Часть 1

Атриум Министерства Магии встретил Гермиону привычным гулом голосов, звоном каминов и запахом утреннего кофе, который волшебным образом разносился из автоматической кофейни у фонтана. Она любила это место в ранние часы — когда чиновники еще не успели заполнить коридоры, а паркетные полы блестели после ночной уборки. Сегодня ее мантия была темно-синей, почти черной, идеально скроенной по фигуре — узкая талия, чуть расклешенный подол, высокий воротник, расшитый едва заметными серебряными нитями. Гермиона поймала свое отражение в витрине газетного киоска и на мгновение задержала взгляд. Три года назад она бы рассмеялась, если бы ей сказали, что будет носить такое. Три года назад ее волосы напоминали воронье гнездо, а мантии покупались в лавке старых вещей миссис Уизли с мыслью «и так сойдет». Теперь волосы мягкими волнами спадали на плечи — дорогой уход, пара хитрых заклинаний и понимание, что время, потраченное на себя, не украдено у важных дел, а инвестиция в собственное спокойствие. Тело тоже изменилось — ушла подростковая угловатость, появились женственные округлости, которые так удачно подчеркивал покрой мантии. Она поймала на себе одобрительный взгляд молодого аврора у турникетов и чуть приподняла бровь — тот тут же смутился и уставился в свои бумаги. «Хищник», — подумала Гермиона с легкой усмешкой. Так называл ее Кингсли в шутку после особо удачных переговоров. «Ты, Грейнджер, выпускаешь когти, и они даже не понимают, что уже мертвы». Совещание в Отделе магического правопорядка обещало быть тяжелым с самого начала. Гермиона вошла в переговорную за три минуты до начала — ровно столько, чтобы занять свое место во главе длинного дубового стола, разложить пергаменты и бросить взгляд на собравшихся. Четверо мужчин, двое женщин. Средний возраст — за пятьдесят. Среднее выражение лица — снисходительное превосходство. — Мисс Грейнджер, — начал председатель отдела, грузный волшебник с седыми бакенбардами, даже не пытаясь скрыть пренебрежение в голосе. — Мы ознакомились с предложением Министра относительно реформы магического судопроизводства. Должен сказать, оно... амбициозно. — В каком смысле, магистр Хэндфорд? — Гермиона скрестила пальцы на столе, сохраняя на лице вежливый интерес. — В том смысле, что за тысячу лет магического правосудия у нас сложилась определенная система. И менять ее ради... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...ради идей нескольких молодых волшебников, которые не совсем понимают, как устроен мир, было бы опрометчиво. Гермиона почувствовала знакомый холодок в груди — тот самый, что предшествовал атаке. Она медленно выдохнула, считая до пяти, как учил целитель разума. — Магистр Хэндфорд, позвольте уточнить. Вы хотите сказать, что система, при которой судьи не несут ответственности за ошибочные приговоры, а подсудимые не имеют права на адекватную защиту, потому что «так сложилось исторически», — это то, что вы называете «пониманием устройства мира»? — Мисс Грейнджер, я не позволю... — Позвольте закончить, — ее голос оставался ровным, но в нем прорезалась сталь. — Я изучила статистику за последние пятьдесят лет. Тридцать процентов дел, рассмотренных вашим отделом, были обжалованы. Из них пятнадцать процентов приговоров изменены или отменены полностью. Это значит, что каждый седьмой осужденный сидел в Азкабане незаслуженно. Вы называете это «устоявшейся системой»? Я называю это преступной халатностью. В комнате повисла тишина. Хэндфорд побагровел, его бакенбарды, казалось, вздыбились от возмущения. Остальные члены комиссии старательно смотрели в свои бумаги. — Бюджет, — выдавил он наконец. — У нас нет бюджета на такие реформы. — Бюджет, — эхом отозвалась Гермиона, — будет пересмотрен на следующей неделе. И я уверена, что Министр найдет понимание у тех, кто действительно заботится о правосудии, а не о сохранении собственных кресел. Она поднялась, собирая пергаменты. Совещание было окончено. Провалено. Она знала это еще до того, как вошла. Эти старики не сдадут позиции просто так. Но маленькую трещину она сегодня пробила. Завтра еще одну. Послезавтра — еще. Так прогрызают стену мыши, в конце концов обрушивая ее целиком. В коридоре она позволила себе на секунду закрыть глаза и прислониться спиной к прохладному камню. Каблуки впились в ноги, от долгого сидения затекли плечи. Она устала. Боже, как она устала. Кабинет встретил ее привычным уютным беспорядком. Гермиона скинула туфли у порога, прошлепала босиком по теплому деревянному полу и рухнула в кресло. На столе громоздились стопки пергаментов, в центре, как маленький оазис порядка, стояла фотография родителей в маггловской рамке — они махали ей с крыльца своего дома в Австралии, куда они все же вернулись после того, как она сняла заклинание памяти. Рядом — снимок с последнего дня в Хогвартсе: она, Гарри и Рон, обнявшись, смеются чему-то, забытому уже на следующий день. И свежая фотография Джинни в форме сборной — рыжие волосы развеваются на ветру, на лице победная улыбка после очередного матча. На подоконнике цвела орхидея — подарок от Майкла на их третью встречу. «Ты сказала, что любишь цветы, которые требуют заботы», — написал он в записке. Гермиона улыбнулась, вспомнив его смущенное лицо. Майкл Берроуз из Департамента магического урегулирования. Два года вместе. Почти два года. В дверь постучали. — Войдите, — бросила она, на автомате принимая ровную позу. Дверь открылась, и на пороге возник Гарри. Он стоял в дверях, широкоплечий, загорелый, в мантии аврора, которая сидела на нем как влитая — но мятая, словно он спал в ней. Зеленые глаза смотрели настороженно, почти виновато. В руках он мял аврорскую кепку. — Гарри! — Гермиона вскочила, и усталость как рукой сняло. — Ты чего? Она подбежала к нему, обняла крепко, чувствуя знакомый запах его мантии — дым, травы и что-то еще, домашнее, уютное. Гарри обнял в ответ, но как-то скованно, быстро. — Проходи, — она потянула его за рукав. — Случилось что? Джинни в порядке? Рон? — Все в порядке, Герм, правда, — он прошел к дивану, сел, оглядывая кабинет. — У тебя тут уютно. Беспорядок, как в старые добрые. — Это творческий беспорядок, — фыркнула Гермиона, доставая чашки. — Будешь чай? У меня есть «Эрл Грей», настоящий, маггловский. — Давай. Она колдовала над чайником, спиной чувствуя его напряжение. Гарри молчал. Это было не похоже на него — обычно он врывался в кабинет с новостями, вопросами, просьбами о помощи в очередном расследовании. А тут сидел, как на иголках, и рассматривал фотографии на стене. — Как Джинни? — спросила Гермиона, ставя перед ним чашку. — Я слышала, у них важный матч в субботу. — Да, — Гарри оживился. — С «Портсмутскими пронырами». Она говорит, что разорвет их в клочья. Я, если честно, даже не сомневаюсь. — Передавай ей, что я буду болеть. Может, выберемся в субботу? Посидим где-нибудь, я давно не видела... — Герм, — перебил Гарри, и его голос дрогнул. — Я не просто так пришел… Она замерла с чашкой в руках. Посмотрела на него внимательно. Теперь, когда он сидел при свете настольной лампы, она увидела темные круги под глазами, небритость, нервно сжатые на коленях кулаки. — Что случилось? Гарри молчал, глядя в чашку. Чай остывал. — Гарри Поттер, — голос Гермионы стал жестче. — Я знаю тебя много лет. Я вытаскивала твою задницу из сотни передряг. Я закрывала тебя своим телом от проклятий. Говори. Он поднял глаза. В них было столько боли, что у Гермионы сжалось сердце. — Малфой, — выдохнул Гарри. — Драко Малфой. Гермиона почувствовала, как мир вокруг стал ватным. Звуки отдалились, краски поблекли. Она слышала свое дыхание, слишком громкое, и стук сердца, слишком быстрый. — Что с ним? — спросила она, удивляясь ровности своего голоса. — Умер? — Нет, — Гарри покачал головой. — Хуже. Его выпускают. Тишина. Длинная, тягучая, как патока. — Что значит «выпускают»? — переспросила Гермиона медленно, словно проверяя, правильно ли она расслышала слова. — Ему дали десять лет. Прошло только три. — Условно-досрочное, — Гарри говорил быстро, словно хотел выплеснуть все разом. — Визенгамот принял решение вчера. Он будет работать на Министерство. Под моим началом. Мы ловим оставшихся Пожирателей, которые сбежали после битвы. Он знает их, понимаешь? Знает всех, их связи, их убежища. Кингсли считает, что это лучший шанс закрыть дело раз и навсегда. — Кингсли, — эхом повторила Гермиона. — Кингсли знал? — Он был на заседании, — Гарри виновато опустил глаза. — Герм, я пытался. Я говорил, что это неправильно, что есть другие способы, что... — Что я его жена? — перебила она, и в голосе прорезалась сталь. — Ты говорил, что я его жена? — Говорил. — Гарри поднял глаза, встречая ее взгляд. — Кингсли сказал, что это формальность. Что ты сама так считаешь. Что ты живешь своей жизнью, у тебя есть Майкл, и этот брак ничего не значит. Гермиона отвернулась к окну. За стеклом проплывали клочки тумана — лондонское утро нехотя просыпалось. Она смотрела на серое небо и чувствовала, как внутри разворачивается холодная, липкая пустота. — Когда? — спросила она. — Через неделю. Неделя. Семь дней. И он выйдет. — Герм, — Гарри подошел, положил руку на плечо. — Я не дам ему приблизиться к тебе. Клянусь. Он будет работать только со мной. В Министерство будет приносить отчеты в моем присутствии. Ты его даже не увидишь. Она повернулась к нему. Губы растянулись в улыбке — вежливой, спокойной, идеальной. — Все в порядке, Гарри. Правда. Ты же слышал Кингсли — это формальность. Спасибо, что сказал. Гарри смотрел на нее с сомнением. Он знал ее слишком хорошо, чтобы поверить этой улыбке. Но что он мог сказать? Что сделать? — Если что — я рядом, — сказал он тихо. — Всегда. — Я знаю, — Гермиона коснулась его руки. — Иди. Джинни, наверное, заждалась. Когда дверь за ним закрылась, она еще минуту стояла неподвижно. Потом медленно прошла к креслу, села. Посмотрела на фотографию родителей, на снимок с Гарри и Роном, на орхидею от Майкла. Майкл. Нужно ему сказать. Нужно... Она встала, надела туфли, взяла сумку. Вышла из кабинета, не глядя на секретаршу, кивнувшую ей с удивлением — мисс Грейнджер никогда не уходила раньше шести. В камине Атриума она назвала адрес своей квартиры и шагнула в зеленое пламя. Квартира встретила ее тишиной и мягким светом, сочащимся сквозь плотные шторы. Гермиона любила это место — свое убежище, выстраданное и вымеблированное с такой тщательностью, словно от каждой подушки зависела ее жизнь. Здесь были высокие потолки с лепниной, доставшиеся от старых хозяев, и современная маггловская мебель, которую она выбирала сама, без магии, с наслаждением переставляя и передвигая. Книжные стеллажи во всю стену — от пола до потолка, забитые книгами на двух языках. Мягкий диван цвета топленого молока, на котором она засыпала с книгой в руках. Кухня, где она готовила завтраки для Майкла, когда он оставался. Она прошла в спальню, не снимая мантии, не разуваясь. Остановилась у тумбочки. Там, рядом с флаконом успокоительного (доктор сказал: «только в крайнем случае, мисс Грейнджер, только когда совсем невмоготу») и блокнотом с записями к целителю, стояла маленькая рамка. В ней — она и мама, на кухне их старого дома, еще до войны. Мама смеется, запрокинув голову. Она, маленькая, лет десяти, смотрит на маму с обожанием. Гермиона села на кровать. Посмотрела на свое отражение в темном зеркале шкафа — женщина в дорогой мантии, с идеальной прической и пустыми глазами. И рухнула. Прямо так, не раздеваясь, не снимая туфель, она упала на спину и уставилась в потолок. Руки раскинуты, волосы рассыпались по подушке, мантия сбилась, оголив колени. Ей было все равно. Запах. Почему-то первым пришел запах. Старое дерево, пыль веков, и поверх всего — сладковатый, тошнотворный запах крови и озона от заклинаний. Она так ясно почувствовала его, что закашлялась, зажимая рот рукой. И провалилась. Холод. Первое, что она помнила — холод. Мраморный пол Малфой-мэнора леденил колени даже сквозь ткань старых джинсов. Она стояла на коленях, связанная невидимыми путами, и смотрела на носки чужих туфель. В ушах все еще звучал хлопок аппарации — Добби, Крюкохват, Гарри и Рон исчезли, оставив ее одну. Это было правильно. Это был единственный шанс. Она сама закричала, чтобы они уходили, не оглядывались. Но сейчас, стоя на холодном полу в окружении Пожирателей, она позволила себе секундную слабость — мысль о том, как это — быть той, кого бросили. — Итак, — голос Волдеморта сочился ядом, как медленная отрава. — Мой верный Люциус пригласил меня на охоту. А дичь, оказывается, уже ускакала. Краем глаза Гермиона видела Драко. Он также как и она лежал на полу после пыток круциатусом, бледный, вжавшийся в дубовые панели, и смотрел куда-то в пространство. Рядом с ним застыла Нарцисса — прямая, как статуя, с каменным лицом. Люциус, все еще в грязной мантии после пыток, сидел на низкой скамье, сгорбившись, и не поднимал глаз. — Но не вся, — Волдеморт приблизился, и его холодные пальцы коснулись ее подбородка, задирая лицо вверх. — Грязнокровка. Та самая, что вечно путается под ногами. Маленькая помощница Поттера. Она плюнула ему в лицо. Не подумав. Просто рефлекс — страх, ненависть, отчаяние сплелись в одно движение. Слюна попала на бледную щеку, и в следующую секунду мир взорвался болью. Круцио. Она не кричала — не потому что было не больно, а потому что горло свело спазмом. Тело выгнулось, ударилось о пол, забилось в конвульсиях. Красная пелена застила глаза, в ушах зазвенело так, что собственный вой, вырвавшийся наконец, она услышала будто со стороны. Волдеморт смеялся. Этот смех она запомнила навсегда — высокий, холодный, наслаждающийся. — Люциус, — обратился он к скорчившемуся Малфою-старшему, когда пытка прекратилась. — Твой сын не опознал Поттера. Ты знал об этом? Люциус поднял голову. В его глазах метался страх. — Мой лорд, он глупый мальчишка, он растерялся, он... — Он солгал мне, — перебил Волдеморт. — Он посмотрел в лицо Поттеру и сказал, что не узнает его. Мой Пожиратель смерти, наследник древнего рода, покрывает грязнокровку и ее друзей. — Мой лорд, умоляю... — Молчать. Люциус захлебнулся воздухом, когда Круцио ударило и его. Нарцисса рванулась было к мужу, но Беллатриса удержала ее за руку, довольно улыбаясь. Волдеморт прошелся по комнате, шурша мантией, как змея чешуей. Остановился напротив Драко. — Драко, — голос Волдеморта был почти ласковым. — Ты испортил мне охоту. Ты лишил меня удовольствия убить Поттера собственными руками. И ты будешь наказан. Драко молчал. Только сглотнул — так сильно, что кадык дернулся. — Просто убить тебя — слишком мало, — задумчиво продолжал Волдеморт. — Я хочу, чтобы ты страдал. Долго. Каждый день. Всю оставшуюся жизнь. И я знаю, как это сделать. Он указал палочкой на Гермиону, все еще скорчившуюся на полу. — Вы поженитесь. Тишина. Абсолютная, мертвая тишина, в которой было слышно, как потрескивает огонь в камине и как где-то далеко, в другой части поместья, часы бьют полночь. — Что? — голос Люциуса прозвучал как хрип. — Мой лорд, нет... только не это... — Магический брак, — продолжал Волдеморт, не обращая на него внимания. — Нерасторжимый. До самой смерти. Ты, Драко, будешь связан с грязнокровкой навечно. Твой род, твоя кровь, твое имя — все будет осквернено ею. А ты, девочка, — он наклонился к Гермионе, — будешь принадлежать Пожирателю смерти. Будешь носить его имя. И никогда, слышишь, никогда не сможешь от него избавиться. — Нет... — выдохнула Гермиона, но это было даже не слово — просто воздух, выдавленный из легких ужасом. — Нет? — Волдеморт улыбнулся. — У тебя нет выбора, грязнокровка. У него тоже нет. Это мой подарок вам обоим. На всю жизнь. Он взмахнул палочкой, и ее подняло с пола, поставило на колени рядом с Драко. Она впервые за все время оказалась так близко к нему. Он не смотрел на нее. Смотрел прямо перед собой, и в его серых глазах была такая пустота, что становилось страшно. Церемония была короткой. Волдеморт диктовал условия, и магия подчинялась — темная, древняя, не терпящая возражений. Гермиона чувствовала, как что-то обжигает запястья, скручивает внутренности, связывает их невидимыми нитями. Драко стоял рядом на коленях, неподвижный, как статуя. А потом была комната. Их толкнули внутрь, и дверь захлопнулась. Гермиона сползла по стене, не в силах стоять. Драко застыл посреди спальни — огромной, роскошной, с камином, в котором уже пылал огонь, и кроватью под балдахином, такой неправильной, такой чудовищной в этом контексте. — Я не буду, — сказал он вдруг. Голос сел, сорвался. — Я не прикоснусь к тебе. Ни за что. Она подняла на него глаза. В них не было благодарности — только усталость и боль. И где-то глубоко — удивление. Он сопротивлялся? Он, Драко Малфой, который всю жизнь шел по линии отца? — Ты думаешь, я хочу? — прошептала она. Дверь распахнулась. На пороге стоял Волдеморт, а за ним — Беллатриса, ухмыляющаяся, с палочкой наготове. — Я так и знал, — прошипел он. — Непослушный мальчик. Беллатриса, будь добра. — Империо! Заклинание ударило Драко в спину. Гермиона видела, как его тело дернулось, как мышцы свело судорогой — он пытался сопротивляться. В глазах, обращенных к ней, боролись ужас и пустота. «Нет», — читалось в них. «Нет, только не это, только не так...» — Сопротивляйся, мальчик, — Волдеморт наслаждался. — Сопротивляйся, это так забавно. Драко сделал шаг к ней. Потом еще один. Его лицо дергалось, как у марионетки, которой управляет пьяный кукловод. Он пытался остановиться — и не мог. — Пожалуйста, — выдохнула Гермиона, но не знала, к кому обращается. К Драко? К Волдеморту? К Богу? Она была слишком слаба после пыток, чтобы двигаться. Слишком разбита, чтобы сопротивляться. Она даже плакать не могла — слёз не было, только сухость в глазах и звон в ушах. Драко опустился перед ней на колени. Его руки — длинные пальцы, аристократичные, дрожащие — потянулись к ее мантии. В глазах — пустота. Абсолютная, страшная пустота. Он был там и не там одновременно. Кукла. — Прости, — вдруг прошептал он, и это было так неожиданно, так по-человечески, что у нее оборвалось сердце. На секунду в его зрачках мелькнул свет — его собственный, живой, полный такого отчаяния, что хотелось закрыться. А потом Империо накрыло снова, и свет погас. Он сорвал с нее джинсы. Холодный воздух коснулся кожи. Потом нижнее белье — дешевое, не предназначенное для такого. Боль пришла резко, раздирающе. Первый раз, которого не должно было быть. Она не крикнула — только сжала зубы так, что хрустнула эмаль, и отвернулась к окну, за которым была ночь. В стекле отражались тени от камина — чудовищные, пляшущие. Драко двигался механически. Как марионетка. Ни слова, ни вздоха. Только дыхание, чужое и ровное, и его тело, чужое и тяжелое. Она смотрела на портьеру — тяжелую, бархатную, бордовую, с золотыми кистями — и считала кисти. Раз, два, три, четыре... Глубоко внутри, в самой дальней комнатке сознания, она пряталась от того, что происходило здесь и сейчас. Потом, когда все закончилось, Волдеморт снял заклинание. Драко отшатнулся от нее, как от огня. Отполз к стене, вжался спиной в холодный камень. В его глазах появлялось осознание — медленно, как яд, текущий по венам. Он смотрел на нее: на разорванную одежду, на кровь, на свои руки... И его вырвало. Прямо на пол, на дорогой ковер. Гермиона смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости, ни облегчения. Только пустоту. Огромную, выжженную пустоту там, где раньше была она. --- Гермиона моргнула. Она лежала на своей кровати, в своей квартире. За окном светило солнце, по улице ехали машины, где-то лаяла собака. Нормальная жизнь. Ее жизнь. Которую она строила три года. Она медленно села, чувствуя, как затекла шея — она так и не разулась, и туфли оставили следы на покрывале. На тумбочке улыбалась мама. Рядом стоял флакон успокоительного. Гермиона посмотрела на него долгим взглядом и убрала в ящик. — Нет, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Ты не будешь прятаться. Ты справилась тогда. Справишься и сейчас. Она встала, прошла в ванную. Разделась, залезла под горячий душ и стояла там, пока вода не начала остывать. Смотрела, как струи смывают несуществующую грязь, и думала о том, что целитель разума будет недоволен. «Вы делаете успехи, мисс Грейнджер. Вы научились не убегать от воспоминаний, а проживать их. Это важный шаг». Важный шаг к чему? К тому, чтобы встретить его через неделю и не рассыпаться? Она выключила воду, завернулась в полотенце и подошла к зеркалу. Посмотрела на свое отражение — и вдруг усмехнулась. Горько, без веселья. Три года. Три года она обивала пороги Министерства. Три года таскала в Визенгамот кипы пергаментов с доказательствами: принуждение под Непростительными, отсутствие доброй воли, недееспособность сторон в момент заключения союза. Она нашла тринадцать прецедентов за последние двести лет, когда магические браки расторгались по причине принуждения. Тринадцать! Она выучила их наизусть, как молитву. Эксперты по магическому праву разводили руками. Историки магии пожимали плечами. Сам Кингсли, при всех его добрых намерениях, только качал головой: «Гермиона, это магия крови. Темная, древняя. Здесь бессильны даже законы времени». А потом, через полгода отчаяния, она нашла лазейку. Случайно, в старом фолианте из Отдела Тайн, куда ее допустили по работе. Мелким шрифтом, в сноске к главе о магических контрактах, говорилось: «В браках, заключенных под принуждением обязательства супругов могут быть пересмотрены в части...». Она не могла разорвать узы. Но она могла сделать так, чтобы эти узы не управляли ее жизнью. Еще некоторое время ушло на то, чтобы доказать: она имеет право на личную свободу. На свидания. На отношения. На постель. Эксперты скребли в затылках, магические юристы ломали перья, но в итоге прецедент был создан. Гермиона Грейнджер — замужняя женщина, имеющая полное право встречаться и спать с кем угодно. Газеты захлебывались слюной полгода. А Драко... Драко такой привилегии не получил. Волдеморт, составляя контракт, специально прописал пункт о верности только для одной стороны. Гермиона не знала, о чем думал Тот-кого-нельзя-называть, но свои догадки она держала при себе. — Тварь, — прошептала Гермиона своему отражению. — Даже мертвый умудряется гадить. Она провела рукой по зеркалу, стирая запотевший след. — И ты выходишь, — сказала она уже не себе, а ему, где-то там, в камере, которую, наверное, уже освобождают. — И что мне теперь с тобой делать, Малфой? Она закрыла глаза и позволила воде течь по лицу. Муж. Драко Малфой. Человек, которого она боялась и... и не знала как еще. Человек, который три года назад, под Империо, лишил ее девственности, а потом его вырвало от содеянного. Этот человек должен был отсидеть в Азкабане 10 лет (она помнила, каким был Сириус после стольких лет заточения), а потому думала, что тот парень, который издевался над ней в школе, не сможет выжить в этих условиях. Или просто сойдет с ума. Но не сошел. И не умер. И выходит.