Часть 2

Ночь опустилась на Лондон тяжелым бархатным одеялом, приглушив звуки города за окном. Гермиона лежала на спине, уставившись в потолок, и считала трещинки в штукатурке, которые при дневном свете были совершенно незаметны. Она не спала. Знала, что и не уснет. Драко Малфой выходит через неделю. Она не ненавидела его. Эта мысль пришла неожиданно и осталась, требуя осмысления. Гермиона закрыла глаза и попыталась вызвать в себе знакомое с детства чувство — праведный гнев, который так помогал ей в школьных битвах с ним. Не получалось. Вместо этого перед внутренним взором вставали другие картинки. Шестой курс. Она, спрятавшаяся в туалете, и его рыдания над раковиной. Мальчик, которого заставили убивать, и который не смог. Который ломался на глазах у всего Хогвартса, но продолжал носить маску высокомерного ублюдка, потому что другого он просто не умел. Поместье. Он не опознал Гарри. В тот момент, в ужасе и суматохе, он мог выдать их всех одним словом — и не выдал. Не потому что любил их, конечно нет. Просто... просто что-то в нем тогда дрогнуло. Какой-то крошечный осколок совести, оставшийся вопреки всему воспитанию. И та ночь. Гермиона сжалась сильнее, но заставила себя не убегать. Империо. Он сопротивлялся. Она видела это — борьбу в его глазах, судороги мышц, попытки остановиться. Проиграл. Темный Лорд был сильнее. Он не хотел ее. Ни тогда, ни сейчас. Он вообще никогда не хотел ничего, что было связано с ней, кроме как уничтожить или, в лучшие времена, игнорировать. Грязнокровка. Чуждая. Ниже его достоинства. И все же он стал ее первым мужчиной. Гермиона перевернулась на спину и уставилась в потолок, чувствуя, как к глазам подступают слезы — злые, беспомощные. Она запретила им литься. Наплакалась уже. Три года назад. В первые месяцы, когда боль была свежей, а надежды на разрыв брака таяли с каждым отказом Визенгамота. Драко Малфой был тем, кем был — чистокровным аристократом, вскормленным ненавистью ко всему, что представляла она. Он поддерживал режим. Он носил метку. Он презирал таких, как она. Но при этом он был мальчишкой, выросшим в доме, где другие ценности просто не существовали. Мальчишкой, который платил за чужие грехи — грехи отца, грехи тетки, грехи всего их проклятого рода. Десять лет. Ему дали десять лет за то, что он родился в семье Пожирателей и не нашел в себе сил вовремя сбежать. Гарри говорил, что на суде Драко не просил пощады, не оправдывался, не называл имен. Просто стоял и слушал приговор, как стоял у стены в Мэноре — вжавшись в нее, пытаясь стать невидимым. Возможно, его действительно осудили несправедливо. Возможно, будь она судьей, она бы дала ему меньше. Условно. Испытательный срок. Что угодно, только не Азкабан. Но она не была судьей. Она была жертвой. И эта часть ее, иррациональная и раненая, не хотела справедливости для него. Она хотела, чтобы он просто исчез. Испарился. Перестал существовать в ее реальности. Не потому что она желала ему зла. А потому что так у нее была иллюзия нормальной жизни. Но в то же время ей было его жаль. Жаль того мальчишку. Ведь он рос рядом с ней. Да, они не были друзьями. Никогда. Но она никогда бы не пожелала Драко такой судьбы. Гарри в суде выступал в его защиту и в защиту Нарциссы Малфой. Гермиона и Рон тоже. Но все было напрасно. Ей было жаль его. Гермиона села на кровати, обхватила колени руками и уставилась в темноту спальни. За окном проплыл редкий автомобиль, на мгновение осветив потолок желтоватым светом фар. Иллюзия. Красивое слово. Три года она жила в этой иллюзии. Работа, друзья, Майкл, уютная квартира, походы в театр с Джинни, воскресные обеды у Уизли. Никто не смотрел на нее с жалостью. Никто не шептался за спиной. Ну, почти никто. Сплетни утихли, когда она отвоевала право на личную жизнь, и газеты переключились на новые скандалы. Табличка на двери — мисс Гермиона Джин Грейнджер — стоила ей трех месяцев судов с отделом магической регистрации. «Вы миссис Малфой по закону, мисс Грейнджер. Мы не можем позволить вам...» — «Вы можете позволить мне называться так, как я хочу, потому что мое тело, моя жизнь и мое имя принадлежат мне, а не тому, кто сидит в тюрьме!» Она орала так, что стекла дрожали. Выиграла. Конечно, выиграла. Газеты потом долго упражнялись в остроумии: «Грейнджер против Малфоя: битва за фамилию», «Грязнокровка не желает носить имя чистокровных». Ей было плевать. Она победила. И письма. Боже, эти письма. Нарцисса Малфой писала ей часто. Аккуратным, старомодным почерком, на дорогой бумаге с вензелями. Гермиона не вскрыла ни одного. Просто бросала в камин и смотрела, как огонь пожирает вежливые фразы, которые она даже не читала. Ей нечего было сказать этой женщине. Никогда. А теперь он выходит. Иллюзия разбита. Нормальной жизни больше нет. — Что ты скажешь мне, Малфой? — прошептала Гермиона в темноту. — Извинишься? Будешь ненавидеть? Сделаешь вид, что меня не существует? Она не знала ответа. И это было страшнее всего. --- Гермиона не заметила, как провалилась в тревожный сон без сновидений. Проснулась от того, что за окном уже вовсю светило солнце, а будильник надрывался второй раз. Она вскочила, чувствуя себя разбитой, словно и не ложилась. Холодный душ взбодрил ровно настолько, чтобы не уснуть стоя. Макияж — чуть плотнее обычного, чтобы скрыть черные круги под глазами. Волосы — в тугой узел, некогда было укладывать. Мантия — строгая, серая, почти монашеская, под цвет настроения. В Министерстве она появилась за пять минут до начала рабочего дня, надеясь проскочить незамеченной и утопиться в бумагах. Не получилось. Он стоял у дверей ее кабинета, прислонившись плечом к стене и листая какой-то пергамент. Майкл. При виде него у Гермионы кольнуло в груди — не больно, а так, напоминание о том, что в этой жизни есть кто-то, кому она небезразлична. Майкл поднял голову, улыбнулся — и улыбка сползла с его лица, как только он увидел ее. — Господи, Гермиона, — он оттолкнулся от стены и в два шага оказался рядом, взял ее за плечи, вглядываясь в лицо. — Ты чего? Ты больна? Что случилось? Она выдержала его взгляд, чувствуя, как внутри все сжимается от необходимости говорить. Но молчать было нельзя. Он имел право знать. — Пойдем в кабинет, — тихо сказала она, отпирая дверь. — Там поговорим. Кабинет встретил ее привычным уютным беспорядком. Гермиона автоматически скинула туфли, прошлепала к креслу и опустилась в него, жестом приглашая Майкла сесть напротив. — Что случилось? — повторил он, садясь и не сводя с нее встревоженного взгляда. — Малфой выходит, — сказала Гермиона без предисловий. Голос прозвучал ровно, холодно — она очень старалась. — Через неделю. Условно-досрочное. Будет работать на Министерство. Майкл замер. Секунду он просто смотрел на нее, переваривая информацию. Потом его лицо начало меняться — сначала недоверие, потом понимание, потом... злость. — Выходит? — переспросил он, и голос сел. — Ему же десять лет дали! — Дали, — кивнула Гермиона. — Но он нужен Министерству. Знает оставшихся Пожирателей. Гарри будет его курировать. — Гарри! — Майкл вскочил, заметался по кабинету. — Гарри знал? И молчал? — Он сказал вчера. — Вчера! — Майкл резко остановился, повернулся к ней. — И ты молчала всю ночь? Не позвонила, не сказала? Я бы приехал, я бы... — Что бы ты сделал? — устало спросила Гермиона. — Посидел бы со мной? Подержал за руку? Я не хотела, чтобы ты видел меня такой. — Какой? — он снова подошел, опустился перед ней на корточки, взял ее ладони в свои. — Гермиона, какая разница, какой я тебя вижу? Я люблю тебя. Я хочу быть рядом, когда тебе плохо. А ты отгораживаешься, закрываешься... Она молчала, не зная, что ответить. Майкл смотрел на нее, и в его глазах было все: боль, понимание, решимость. — Ты боишься его? — спросил он тихо. — Нет, — ответила Гермиона сразу, и это было правдой. — Я не боюсь его. Я боюсь... всего остального. Что все начнется заново. Газеты, сплетни, взгляды. Что он будет рядом, и я не смогу делать вид, что его не существует. — Он не посмеет к тебе приблизиться, — жестко сказал Майкл. — Майкл, — она коснулась его щеки, останавливая. — Я не думаю, что он придет ко мне. Он меня всегда ненавидел. В школе. А после того, что случилось, думаю, ненавидеть стал еще больше. Он поймал ее руку, прижался губами к ладони. Потом поднялся, рывком поднял ее из кресла и прижал к себе — сильно, собственнически, как будто хотел защитить от всего мира. — Ты не одна, — прошептал он ей в волосы. — Слышишь? Ты не одна. Я с тобой. Что бы ни случилось. Гермиона замерла в его объятиях, чувствуя тепло его тела, биение его сердца, его запах — свежий, чуть сладковатый, такой знакомый. И внутри что-то дрогнуло. Не любовь, нет. Благодарность. Нежность. Чувство, что она не одна в этом безумном мире. Она подняла голову, встретила его взгляд. Майкл смотрел на нее с такой смесью нежности и страсти, что у нее перехватило дыхание. — Гермиона, — выдохнул он и поцеловал ее. Жестко, требовательно, собственнически. Без той осторожности, с которой он обычно к ней прикасался. Словно хотел поставить метку, стереть воспоминания о том, другом, заклеймить ее своей. Гермиона ответила — отчаянно, благодарно, вкладывая в поцелуй всю ту боль и страх, которые копились в ней со вчерашнего дня. Она вцепилась в его плечи, притягивая ближе, чувствуя, как его руки скользят по спине, сминают мантию, прижимают к себе так крепко, что становится трудно дышать. — Я не отдам тебя ему, — прошептал Майкл, отрываясь от ее губ на секунду. — Ни за что. Ты моя. Слышишь? — Слышу, — выдохнула она, и это было как обещание. Они стояли посреди кабинета, среди стопок пергаментов и книг, прижавшись друг к другу, и Гермиона впервые за последние сутки почувствовала, что земля снова у нее под ногами. Что есть опора. Что есть за что держаться. Майкл отстранился первым, провел большим пальцем по ее губам, стирая размазанную помаду, и усмехнулся — той самой ухмылкой, за которую она его полюбила. — Значит, через неделю, — сказал он. — Что ж, встретим как положено. Я буду рядом. — Ты не обязан, — начала она, но он заткнул ей рот поцелуем — легким, быстрым, почти веселым. — Обязан. Потому что я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. Даже с твоим придурочным мужем в придачу. Она фыркнула — невольно, сквозь всю эту драму. Он всегда умел ее рассмешить. Даже в самые темные времена. — Ладно, — сказала она, высвобождаясь из его рук и поправляя мантию. — Иди работай. У меня тут куча дел. Майкл задержался на секунду, всматриваясь в ее лицо — все еще бледное, с темными кругами под глазами, но уже не такое мертвое, как утром. — Вечером я приду к тебе? — спросил он тихо. — Майкл, я… — Гермиона коснулась его руки, не зная, что сказать. — Я подумаю. Иди. Правда. Он кивнул, наклонился, поцеловал ее в лоб — легко, почти невесомо — и вышел. Гермиона опустилась в кресло и позволила себе минуту слабости — закрыла глаза и просто сидела, чувствуя, как внутри понемногу тает лед. --- Гермиона так и сидела в кресле, уставившись в одну точку на стене, когда дверь кабинета распахнулась без стука. — Ну и чего ты здесь сидишь в темноте, как сыч? — голос Джинни ворвался в комнату вместе с потоком света из коридора. — Я тебе уже третий раз звоню, между прочим. Мы договаривались на обед, или твоя драгоценная работа снова... Она замолкла на полуслове, разглядев Гермиону при свете настольной лампы. — Ох, черт, — выдохнула Джинни и через секунду уже стояла рядом, отодвигая стопки пергаментов, чтобы облокотиться бедрами на стол.— Ты уже знаешь. Гарри сказал. Гермиона кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. — Вот же... — Джинни шумно выдохнула, дернула себя за рыжий хвост — привычный жест с детства, когда злилась. — Я ему говорила, что надо было по-другому. Что нельзя вот так, с бухты-барахты. Но ты же знаешь Гарри — он как всегда решил, что сам разберется. — Он хотел как лучше, — тихо сказала Гермиона. — Да плевать я хотела на то, что он хотел! — Джинни вскочила, заметалась по кабинету. — Тут не о его хотелках речь, а о тебе! Ты его жена, черт возьми! Формально, но жена! И он даже не подумал, что, может… — Джинни, — Гермиона поймала ее за руку, останавливая. — Джинни, сядь. Пожалуйста. Джинни замерла, посмотрела на нее — и вдруг обмякла, опустилась на корточки перед креслом, взяла подругу за руки. — Прости, — сказала она тихо. — Я несу чушь. Просто... я злюсь. За тебя злюсь. Ты столько всего пережила, столько выстроила заново, и тут этот... — Он выходит через неделю, — перебила Гермиона, потому что если бы она позволила Джинни закончить мысль, то, наверное, разревелась бы. — Будет работать с Гарри. — Знаю, — Джинни поморщилась. — Гарри уже все уши прожужжал про свои планы, про то, как они будут ловить оставшихся, какой... — она передразнила мужа, смешно надув щеки. — Я ему сказала: «Милый, мне плевать на твои оперативные планы. Меня волнует, что моя лучшая подруга сейчас одна и ей хреново». Гермиона не выдержала — улыбнулась. Джинни умела рассмешить даже в самый поганый момент. — Ты поэтому пришла? — А ты думала? — Джинни фыркнула. — Конечно, поэтому. Собирайся, идем поглощать высоко углеводную пищу. Я заказала столик в том итальянском, где подают пасту размером с мою голову и вино льют рекой. — Джинни, у меня работа... — Работа подождет. А подруга — нет. Вставай, Грейнджер. Приказ. Гермиона посмотрела на нее — рыжие волосы, ярко-зеленые глаза, спортивная фигура, вся — энергия и напор. Джинни Поттер не привыкла, чтобы ей отказывали. — Ладно, — сдалась Гермиона. — Только дай пять минут, я припудрю нос. — Пять минут, — строго сказала Джинни. — Я считаю. Через полчаса они сидели в уютном полумраке ресторанчика, перед ними дымилась паста, а в бокалах плескалось вино. Джинни с наслаждением накручивала спагетти на вилку и стреляла глазами по сторонам. — Смотри, — кивнула она в угол. — Тот тип за столиком у окна уже пять минут пялится на твою грудь. — Джинни! — Что? Я просто констатирую факт. У тебя отличная грудь, между прочим. Раньше, в школе, ты была такой... угловатой, а теперь — загляденье. Майклу повезло. — Джинни! — Гермиона покраснела, хотя за два года дружбы с ней должна была бы уже привыкнуть. — Ладно-ладно, молчу, — Джинни отхлебнула вина и посерьезнела. — Кстати о Майкле. Он знает? — Я утром сказала. — И как он? — Злился. Потом поддержал. Предлагал вечером встретиться, но я отказалась. — Чего? — Джинни аж вилку отложила. — Гермиона, ты дура? У тебя есть мужик, который тебя любит, который готов быть рядом, а ты отказываешься? Да после таких новостей тебе просто необходимо, чтобы кто-то был рядом. В идеале — в постели. — Джинни! — А что «Джинни»? Я серьезно. Лучшее лекарство от стресса — это хороший секс. Проверено на себе. Гарри, кстати, подтвердит. Гермиона закрыла лицо руками. Сквозь пальцы донеслось: — Ты невыносима. — Зато честна, — без тени смущения ответила Джинни. — Слушай, я понимаю, что ты хочешь побыть одна, переварить все. Но одной — оно только хуже. Ты начинаешь себя накручивать, вспоминать, пережевывать одно и то же. А рядом с ним... с Майклом... ты хотя бы на время выключишь голову. Поверь мне. Гермиона опустила руки, посмотрела на подругу. Джинни говорила серьезно, без обычной своей дурашливости. — Я подумаю, — сказала она тихо. — Вот и думай, — Джинни подмигнула. — А пока — давай есть, а то остынет. --- Она позвонила Майклу, когда уже подходила к своей квартире. Вечерний Лондон дышал прохладой, где-то вдалеке выла сирена, пахло дождем и выхлопными газами. — Привет, — сказала она в трубку. — Я передумала. — Что? — не понял он. — Насчет вечера. Если предложение еще в силе... — Я сейчас приеду, — перебил он, и в голосе прорезалась такая радость, что у Гермионы сжалось сердце. — Не надо никуда ехать, — остановила она. — Я лучше сама. Он жил в районе, который она любила — старые дома, тихие улочки, в окнах горит теплый свет. Гермиона трансгрессировала к его подъезду, поднялась пешком на третий этаж и позвонила. Дверь распахнулась мгновенно. Майкл стоял на пороге — домашняя футболка, джинсы, босые ноги. Взволнованный, счастливый, немного растерянный. — Заходи, — посторонился он. Квартира встретила запахом чеснока и трав — явно готовил ужин. Но Гермионе было не до еды. — Майкл, — сказала она, закрывая за собой дверь. — Не надо про ужин. Он замер, обернулся. В глазах — вопрос, надежда, желание. Она шагнула к нему сама. Обхватила ладонями его лицо, притянула к себе и поцеловала — долго, глубоко, отдаваясь этому моменту целиком. Он ответил сразу — жадно, благодарно. Руки легли на талию, прижимая ближе, пальцы зарылись в волосы, распуская тугой узел. Волосы рассыпались по плечам, и Майкл выдохнул в поцелуй что-то одобрительное. — Я скучал, — прошептал он, отрываясь от ее губ на секунду. — Ты даже не представляешь, как. — Представляю, — ответила она и потянула его за футболку вверх. Футболка полетела в угол. Гермиона провела ладонями по его груди — волосы на ощупь жестковатые, кожа горячая. Майкл перехватил ее руки, прижал к себе, впился поцелуем в шею — там, где билась жилка. Она закинула голову, открываясь, позволяя. — В спальню, — выдохнула она. Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила, — и понес через коридор. В спальне было темно, только узкая полоска света от уличного фонаря пробивалась сквозь щель в шторах, рисуя на кровати бледную полосу. Майкл опустил ее на постель, навис сверху. В темноте блестели глаза. — Ты точно хочешь? — спросил он тихо. — Если нет, мы можем просто лежать, говорить... Вместо ответа Гермиона стянула через голову блузку, отбросила ее в сторону. Осталась в одном белье — кружевном, темно-бордовом, том самом, которое она купила месяц назад, думая о нем. — Господи, — выдохнул Майкл. — Ты убить меня решила? — Решила, — усмехнулась она и потянулась к пряжке его ремня. Джинсы полетели следом за футболкой. Майкл навис над ней, покрывая поцелуями шею, ключицы, ложбинку между грудей. Руки его блуждали по телу, сминая кружево, стягивая трусики по бедрам. — Какая же ты... — прошептал он куда-то в живот, целуя дорожку вниз. — Не могу насытиться. Гермиона выгнулась, когда его губы коснулись внутренней стороны бедра. Горячо, влажно, мучительно медленно. Она закусила губу, чтобы не застонать слишком громко, но когда он накрыл ртом самое чувствительное место, сдержаться не смогла. — Майкл... Он поднял голову, в темноте блеснула улыбка. — Нравится? Вместо ответа она схватила его за волосы и потянула вверх, заставляя подняться. — Иди сюда, — потребовала она. Он подчинился. Она чувствовала его вес, его жар, его возбуждение — твердое, горячее, упирающееся в бедро. Раздвинула ноги шире, притягивая ближе. — Ты уверена? — спросил он, замирая. — Если ты сейчас не войдешь в меня, я за себя не отвечаю. Он усмехнулся — и вошел. Медленно, дюйм за дюймом, давая привыкнуть, растянуться. Гермиона застонала в голос — от полноты ощущений, от того, как он заполняет ее, от близости. Майкл замер, давая ей время, и она двинулась сама — подалась бедрами навстречу, принимая глубже. — Черт, — выдохнул он и начал двигаться. Сначала размеренно, глубоко, почти нежно. Потом быстрее, жестче, когда она вцепилась ему в спину и застонала сквозь зубы: «Еще». Он наращивал темп, вколачиваясь в нее, и каждый толчок отдавался в низу живота сладкой тянущей болью. Она сжималась вокруг него, подмахивала бедрами, ловила ритм. В темноте было слышно только дыхание, хлюпанье влажной плоти, сдавленные стоны. — Я сейчас, — выдохнул он, чувствуя, как она напрягается, как начинает пульсировать вокруг него. — Да, — выдохнула она. — Да, вместе... Оргазм накрыл ее волной — горячей, тяжелой, вышибающей мысли. Она закричала, впиваясь ногтями ему в спину, выгибаясь дугой. Майкл дернулся в ней, кончая следом, и рухнул сверху, тяжело дыша. Несколько минут они просто лежали, пытаясь отдышаться. Потом Майкл перекатился на бок, притянул ее к себе, уткнулся носом в волосы. — Ты как? — спросил он хрипло. — Жива, — выдохнула Гермиона. Он поцеловал ее в висок, погладил по спине. — Оставайся, — попросил тихо. — Пожалуйста. Гермиона закрыла глаза. В теле была приятная усталость, голова опустела — ни одной мысли о Малфое, об Азкабане, о предстоящей встрече. Только тепло, только близость, только ровное дыхание рядом. — Останусь, — ответила она. Он удовлетворенно вздохнул, обнял крепче, а через минуту встал и прошел на кухню к недоготовленному ужину. Гермиона еще долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Прислушивалась к себе — к телу, к мыслям, к ощущениям. Малфой выходит через неделю. Но сейчас, здесь, в тепле, в чужих объятиях, это казалось далеким и почти нереальным. Она позволила себе не думать. Просто быть — уставшей, удовлетворенной, живой. Завтра она снова наденет броню. Завтра начнется отсчет последних дней. А сегодня — можно просто спать.