Глава XXXVI. «Признание»

Только первые лучи утреннего солнца успели коснуться пыльного паркета комнаты, пробравшись сквозь узкую щель плотных занавесок, как Маринетт, всю ночь просидевшая в полудреме за пустым рабочим столом, подняла воспаленные веки. Просочившийся свет показался ей неестественно ярким и теплым - он был едкой насмешкой, брошенной в лицо. С большей радостью девушка приветствовала бы туманное утро с тяжелым серым небом и промозглым ветром. Ей хотелось, чтобы погода резонировала с состоянием души, отражала то тошнотворное ощущение от жизни и от себя самой. И пусть бы это множило грусть, но вместе с тем помогало бы не чувствовать себя такой до невозможности лишней и одинокой в этом мире, полном ярких красок и надежды на наступающий день, которой давно не осталось в ее груди. Подняв голову со сложенных поверх друг друга рук, Маринетт еще какое-то время сидела, не смея пошевелиться, и прислушивалась к этой удушающей, гнетущей тишине в комнате. Впервые за все время ее геройствования рядом не оказалось маленького, везде следующего за ней существа, которое помогало даже в самые трудные минуты не чувствовать себя одиноко. Тишина. Она пугала, в ней скрывалось что-то безмерно тяжелое и невыносимое, настолько, что Маринетт порывалась уже крикнуть, стукнуть со всей силы кулаком по столу, лишь бы не находиться больше в беззвучном вакууме своей комнаты. Но не успела девушка претворить мысли в действия, как снизу наконец раздались приглушенные шаги и знакомые голоса родителей. Они проснулись. Значит, сейчас половина восьмого, не позже. Чуть погодя зазвучит звон посуды в пекарне, хлопающие двери и телефонные звонки от заказчиков и поставщиков. Рутина, которая оставалась неизменной на протяжении всей жизни, и даже порой в такие же тихие выходные дни раздражала тем, что не позволяла беззаботно предаваться сну, вместо этого вынуждая скорее подниматься и бежать на помощь родителям, сейчас звучала так спасительно. Впервые Маринетт была по-настоящему благодарна родителям за ранний субботний подъем. Непременно захотелось, как в детстве, спрыгнуть с кровати, натянуть теплые тапочки и, сбегая вниз по лестнице, рухнуть в материнские объятия под бодрые зазывания отца к завтраку, который уже начинал распространять по квартире свой сладкий, согревающий аромат. От одних только воспоминаний о прежних беззаботных буднях хотелось разрыдаться, вновь зарыться головой в импровизированную подушку из рук и навеки забыться, лишь бы не проживать эту боль вновь и вновь. Шаги снизу становились все громче, приближаясь к комнате, и Маринетт, вынырнув из удушающего чувства ностальгии, начала прислушиваться, ожидая появления матери - а судя по легкой, почти кошачьей поступи, это была именно мама. Слух не подвел: спустя пару секунд раздался приглушенный стук в дверь. — Входите, — отозвалась девушка, разворачиваясь на компьютерном кресле на 180 градусов. — Доченька, там к тебе пришла Алья, — робко начала Сабин, заглядывая в приоткрытый люк. — Ты не против, если она поднимется? “Так рано”, — пронеслось в голове Маринетт, но, не подав виду, она лишь утвердительно кивнула головой, после чего люк закрылся, а лицо матери исчезло из виду. Алья поднялась почти сразу, на ходу доброжелательно благодаря, со всей присущей ей легкостью и энтузиазмом в голосе, Сабин за гостеприимство в столь ранний час. Но стоило девушке очутиться в комнате за закрытыми дверьми один на один с Маринетт, как и выражение ее лица, и голос, и даже поза претерпели перемены в противоположную сторону: былая веселость и расслабленность ушли, уступив место напряжению и недовольству, сквозившим в каждом слове и каждом взгляде. — Сама объяснишь все или мне начать? — Безо всяких приветствий обратилась Алья, пристально уставившись на осунувшуюся в кресле фигуру подруги. Ни тени удивления, ни беспокойства не отразилось на лице Маринетт, когда она подняла глаза на девушку, рядом с которой безмолвно парили сконфуженные Тикки и Трикс. — Ну? Говори! Не заставляй меня начинать за тебя твои же оправдательные речи. Я нашла письмо Адриану от его отца и теперь все знаю. Не пытайся увиливать, это уже бесполезно. — Что ж, — Маринетт болезненно улыбнулась, поднимая руки в знак капитуляции. — Неудивительно, чего-то подобного я и ожидала от тебя. Но к чему теперь мои объяснения, если тебе все известно. Если интересует что-то конкретное - спрашивай. — Ты так просто об этом говоришь! — не выдерживала невозмутимости подруги Алья. — Но ты вообще думала об Адриане, который все это время живет во лжи и мучается, не подозревая даже, что ему врет его любимая девушка? Он давно изводится от того, что не верит в героизм отца, и вместо того, чтобы рассказать ему правду, ты… — Он уже все знает, — отрезала холодным тоном Маринетт. — Что? О чем знает? Когда? От кого? — Знает правду об отце. Этьен Морель подбросил ему письмо, в котором поделился этой информацией, но уж откуда она у него, мне доподлинно неизвестно. — Чего? Да ты хоть понимаешь, что это значит? Боже, Маринетт… — Алья схватилась за голову и присела на кушетку, оторвав ошалелый взгляд от подруги. — Понимаю. Теперь понимаю. Но уже слишком поздно, как видишь. — Да ничего ты не понимаешь! — Алья, убрав руки от лица, громко шлепнула ладонями по мягкой обивке. — Журналист все это время был сообщником нового Бражника! Почему ты тогда… А-а, это невыносимо… Девушка на время замолчала, переводя дыхание и собираясь с мыслями, а затем уже спокойнее продолжила: — Так, ладно. Адриан знает, что ты Леди Баг? Насколько много ему известно? — Нет, он знает ровно столько, сколько ему поведал Морель и Натали… Я ничего не говорила ему — И ты все это скрывала от меня? Серьезно? — Почти с болью в голосе проговорила Алья, на что Маринетт лишь молча пожала плечами. — А Кот Нуар? Что с ним? Он тоже узнал это? Как? Я ничего не понимаю. — Да, он каким-то образом тоже выведал правду, но не стал предо мной объясняться, так что и об его источниках информации остается лишь гадать. — Тогда в чем проблема, Маринетт? Почему ты не расскажешь правду всему миру? Зачем, к чему вообще была вся эта ложь? — не унималась Алья, закипая все сильнее. — Я хотела защитить Адриана от ужасающей реальности. Я пообещала Габриэлю, что не расскажу правду. И мне стало так жаль Натали, так нестерпимо больно от одной мысли, как будет чувствовать себя Адриан, столкнувшись со всей этой информацией. Я просто не могла иначе! Слышишь! Не могла! — Это не оправдание. Ты снова решила за всех, и даже когда твои ошибки вскрылись, ты не находишь силы воли признаться в них, — брезгливо проговорила Алья, проигнорировав то, как Маринетт на последних словах повысила голос и, сжав губы, задрожала всем телом. — Может и так, — полушепотом холодно бросила девушка. — Так имей совесть, пойди и сегодня же публично признайся, что солгала! Расскажи парижанам всю правду! — Я не могу… Нет, только не сейчас. Я хотела, правда хотела так и поступить, но все зашло так далеко… — А когда? Когда, если не сейчас? — Не знаю! Я не могу! Я просто не могу! — Зрачки Маринетт бешено метались из стороны в сторону, пока она со всей силой сжимала запястье, прижав руки к груди. — Можешь, — холодно и упрямо продолжала наступать Алья. — Позвони на телевидение от лица Леди Баг и запроси прямой репортаж на сегодня же. Уверена, они не откажут. Маринетт ничего не ответила, лишь нервно замотала головой. Она даже не заметила, когда Алья оказалась рядом, присев на корточки у ее кресла и с силой вцепившись пальцами в ее плечи. — Тебе необходимо это сделать, и ты сама это понимаешь, — тяжело выдохнув, мягче заговорила девушка, серьезно вглядываясь во все еще подрагивающие зрачки подруги. — Если признаешься, я поддержу тебя, помогу не потерять лицо и сохранить доверие остальной команды. Но я готова выложиться на максимум и содействовать тебе во всем только в том случае, если ты обо всем расскажешь публично. Если же нет, то я больше не желаю быть ни Реной Руж, ни Скарабеллой, ни кем-то другим. Участвовать в коллективном обмане у меня нет никакого желания. — Алья, ты не можешь поступить так со мной. Снова! — взмолилась Маринетт. — Могу и поступлю. Я протягиваю руку помощи и готова обо всем забыть, остаться с тобой подругами, несмотря на всю твою ложь, и быть рядом до конца, даже если ты примешь в конечном счете решение перестать быть Хранительницей и Леди Баг. Я готова занять твой пост, если ты этого пожелаешь, готова идти на жертвы в ответ. И зависит лишь от тебя - примешь ли ты мою помощь и поддержку или же нет. Алья выпустила плечи Маринетт из пальцев, поднялась с колен и сделала несколько шагов назад, чтобы дать девушке пространство и время подумать, взвесив все за и против. — Это ультиматум и шантаж, да будет тебе известно, — бесцветным тоном проговорила Маринетт, унимая дрожь в теле. — Понимай как хочешь, — развела плечами Алья. — Ну что, какой твой ответ? Сказав это, девушка достала из кармана серьги и протянула их Тикки, которая, покорно приняв талисман, опустила его рядом с Хранительницей на гладкую поверхность стола. Квами не решалась подать голос, выжидающе поглядывая на хозяйку. — Хорошо, — Маринетт потянулась к мирно покоящимся серьгам. — Я сделаю это. — Талисман блеснул в мокрых от пота, покрасневших ладонях девушки и скрылся, когда она тут же сжала их. — Отлично! Тогда звони, — с улыбкой, но сохраняя ту же серьезность в голосе произнесла Алья, протягивая телефон. Маринетт, надев серьги, покорно приняла смартфон и, прочистив горло, приготовилась устно подписывать свой приговор. Пришло время реализовать то, чем она так долго терзалась. Маринетт почему-то была уверена, что когда придет время и она окончательно, безвозвратно придет к тому, чтобы рассказать во всеуслышание правду, внутри будут покой, гармония и решимость. Но тот сгусток чувств, который лежал у нее на душе сейчас, слабо был похож на все это. Потому что на деле сомнения, страх и неуверенность не покидали ее голову ни на секунду, а каждое сказанное слово и набранная цифра телефона отдавались дрожью в теле. От лица Леди Баг Маринетт связалась с крупнейшими телеканалами Парижа и мэрией, коротко, без лишних уточняющих подробностей запросив организовать публичное обращение к горожанам с прямым эфиром на площади Трокадеро сегодня на час дня. И когда все формальности были улажены, она брезгливо, словно что-то неприятное и склизкое, отбросила телефон на другой конец рабочего стола и с мольбой взглянула на Алью. — Ты молодец! Я рада, что ты приняла верное решение, подруга, — девушка одобрительно покачала головой. — До прямого эфира осталось еще несколько часов, так что, пожалуй, мне следует уйти, чтобы оставить тебя наедине со всеми мыслями и дать возможность самостоятельно подготовить речь. — А что потом? — Маринетт поднялась с кресла, заметив, как Алья стремительно направляется к люку. — Я не знаю. Никто не знает. Но обещаю, что когда все закончится, я буду ждать тебя в твоей комнате, чтобы обсудить это. Алья подошла вплотную к растерянной, погруженной в какое-то немое, тревожное раздумье Маринетт и, не спрашивая разрешения, обняла. Объятие было таким крепким, теплым, искренним, как в тот день, когда девушка призналась ей в своей супергеройской личности. Всеми фибрами души Алье хотелось поддержать Маринетт, несмотря на собственную обиду и усталость. И такое душевное, дружеское объятие было единственным, что она могла ей сейчас дать, не погружаясь в очередной раз в пучину нравоучений. — Хорошо, — тихо промолвила Маринетт, мягко отстраняясь. Алья кивнула и, осторожно закрыв за собой люк, удалилась из комнаты. Оставалось не так много времени, и Маринетт, нехотя отведя взгляд от закрытой двери, вернулась в кресло. Ей пришлось сидеть минут десять перед идеально чистым листом, вырванным наугад из какой-то учебной тетради, нервно, без всякого ритма постукивая карандашом по деревянной поверхности стола, прежде чем в голове появилось хотя бы одно целостное, осмысленное предложение. “Я, Леди Баг, ваша героиня, что стоит уже не первый год на страже Парижа” - гласила первая строчка, наскоро записанная неровным почерком наискосок, игнорируя идеально прямые, расчерченные линии тетради. Но дальше, как бы она ни старалась, в голову ничего не шло. Все новые записанные фразы казались избитыми, неискренними и пустыми. И в конечном счете Маринетт ничего не оставалось, как бросить бренные попытки выдавить еще хоть пару внятных строк, понадеявшись на волю случая - на то, что нужные слова сами придут в голову, когда она будет стоять, устремив взгляд на сотни ничего не подозревающих горожан, пришедших посмотреть на это грандиозное разоблачение супергероини, которой они все безропотно доверяли свои жизни. Может, слова и найдутся, может, даже сложатся в хорошую, убедительную речь, но что дальше? Как быть, когда посыплются со всех сторон расспросы, претензии, упреки? Как продолжать смотреть на этот бушующий, стремящийся сбить ее с ног и затоптать народ? Как выстоять и не дать слабину? Нужно будет сразу же оттуда уйти: долго смотреть на это и непонятно чего ждать не выйдет. Дома к моменту, когда речь будет сказана, ее уже будет ждать Алья. Это значит только одно - если все будет совсем плохо и раскола мнений общественности с последующей гражданской войной не получится избежать, значит, придется сделать последний, бесповоротный шаг, к которому Маринетт уже достаточно долго готовится морально - отказаться от роли Хранительницы и Леди Баг, передав все полномочия в полной мере Алье Сезер. Сколько бы она ни прокручивала в голове эти мысли, сколько бы ни пыталась смириться и принять - не получалось. Несмотря на всю боль и разруху в отношениях с близкими людьми, бросать прожитую жизнь, воспоминания и даже этот отвратительно тяжелый груз ответственности, возложенный на нее как на героиню, совершенно не хотелось. Теперь Маринетт понимала в полной мере: быть супергероиней - и дар, принесший ей небывалое количество опыта, воспоминаний, новых знакомств, знаний и навыков, и вместе с тем это проклятие, отнявшее самое дорогое, что может быть - спокойствие и радость от каждого прожитого дня. И как бы то ни было, даже зная все наперед, Маринетт все равно выбрала бы помочь несчастному старику и вновь столкнуться с Тикки, даже если расплатой будет сегодняшнее публичное самосожжение. Жизнь супергероини стоила того, чтобы ее прожить, а надежда на лучший исход стоит того, чтобы его ждать. *** Час дня. Когда на часах сменились цифры, Леди Баг, стоящей у трибуны на площади, послышалось, что где-то вдалеке прогрохотал гром. И так казалась ей абсурдна эта мысль, когда затем она вновь перевела взгляд на идеально чистое, без единого облачка небо. Яркое голубое полотно, на котором в своем невозмутимом молчании покоилось слепящее солнце. Если не сводить глаз с неба, можно было поверить, что сегодня самый обычный, спокойный, светлый день, не предвещающий никакой беды, - даже акуматизация стала бы в такой день настолько неуместной, из ряда вон выходящей, что и думать о ней было бы зря. Все было идеально: погода, воздух, само настроение субботнего Парижа - выходной, о котором только и стоит мечтать. — А теперь передам слово всеми любимой героине Парижа, по воле которой мы все здесь и собрались. Леди Баг, все готово, можете начинать. — Мэр Калин Бюстье после короткой вступительной речи жестом указала на микрофон, подзывая девушку, а сама отошла в сторону, предоставляя право говорить ей. Леди Баг, встав за трибуну, наконец оторвала глаза от неба, еще раз окинула взглядом собравшихся парижан - напряженных, воодушевленных и вместе с тем взволнованных. Ее речь еще не началась, а со всех концов уже слышался шепот, непонятливые переглядки и то искреннее недоумение на лицах. В свое последнее такое публичное заявление Леди Баг поведала городу о победе над Монархом. Так что же будет сейчас? А сейчас Леди Баг разрушит эту идиллию и свою репутацию вместе с ней раз и навсегда, рассказав настоящую правду о том злополучном дне. — Я, Леди Баг, ваша героиня, что стоит уже не первый год на страже Парижа, — бодро, твердо начала Маринетт. — Я - символ вашей надежды и веры в лучший день, та, в кого вы беспрекословно верите, на кого надеетесь и кого любите. На меня равняются ваши дети, на мне держится само существование того мира, в котором мы с вами живем. И сегодня я хочу озвучить то, что вынужденно скрывала от вас, вводя в заблуждение Толпа оживилась пуще прежнего, а отдельные брошенные фразы стало уже совсем легко различить. Переглядываясь, люди шептали, задавая друг другу одни и те же вопросы, пытаясь раньше времени угадать причину обращения Леди Баг: “Что происходит?”, “О чем она говорит?», “Что-то случилось?”, “Это из-за нового суперзлодея?”, “Дело в том журналисте?”. — Все это время я врала вам и поддерживала эту ложь. Но больше так не могу. Пришло время узнать миру настоящую правду о Монархе, которую я исказила до неузнаваемости. — Маринетт поражалась своей ледяной уверенности в голосе: слова лились сами, стройным потоком, словно идеально заученная и неоднократно отрепетированная речь. Тем временем перешептывания становились все активнее, беспокойнее, кто-то начинал ругаться, кричать, не веря собственным ушам и надеясь, что это какой-то неудачный розыгрыш, но большинство людей пока сохраняли самообладание, продолжая напряженно вглядываться в строгую фигуру Леди Баг. — Габриэль Агрест не был героем. — Одной фразой Маринетт закрыла все пути к отступлению, и, сделав лишь короткую секундную паузу, чтобы смириться с этой мыслью, продолжила все с той же уверенностью и непоколебимостью в голосе: — Он и был Монархом все это время. Он не спасал Париж, он и был тем, кто подвергал его опасности, и лишь в последний момент Агрест смог принять свою участь и пожертвовать жизнью ради семьи. Гомон толпы становился невыносимым, поэтому Леди Баг в конечном счете приходилось перекрикивать горожан. Но оттого она не становилась мягче или тревожнее, голос ее не дрожал - наоборот, она со всей строгостью зачитывала свой приговор, не позволяя себе проявить и капли слабины. Расплата за свои грехи должна быть болезненной: только через эту боль наконец можно будет почувствовать настоящее освобождение, считала она. — Я обманывала вас, держала в неведении, думая, что так будет лучше. Но это была ошибка. И это целиком и полностью моя вина: я врала не только простым гражданам, но и своей команде, что стоит расценивать как отягчающее обстоятельство. — Леди Баг прикрыла глаза, втягивая носом свежий воздух, а распахнув их вновь, закончила речь на одном дыхании, сжав руки в кулаки. — Я и только я беру на себя полную ответственность и раскаиваюсь во всем содеянном. И если парижане сочтут меня более неподходящей на роль Леди Баг, я пойму и тут же сложу с себя все полномочия. Спасибо, до свидания! В толпе раздался отчаянный вскрик, за которым последовал шквал ругани, причитаний и мольбы, перемешивающихся с расспросами журналистов, стремительно подлетевших почти вплотную к трибуне. Какофония всех возможных звуков заполонила площадь вместе с полицейскими, мчащимися во весь опор разнимать сцепившихся то тут, то там возбужденных граждан. Леди Баг не стала ни давать комментарии журналистам, ни останавливать бунтующих людей - ничего. Она ускользнула, взмыв красной линией в небо, в тот же момент, когда все это началось. Сейчас у нее была одна цель - скорее добраться до дома, чтобы обсудить с Алей дальнейшие действия, на все остальное не осталось никаких сил. Чтобы не дать себя никому выследить, Маринетт скинула трансформацию в ближайшем укромном месте - в переулке за несколько кварталов от площади Трокадеро, и решила добираться до дома пешком под звуки взрывающегося от неожиданной новости города. Ее руки еще дрожали, когда она достала из кармана печенье, чтобы покормить уставшую, взволнованную Тикки. — Все кончено, — прошептала Маринетт куда-то в пустоту и медленным шагом, не отрывая глаз от залитого ярким дневным солнцем асфальта, направилась обратно в пекарню.