истерике не смешаешь их с чем-то? — это было сказано почти цинично со знанием как бывает       Альвина фыркнула зло с легким раздражением. Потому что это очевидно и тупо. Потому что иногда хотелось перестать чувствовать и видеть. Это, сука, задело. И Наташа поняла это. Она хмыкнула без веселья, покачав головой. — Ты сама себя загнала и теперь не можешь выйти из этого состояния, да? — это прозвучало больше утвердительно, нежели вопросительно — Знаешь, что, тебе по-хорошему нужен нормальный невролог, потому что к психиатру ты не пойдешь, это по тебе видно. Я тебе выпишу направление, и еще сдашь анализы. И ты начнешь следить за собой, начнешь спать, нормально есть, потому что если не возьмешься за голову, то следующая остановка будет больничная койка и бесконечные капельницы. — Наташа протянула девчонке несколько листков — Я тебе еще выписала легкие седативные пропьешь курсом по таблетке перед сном и железо также курсом.       Девчонке хотелось сказать, что ей ничего не надо, что с ней все в порядке и она не больная, но в глубине понимала, что это не так. Альвина знала о своих проблемах, помнила старые записи в медицинской карточке, она не хотела возвращаться к этому. Но она понимала, что вечные головные боли не лечатся свежим воздухом. Изматывающая костная усталость не пройдет, если она проспит все восемь часов, потому что спать хотелось всегда. И частые приступы тревоги и паники не исчезнут от медленных глубоких вдохов и выдохов, как и шум в мозгах. — Я не хочу официальных бумажек. — чуть сдавленно и сипло ответила Гром — Речь не о бумажках, а о твоей жизни. Ты сильная, но такие и ломаются без возможности собраться обратно. И знаешь, тебе нужны не только врачи и режим, но и человек, который будет рядом с тобой.       Альвина хотела что-то возразить, но не успела, потому что дверь распахнулась и на пороге возникла фигура Валеры. — Ну, — бросил он грубовато — Долго еще вы тут будете? — парень выглядел нервным — Турбо, — тихо рявкнула Наташа, оборачиваясь на Туркина — Еще раз без стука войдешь, я лично тебе по голове настучу. — она несколько секунд смотрела на него — Закончили, можешь забирать свою.       Гром, не дожидаясь новых комментариев и фраз, подхватила свою куртку и выскользнула в коридор, чуть задевая плечом Валеру. Марат тут же ринулся за этой бестией. — Аль, — Адидас-младший схватил девчонку за плечо, сжимая — Ты чего? — Нормально все. — резко отрезала она, сбрасывая с себя чужую ладонь — Аль, — начал Марат — Не надо. — на выдохе ответила она, качая головой — Не хочу.       Она посмотрела на него влажными глазами, впиваясь ногтями в ладони и переминаясь с ноги на ноги. В глазах пацана не было ни насмешки, ни привычной наглости, лишь какая-то тревожность и почти щенячья печаль. И Альвина от этого взгляда чувствовала себя паршиво и виновато. — Пошли покурим? — тихо предложил Марат — Пошли.       Турбо еще несколько секунд посмотрел на удаляющиеся спины младших. — Че с ней? — бросил он, обращаясь к Рудаковой — Истощение, бессонница, анемия, — перечислила Наташа — Ей нужно есть, спать, пить витамины, не нервничать по мелочи. — Скажи мне то, чего я сам не знаю. — выдохнул Турбо, проводя ладонью по лицу — С ней осторожно надо, бережно, — Наташа внимательно посмотрела на Валеру, заметила, как он прищурил глаза, как напряглись его плечи — Не дави на нее, она тебе не твоя шпана, чтобы строить, девочка и без тебя на пределе. И присматривай за ней, такие имеют свойство пропадать, их просто в один день теряют. — Понял.       И теперь Туркин понял, что попал он точно. Эта рыжая бестия была не просто его проблемой и головной болью, но и ответственностью. Было странно и страшно признать самому себе, что эта рыжая девчонка с кругами под глазами и взглядом будто ее только черти из Ада выпнули, была ему небезразлична. И это было странно, потому что Гром его одновременно раздражала своей упертостью, своими манерами, но и в тот же момент рядом с ней появлялось странное и забытое спокойствие, которое Валера давно забыл.       Он и правда не помнил, когда можно было сидеть рядом с девчонкой и не думать, что ты должен держать образ. Сдерживать себя, чтобы не закатить глаза на очередную историю «Танька дура, а Машка опять со своим поругалась». С Гром всегда нужно быть готовым к тому, что она может сначала нахер послать, а потом прийти со своим «ты особенный, привыкай». И непонятно то ли она это серьезно сказала, то ли опять ядом брызгает. И готовым нужно быть, что она не будет устраивать пустые сцены ревности с истериками, она просто вмажет, что ты будешь ходить с неделю и вспоминать ее, потому что челюсть, сука, будет напоминать тебе каждый раз о том, где и в чем ты был не прав. Но и было в ней что-то почти детское. Сколько бы Альвина не старалась быть дрянью и сукой, мимика выдавала ее всегда, как и глаза. И этот контраст, эти чертовы качели так и манили. — «Пиздец.» — мысленно заключил Турбо, вот вроде взрослый уже, но все равно к качелям тянет, ну бред же, пацанам расскажешь — засмеют ведь       Валера вышел на улицу и тут же скривился от новой волны раздражения. Альвина сидела на бетонном блоке с курткой нараспашку, шарф болтался на шее. Шея голая, ворот свитера не мог ее закрыть. Щеки, покрасневшие от холода, как и костяшки. Шапки не было. Честно, Валера никогда с шапкой ее не видел. В пальцах зажата сигарета. Адидас-младший стоял напротив нее, также с сигаретой в пальцах. Парень что-то рассказывал девчонке, жестикулируя. До Валеры доносились какие-то обрывочные фразы, срывающиеся на насмешливый фальцет. Он ей затирал про драку с прошлой дискотеки в доме культуры. Альвина не сводила глаз с Марата, периодически то закатывая глаза и качая головой с кошачьей полу ухмылкой на губах, то прищуривая глаза и морща нос. — Че совсем уже охренели? — гаркнул с легким рыком Туркин, сокращая расстояние между ними широкими шагами       Суворов на пару секунд побледнел, бросая недокуренную сигарету под ноги и носком кроссовка, зарывая ее в снег. Альвина же только медленно почти как сова склонила голову в бок, наблюдая за Турбо и затягиваясь сигаретой. — Встала. — ровно произнес Турбо, вставая напротив Альвины       Гром и бровь не повела. Она уставилась на него своими большими глазами, не выдавая никаких эмоций, даже въедливое раздражение не мелькнуло во взгляде. И в темноте ее глаза казались темными провалами. Туркин склонил голову, тяжело смотря исподлобья. Альвина нарочито медленно встала и вскинула подбородок. Она поднесла сигарету к губам, но затянуться не успела, потому что Турбо перехватил ее запястье слишком узкое и худое в его широкой и грубой ладони. — Гром, сигарету брось. — это была не просьба — Не хочу. — с тенью недовольства буркнула она       Валера шумно выдохнул через нос, выхватывая из ее пальцев тлевшую сигарету и швыряя ее куда-то в сугроб. — Ты совсем охренел, Турбо? — чуть повысив голос, возмутилась Альвина — Застегнись и шарф нормально замотай.       Гром на какое-то мгновение аж опешила, открывая рот чтобы брякнуть что-то такое, от чего у нормального человека уши загорятся и свернутся в трубочку, но слов не нашлось, потому что от абсурдности она еще не отошла. — Ты решил в моего отца поиграть? — наконец выдала она с возмущенным хрипом — Будь я твоим отцом, я бы тебя.., — начал парень, но не закончил Он бы что? Выпорол? Точно нет. Если у него когда-нибудь появятся дети, то он никогда не поднимет на них руку, даже если они будут такими же пиздопротивными и невыносимыми, как эта рыжая бестия. — Чтобы ты, выпорол? — бросила Альвина, даже не задумываясь, потому что гордость и ощущение независимости сохранить было важнее       Девчонка видела, как Турбо напрягся всем телом. Плечи расправились. Он на секунду закинул голову назад, смотря в ночное небо, затянутое низкими и густыми ледяными тучами. Он мысленно сосчитал до пяти, не помогло. И снова уставился на Альвину.       Слова ударили по самому больному. И Альвина это поняла, и тут же ощутила на коже липкое чувство чего-то отдаленно напоминающего стыд. Ее язык умел бить не хуже ее кулаков. — Валер, я.., — начала Гром — Завали, Гром, — тихо и хрипло рявкнул Турбо, хватая девчонку за локоть и дергая на себя — Застегнись, последний раз повторяю.       Альвина внутренне сжалась, не решаясь поднять глаза вверх. Она смотрела на его шею крепкую и широкую, которую не скрывал ворот свитера. От него веяло табаком, холодом с едва уловимым шлейфом чего-то терпкого и древесного. От него пахло опасностью и злостью. Замерзшие пальцы слушались плохо, она только с третьей попытки смогла попасть и застегнуть молнию. — Вот скажи мне, чего ты такая злая, а? — он не отпускал ее, продолжая сжимать за локоть — А ты? — Альвина подняла на Валеру глаза уставшие с красными сетками капилляров и злые — Я пацан, мне положено. — усмехнулся Турбо — Может мне тоже положено. — без злости огрызнулась Гром — Не положено.       Турбо отпустил ее и сделал шаг назад, засунув руки в карманы. — Тебе откуда знать, что мне положено, а что нет?       Парень ничего не ответил, продолжая смотреть на эту колючую и злую девчонку. «Такие имеют свойство пропадать, их просто в один день теряют.» — слова Наташки неприятно звенели в ушах.       А ее Турбо терять не хотел, потому что он не все узнал про нее. Ему нужно еще столько выяснить, понять, откуда такие берутся. Узнать правду про ее отца. И не дать ей сдохнуть. — Пошли. Трясешься как цуцик.       Не дожидаясь ответа, Турбо развернулся и зашагал подальше от больницы. Альвине хотелось послать его нахер, бросить в спину что-то злое, но все слова застряли в горле. И она не хотела признавать, что он видел какую-то часть ее настоящей. И он не послал после всех ее слов, зачастую насмешливых и едких. Марат все это время стоял рядом, не вмешиваясь. Он просто наблюдал. — Он теперь от тебя не отстанет. — тихо сказал Марат, усмехаясь — Пошли.       И они вдвоем пошли следом за Валерой. Суворов молчал, ему впервые нечего было сказать, и потому что сейчас все слова казались неуместными. Альвина шла, смотря себе под ноги. В голове гудело и сдавливало виски. В носу все еще стоял больничный запах и его хотелось перебить чем угодно. Сердце билось где-то в горле. Она впустила их в свой мир еще дальше. Или это она сама шагнула на их территорию? И Альвина не знала правильно ли это и чем это все закончится.

***

      Турбо привел ее почти на окраину района, где стояли старые неприметные трехэтажки с потрескавшимися стенами и облепленными толстыми сосульками крыши и карнизы. Железная дверь подъезда поддалась тяжело с треском налипшего инея и скрипом ржавых петель. Внутри было почти также холодно, как и снаружи. Пахло грязным бетоном, затхлостью и невероятно воняло чем-то пригоревшим и кошачьей шерстью. Широкая лестница с низкими ступеньками и чугунными перилами местами недосчитывалась прутьев. Стены были исцарапаны аббревиатурами и символами.       Страха не было, но была неловкость, которую Альвина не могла утопить в себе. Турбо поднимался быстро, переступая через несколько ступенек, уже по привычке, и Гром пыталась успеть за ним. Парень иногда поглядывал за спину, убеждаясь, что девчонка идет за ним. — Турбо, — тихо окликнула Альвина, подходя со спины к Туркину — Зима точно не будет против? — она покосилась на входную дверь, обитую темно-коричневым дерматином и номером 27 — Сказал же уже, что нет. — отрезал Валера, не оборачиваясь       Ключ, что он достал до этого из-под входного коврика, щелкнул неприлично громко в темном подъезде, где даже лампочка не спасала, потому что она то ли перегорела, то ли ее опять кто-то свистнул. Он распахнул входную дверь и подтолкнул Гром вперед.       Альвина переступила порог, пытаясь привыкнуть к полной темноте. Турбо шагнул следом, закрывая за собой дверь и щелкая выключателем в прихожей. Девчонка прищурилась, когда свет неприятно ударил по глазам. Валера стянул с себя куртку, повесил на крючок. Кроссовки отставил на коврик в сторону, чтобы растаявший снег не стекал на линолеум. — Раздевайся давай, — кинул он ей, проходя по коридору на кухне и включая там свет — Не стой как неродная.       Гром стянула с себя куртку, повесила ее рядом с курткой Турбо, также отставила кеды в сторону и прошла вслед за Турбо.       Она чувствовала себя в этой обстановке нелепой и чужой, будто на сцене поставили декорацию от другого спектакля и теперь она мозолила глаза, привлекая к себе ненужное внимание. У себя дома она знала каждую скрипучую половицу, каждую царапинку на мебели, а тут был чужой непонятный мир с другими правилами, и Турбо выглядел тут естественно. Альвина села на стул, подтянув ногу к груди и обхватив ее за колено.       Кухня была небольшой. На светлых шкафчиках была наклеена клеенка в синий цветочек. Железная раковина местами с облупившейся краской. Старенькая газовая плита. Стол стоял у окна, за которым большими и тяжелыми хлопьями начал валить снег, налипая на стекло. Деревянная рама местами была заклеена бумажным скотчем и где-то торчали куски ваты. На подоконнике в большом горшке не то драцена, не то фикус. У Альвины с домашними цветами и деревьями было очень хреново. Гортензию от пиона различает и на этом спасибо.       Альвина перевела взгляд на Турбо. Смотрела на его широкую спину. Свитер он с себя стянул и бросил на стуле, оставаясь в простой темно-серой футболке, под которой угадывались мышцы, которые появляются не от постоянных тренировок, а от постоянных драк, разборок и бега. И было странно наблюдать, как этот парень с вечно сбитыми костяшками, которого боялись, и от чьего взгляда скорлупа хотела поджать хвосты, справлялся на кухне. Поставил на конфорку чайник, достал сковородку. — Ты готовить умеешь? — тихо усмехнулась Альвина без привычного сарказма — Нет, — честно ответил он — Но яйца пожарить могу. — Обнадеживает. — усмехнулась она, утыкаясь подбородком в колено Турбо обернулся на девчонку, фыркая. — Смейся, — едва заметно кивнул он — Посмотрю, как ты сверкать будешь, когда я тебе в чай соли кину.       Гром закатила глаза, но губы сами вытянулись в полу ухмылку. В груди, где обычно под ребрами клубилась пустота, ненадолго потеплело, и это было странно, потому что это было ни на что непохоже.       Валера снова вернулся к плите. Альвина прикусила губу, смотря на свое отражение в стекле окна. Она почувствовала влагу на губе и машинально слизнула кровь. Ей было не по себе. Он ведь даже не знал, что связался с майорской дочкой, с ментенком, что по всем понятиям было полное западло и пиздец. Марат, который смотрел на нее со щенячьей преданностью, таскал ей из столовой ватрушки и терпел ее метроном. Он ведь не просто учится у нее гитаре. Он не кинул ее, когда правда про подворотню и «бесхозного чушпана» всплыла. Вова, который мог просто махнуть на нее рукой и забыть, принял ее косяк, пусть и на своих условиях, и принял дружбу с Маратом. И Альвина все больше ощущала себя на минном поле, потому что понимала, что она из пацанского мира не уйдет, живой не уйдет. А за спиной был отец с Анубисом, его уставший тяжелый взгляд, в котором были и злость, и боль, и страх. Смирнов с его вербовкой, слежкой и диктофоном, который валялся в ее шоппере и каждый раз обжигал почти физически, стоило ей его только коснуться. И это был уже полный пиздец, такое точно не простят и не забудут. За такое и загасить могут, как самую последнюю мразь. И кто она после этого? Предательница? Или просто трусиха, которая боится потерять свое место, где ее не оттолкнули, а приняли ее такой какая она есть, с ее блядскими рыжими волосами, скверными повадками и гадким языком? Гром не знала ответ на этот вопрос. — Эй, — хрипловатый голос Турбо вывел ее из мыслей — Ты где? — Тут. — отозвалась она, не отрываясь от окна — Вижу, что не тут. — Думаю.       Туркин не стал расспрашивать. Он видел ее взгляд, видел, как она впивалась пальцами в собственные бедра под тканью джинс. И он видел похожий взгляд у матери после очередной выходки отца, когда она пыталась спрятать синяки под одеждой.       Валера разложил омлет по тарелкам, поставил на стол, следом кружки с горячим чаем и сел напротив. Гром без энтузиазма посмотрела на тарелку перед собой, взяла вилку в руки. Омлет выглядел съедобно, пористый с кусочками помидора, с краю нарезанные ломтики сала. Желудок сжался, напоминая, что в последний раз он видел только молочную кашу, сваренную отцом. Но горло сжималось комом и глотать было трудно. — Ешь. И давай без «не хочу». Наташка сказала, что ты херово ешь и спишь. Так что вилку в зубы и жри, пока я тебя сам не накормил. — Силой? — без веселья усмехнулась девчонка — Если нужно, то с ложечки, как младенца, — ответил он ровно — У тебя спина костлявая, мне не нравится.       Альвина подняла на Турбо недовольный взгляд. — Младенцев из бутылочки кормят. — буркнула она себе под нос — Ты от них недалеко ушла. — с беззлобной насмешкой кивнул Валера       Гром лишь закатила глаза, взяла кружку и сделала небольшой глоток, тут же кривя лицо и дергая носом. — Ты решил чай в компот закатать? — она на мгновение высунула язык, продолжая морщиться от слишком приторного вкуса. Турбо явно сахара не пожалел — Для тебя ничего не жалко. — усмехнулся он, отпивая чай из своей кружки       И Альвина не поняла то ли он это в серьез сказал, то ли в очередной раз подъебнул ее. — Ха-ха, — саркастично фыркнула Альвина — Смешно. — А я не шутил. — серьезно ответил Турбо, Альвина хотела что-то сказать, но он опередил ее — Как ты мне днем сказала «ты особенный»? Вот и ты привыкай, Гром, ты особенная, так что ешь, пока не остыло.       Девчонка фыркнула, но вилку с кусочком омлета поднесла к губам. Омлет был немного пересолен, но она этого даже не заметила, потому что желудок напомнил о себе жалобным урчанием, слишком громким для этой тишины на кухне. Валера услышал этот звук, но ничего не сказал, только тихо хмыкнул, смотря в свою тарелку.       Через время они перебрались в гостиную. Альвина села диван старый, но добротный с деревянными подлокотниками, застеленный красным выцветшим от времени покрывалом со странным узором и бахромой по краям. На стене висел ковер с типичным орнаментом, какой есть в каждой пятой стене. И Альвина за все осознанные годы жизни искренне не понимала зачем вешать этот пылесборник на стену. Ладно на пол кинуть, но тратить силы и нервы, чтобы ровно его прибить к стене было за гранью ее понимания. Напротив стоял шифоньер с сервантом, в котором стояли фотографии в рамках и хрусталь еще со свадьбы родителей Вахита. На полках книги, среди которых были и классика, и какая-то научная литература. На журнальном столике перед диваном стояла пепельница наполовину полная окурков, пару журналов и свежий выпуск газеты. Единственным источником света был торшер, стоящий рядом с креслом.       Альвина села на диван, поджав ноги к груди. Турбо включил телевизор. Он громко щелкнул, зашипел и через пару секунд на экране появилась картинка. Он попереключал каналы и остановился, когда изображение стало слишком ярким, а на экране появился Заяц, как обычно живущий свою лучшую жизнь, и Волк, который пытается его поймать, но постоянно влезает в какую-то жопу. Гром лишь тихо прыснула, сдерживая смех. Серьезно, он включил ей мультики? — А чего ты ржешь? — буркнул Турбо, садясь рядом с ней на диван — Нормальный мультик. — Ты сейчас серьезно? — Альвина приподняла брови и уставилась на Туркина — А почему нет? — закатил глаза он — По телеку одни идиоты, то Ленин лежит в этом своем Мавзолее, то Горбачев со своим пятном на лысине и ебаной перестройкой — тоска зеленая. А тут хоть Волк и Заяц развлекают. — М-да, — протянула она, качая головой — Пиздец, ты интересный человек, Турбо. — Ой, а сама-то, Гром. — насмешливо фыркнул Валера — Смотри лучше, может добрее станешь. А то ходишь вредная и злая, как Дюдюка, тебе только бант на голову повяжи и вылитая Дюдюка Бардидовская.       Альвина шумно вдохнула ртом, садясь на колени на диване вполоборота, и с искренним негодованием и удивлением уставилась на Турбо. Тот смотрел на нее с ухмылкой, откинувшись на спинку дивана и закинув одну из рук на спинку. — А сам? А ты, — она чуть ли не задыхалась своим желанием что-то сказать в ответ. А после ее взгляд на пару секунд зацепился на Волке из «Ну, погоди!» — А ты Волк, такой же злой, лохматый и куришь вечно! — она ткнула пальцем в сторону телевизора, возмущенно смотря на Туркина       Валера смотрел на эту бестию. На ее распущенные рыжие волосы, что спадали на лицо и она постоянно убирала пряди за уши, но те все равно выбивались. На ее покрасневшие щеки и приподнятые брови, от возмущения правая бровь чуть дергалась, как и кончик носа. Он рассмеялся тихо, растягивая губы в широкой улыбке. Совсем искренней и мальчишеской. — Че смешного? — буркнула Гром, сводя брови к переносице и снова подтягивая коленки к груди — Я злой? — чуть осипшим голосом спросил он — Я, рыжая, за тобой смотрю, чтобы ты никуда не влипла, а я еще и злой. — Злой, — фыркнула она, утыкаясь лбом в колени — Но мне нравится.       Туркин хмыкнул, не сводя с нее глаз.       Альвина не помнила в какой момент веки стало слишком трудно открывать. Сначала картинка стала распадаться на прерывистые кадры, потом звук стал глухим и неразборчивым. И в какой момент ее голова оказалась на плечо Турбо она тоже не помнила, просто в какой-то момент ощутила под щекой его вздымающуюся грудь и ровный стук сердца. А после и вовсе ее голова оказалась на его бедре. Она свернулась в клубок, подтягивая колени к себе.       Турбо вначале замер, напрягаясь. Он несколько секунд смотрел на нее. Девчонка прижималась к нему, как бездомный котенок к батарее. Она тихо сопела и иногда вздрагивала во сне. Валера медленно, боясь разбудить ее, убрал прядь волос за ухо, открывая ее лицо. Во сне вся ее гордость и едкость пропали. Одна его рука легла на ее плечо, а вторая зарылась в волосы. Он перебирал длинные пряди, чувствуя их мягкость и небольшую пористость. И хватает же ей терпения жить с такой длиной.       Но где-то внутри покоя не давала внутренняя борьба и злость за самого себя. Все его уличные понятия и принципы кричали про бред всего этого. Про невозможность того, что он делал. Но был и другой факт неоспоримый и физический. Когда его мир сузился до лужи собственной крови и тихого смертельного звона в ушах, эта бестия оказалась рядом. Дрожащими руками от страха и адреналина она запачкалась в его крови, перевязала голову. И сегодня он видел ее страх перед больницей. Она была просто напуганной и потерянной девчонкой, которая пряталась за броней из колючек и сарказма. Гром просто казалась такой независимой, а на деле просто ждала подвоха и удара в спину от каждого второго. Как и сам Валера. И он допустил мысль, что, может, они похожи даже больше, чем оба могут представить себе.       И ведь оба они были просто детьми без нормальной полной семьи. У него был отец, которого он ненавидел и презирал, мать, которую боялся потерять. И не мог подпустить к себе кого-то слишком близко, потому что с детства знал, что предают и делают больно зачастую те, кого ты считаешь близким. А у нее был отец, который вечно пропадал на работе, в погонях за непонятными целями и преступниками, мать, которую она даже не помнила, которая бросила их в детстве с братом. И знание, что мир взрослых разбивает все самое невинное и волшебное.       И их миры могут разбиться еще много раз, потому что они были по разные стороны правил. Но пока это неважно.